Брат ангела

Амели не знала точно, сколько она просидела на корточках рядом с бездыханным телом, да и не хотела знать. Она в ужасе смотрела на лицо Габриэля Агреста, и до нее никак не доходил тот факт, что Бражник умер. Может, потому, что он и не умер вовсе? Она положила голову на грудь Агреста и попыталась уловить сердцебиение. Но услышала лишь пустоту. Амели не стала бы кричать злорадно и торжествующе, она хотела лишь выдохнуть. Ей не было ни стыдно, ни страшно, ей хотелось лишь наконец осознать, что она избавилась от обидчика своего сына.Что она убила того монстра, которого сама и породила. Вот только облегчения Амели не заслуживала. Над ней кто-то фыркнул, и звук этот показался женщине очень… насмешливым?! Не понимая интонации неизвестного, зашедшего в комнату, она подняла голову, как в замедленной съёмке. А в следующий миг ей захотелось пронзительно завизжать. Вот только визг застрял в горле, почти физически не давая Амели дышать. Потому что перед ней стоял ещё один Габриэль Агрест. — Не ожидал от тебя такого, — оскалившись, Габриэль совершенно не габриэлевским движением присел на корточки напротив Амели и посмотрел на собственный труп. Если в первую секунду у нее в голове все взорвалось, то во вторую женщина уже сосредоточилась на одной-единственной мысли: надо спасаться. Вот Смерть в очередной раз смотрит на нее чужими глазами — и ей надо спастись. Спасти себя, чтобы затем спасти сына. — Эта твоя акума? — хрипло предположила Амели, отползая от мужчины в дальний угол. — Это аммок, или сенти-монстр, — покачал головой Габриэль. Для человека, клона которого только что отравили, он выглядел на редкость расслабленным. Он совсем ее не боялся. Ну конечно, чего ему бояться, с такими-то силами? Он же сотрет её в порошок и глазом не моргнет. Он же Амели не пощадит, как не пощадил ее сына. Как не пощадил собственного сына. — Трясешься, будто осиновый лист. Настоящий убийца должен оставаться хладнокровным, — презрительно процедил Габриэль. Взгляд его оставался невыносимо спокойным. — Теперь ты убьёшь меня? — с внезапным даже для самой себя вызовом поинтересовалась Амели. — А зачем? — поднял брови Габриэль. О, Амели Грэм де Ванили могла бы назвать очень вескую причину, по которой Агресту стоило без сомнений прикончить её. Да вот только прощаться с жизнью она не планировала. Не для того она всегда выбирала себя и сына, чтобы сейчас вот так глупо раскрыться перед тем, кого отчаянно ненавидела. — Тогда что… со мной? — даже хрипеть было все тяжелее. Амели чувствовала, как голосовые связки окутывает лёд, как они отказываются работать. В какое-то мгновение ей сделалось настолько жутко, что она зажмурилась. И подумала: может, стоило все-таки умереть вместо сестры много лет назад? Амели уже думала об этом, но настолько искреннего желания действительно исчезнуть у нее не было ни разу. Сдерживая рвоту, Амели закрыла рот ладонями так плотно, словно задалась приклеить их к своим губам навсегда. — Пока не придумал, — хмыкнул Габриэль. Теперь Амели, кажется, понимала, почему Агрест так легко, в отличие от вечно рефлексирующей неё, совершал свои жестокие деяния. С таким стальным взглядом он мог бы сжечь всю планету, даже не дрогнув. — Мне, если честно, сейчас не до тебя. — Я тебя чуть не убила. — Чуть, — подчеркнул Габриэль, и его губы раскрылись в улыбке, безумию которой позавидовал бы любой маньяк. — Знаешь, зачем я создал своего близнеца? Амели яростно помотала головой — и почувствовала, как новый приступ тошноты подступает к горлу. — Видишь ли, у меня возникла проблема. Сегодня под утро из этого особняка сбежала Натали Санкер, и она прихватила с собой мою Брошь Мотылька. А вот мне приходится довольствоваться её Павлиньей заколкой. Мы, кстати, немного подрались, прежде чем она улизнула, — Габриэль засмеялся, и в смехе этом не было ничего человеческого. — Ну, а сейчас я тренируюсь, как могу. Ее копию создал, свою. Жду, когда в городе появятся акумы от дорогой Натали, — последние два слова мужчина проговорил с таким бешенством и ехидством одновременно, что у Амели побежали по телу мурашки. — Что… — выдавила из себя Ванили. Больше она ничего не смогла сказать — её наконец вырвало. Габриэль лишь брезгливо поморщился, наблюдая за тем, как его несостоявшаяся убийца вытирает подбородок рукавом. И продолжил так невозмутимо, словно внутреннего содержимого Амели на полу не было: — Натали прихватила Брошь и твоего сына заодно. Уж не знаю, зачем, видимо, захотела компании. Забыл сказать, что Феликс в столовой — это тоже очень удачный клон. Ты не отличила аммока от родного сына… Какая плохая мать. Настолько была занята подготовкой моего убийства? Амели закашляла, сдерживая очередной приступ рвоты. — Натали хотела забрать все Камни, но я не позволил. Она украла мою Брошь, но я отнял её Заколку. Она сбежала вместе с Феликсом, но ты у меня, — Габриэль помолчал немного, подбирая слово, — в заложниках. Счёт, насколько объективно я могу судить, пока равный. — Я не понимаю, — прорычала Амели, как загнанный в ловушку звереныш. — С чего вдруг Натали сбегать с моим сыном, если все это время она помогала тебе? Если она знала, что ты мучил Феликса, но не сказала мне? — глаза женщины сделались настолько злыми, что даже Габриэль до нее теперь капельку не дотягивал. Габриэль поднялся на ноги, со странной усмешкой разглядывая свою копию, все так же бездыханно лежащую на полу. — Наверное, Натали наконец осознала, что больше не любит меня.

***

Сейчас все сенти-монстры в особняке молчали и не шевелились. Амели не могла смотреть на них: при одном лишь взгляде на нелюдей, так поразительно похожих на тех, кого она знала и видела каждый день, опять хотелось блевать. — Ты полностью контролируешь их? — Умная Амели, — похвалил Габриэль таким язвительным голосом, что внутренности женщины сжались. — Лучше не связывайся с ними. — Как тебе удалось создать… так много… этих монстров? — Грэм де Ванили поморщилась. — Хороший вопрос, — Габриэль зло, но польщенно улыбнулся. — Я потратил море эмоций и сил, детрансформировался несколько раз, чтобы создать нескольких сентимонстров. — Не много ли тебе будет? — выплюнула Амели. — И почему же ты не отправишь эту свою… хм… армию клонов… на поиски Фели… Натали? — Потому что Натали сама скоро объявится. Хватило ей духу сбежать — хватит и создать акуму. Ведь это лучший способ привлечь к себе внимание супергероев. — Ты не боишься, что герои поймают тебя? — Бояться сейчас нужно только тебе. А вообще приготовься к зрелищу. Амели не хотела ни к чему готовиться. Она просто хотела обнять сына — хотела прижать его к себе больше всего на свете. Её тело болело от одной лишь мысли о том, что Феликс сейчас в лапах сообщницы Бражника, которая по неизвестной причине взбрыкнула. — Габриэль, пожалуйста, не вреди ему, — заговорила она о Феликсе, потому что только сын, как и всегда, имел для неё смысл. — Пожалуйста, пытай меня, используй меня, но больше не трогай его. Я всё сделаю, что угодно, только… — Не падай так стремительно и низко, — Габриэль опять улыбнулся, и если честно, от одной его улыбки хотелось повеситься. — В роли решительной мстительницы ты мне нравилась куда больше. — Как твой клон так удачно тебя сыграл? — Я чувствовал всё, что происходило с ним, и управлял им, и подсказывал нужные слова, — сообщил Агрест так безмятежно, словно и не объяснял тонкостей своего «искусства» своей же недоубийце. — Я могу быть такой же преданной, как твои монстры. Я сделаю всё, я помогу тебе вернуть мою сестру любой ценой, только пощади моего сына, — мигом перевернула разговор Амели. Да, она стремительно падала, он все правильно про нее говорил. Но вообще ради Феликса она и не так падала. — Наверное, сын и правда единственное, что у тебя есть, — задумчиво протянул Габриэль, усаживаясь в кресло своего кабинета так, будто всего-навсего размышлял о погоде. — Как и у тебя, — отреагировала Амели. — Твой сын, Габриэль. Наш светлый, наш добрый Адриан, который сейчас заперся в своей спальне с головной болью и даже не подозревает, что за ужас у нас происходит. Наш Адриан, руками которого ты покалечил… — Не драматизируй, — он отмахнулся от нее, как от мухи, и Амели это покоробило. Нет, пусть он бьёт её, душит, бросает с огромной стороны, унижает снова и снова. Пусть делает с ней невообразимые вещи, только не выказывает этого тупого, мерзкого равнодушия ко всему происходящему. — Твой сын, Габриэль, мы говорим о твоем сыне, — она сложила свои ладони в кулаки, попыталась выглядеть внушительной и грозной, хотя знала, что будет выглядеть только жалко. — Бедный Адриан… Ты слышишь, Габриэль? Это же Адриан, — женщина перешла на шёпот, потому что голосовые связки вновь отказались подчиняться ей. — Сын моей сестры. Малыш, которому я помогла придумать имя. Племянник, чьи первые шаги я видела. Думаешь, мне все равно? Я не хочу, чтобы Адриан страдал, я не хочу, чтобы ты своими преступлениями причинял ему боль. Амели распалялась все больше и больше, ощущая, как телу становится всё больнее, как ноги отказываются её держать. Перед глазами всё кружилось. Она всегда будет виновата перед Адрианом. Она обрекла на смерть одного из его родителей и пыталась убить второго, потому что тот был опасен для окружающих, в первую очередь — для своей семьи, которую и семьёй-то назвать нельзя. Будет справедливо, если Адриан вонзит ей нож прямо в сердце. Вот только никакой справедливости в этом мире на самом деле нет. Амели знала это лучше всех. И пусть она была подлой, двуличной, лицемерной, но… сейчас Амели разрывалась от переживаний не только за Феликса. — Адриан же брат моего сына, — сказала она вслух, заплакав. — Мне не всё равно, Габриэль, услышь меня. Адриан — брат моего чуда. Адриан — брат моего ангела. — Брат ангела… — Габриэль Агрест ухмыльнулся так отвратно, что для Амели это было даже хуже вкуса блевотины во рту. — Без обид, дорогуша, но Феликс на ангела не тянет. Весьма сомнительное для него определение. — Заткнись, — проревела Амели, отступая и прислоняясь спиной к одной из стен кабинета. Сейчас ее страстной мечтой было вжаться в эту стенку, раствориться в ней, стать неприметным кирпичиком. Амели ненавидела свою жизнь. Сейчас она ощущала это особенно остро. — Ну что ж ты так накрутила себя? Давай немного развлечемся. Рассказать тебе побольше о нашей с Натали драке?

***

— Что за цирк? — прошипел Феликс. Санкер прекрасно понимала его раздражение. Этот мальчик пытался понять своего сумасшедшего дядю, как вдруг между ними вклинилась она, сломавшаяся окончательно. Натали, вечно осторожничающая, вдруг пошла напролом. Выпустив очередное бесполезное «перышко» по приказу босса, она внезапно поняла, что уже долгое время варится в собственном гневе, тихом и бессмысленном. Что все ее сомнения исчезли, и на их место пришла беспредельная ярость. Злость на Бражника, точнее, на долгие мучительные годы рядом с ним была настолько внезапной для Габриэля, что он позволил Натали снять с него Брошь. Вот только когда он опомнился, то отнял её Талисман в ответ. Феликс пытался влезть в ту ночную, совершенно неожиданную, неуместную и абсурдную потасовку. Но Габриэль откинул его так лихо, что Феликс улетел чуть ли не в другой конец комнаты. Хорошо, что в особняке не было бед со звукоизоляцией; стены были толстыми, как нигде больше. Ни Амели, ни Адриан шума не услышали. Когда Натали перевоплотилась, подхватила его и куда-то понесла, Феликс еде сдержал истерический смех. Он почувствовал себя несчастной принцессой, которую спасали от злого дракона. Вот только дракон имел право на то, чтобы быть услышанным. Но Феликс не успел дослушать его. Не успел достучаться до него. Теперь же он сидел в какой-то унылой захламленной квартире, которую Натали окрестила «местом, где Габриэль их не сразу найдёт», и слушал женское бормотание. Санкер сложила ладони и выглядела так, словно читала молитву. Но на деле она просто-напросто размышляла вслух, и Феликс не хотел ей мешать. Ему было смешно. Из груди опять рвался наружу истерический смех. В этой комнате они с Натали выглядели особенно жалкими. Женщина, которая смогла дать отпор монстру и сбежать из башни лишь спустя n-ное количество лет, и мальчишка, который так и не решился дать хоть какой-то отпор. Феликс, погрузившись в раздумья, даже и не заметил, как Натали опять трансформировалась. Костюм Мотылька ей совершенно не шёл; по крайней мере, Феликсу казалось, что лицо Натали для такого наряда слишком нежное, женственное. — Может, всё, что нужно дяде на самом деле — лишь немного сострадания? — Феликс, я сочувствовала ему долгие годы, и посмотри, где я теперь, — женщина грустно улыбнулась. — Прячусь после идиотской попытки бунта. — Зачем ты взяла меня с собой? — тихо спросил Феликс. — Моя мама и Адриан… — Он ничего им не сделает. Он будет занят нами. — Зачем ты взяла меня с собой? — упрямо повторил Феликс. — Ты же хотел, чтобы я пошла против него, — Натали сверкнула глазами. — Именно ты недавно намекнул мне, что я бесхребетна. — Я вовсе не… — Теперь осталось решить, что делать. Можно вызвать акуму, привлечь внимание героев и рассказать им настоящую личность Бражника. Феликс вскочил с просевшего дивана так стремительно, что Натали, стоявшая напротив него, отшатнулась. — Ты не можешь этого сделать. — Почему же? — свирепо выплюнула Натали. Феликс посмотрел на эту женщину так внимательно, как не смотрел никогда раньше. Заглянул в красивые голубые глаза, из которых тоска лилась рекой. Натали Санкер имела полное право на гнев и импульсивность. Она слишком долго терпела и надеялась на чудесное исправление Габриэля Агреста. Она была жертвой, причём настолько, что ей, наверное, после всего случившегося неплохо бы обратиться к специалисту. Вопрос был лишь в том, как появились эти разрушительные эмоции? — Не понимаю, откуда у тебя такая решимость, — он даже не заметил, как панибратски перешёл на «ты». Санкер задумчиво наклонила голову вбок. — Я кое-что поняла про себя, Феликс. Все это время я думала, что починила Камень Павлина ценой своей любви к Габриэлю. Вот только это не так. Самым дорогим, что у меня было, оказались не чувства к Агресту. Самое дорогое, что у меня было — это… я сама. Моя личность. Мои качества: смелость, настойчивость, вера в свои силы, а главное, эмоциональная устойчивость. У меня это все забрали в одно мгновение. Я стала… ох, глупое сравнение, но я стала маленькой, заметавшейся из стороны в сторону девчонкой, которая все время надеется, что тиран вдруг превратится в доброго принца. Вот только в нашем мире магия не предвещает ничего доброго, Феликс. Натали шумно выдохнула, переводя дух. Феликс опустил голову, смущаясь своего же вопроса: — Значит, от любви к нему ты сама отказалась? — Да, — просипела Натали. — Выходит, что да. Хватит с меня страданий. — Хочешь поговорить о страданиях? Я вот не хочу, чтобы Адриан… узнал. Он не выдержит… — Феликс, — горько прошептала Санкер. — Адриан заслуживает правды. — Нет, — жестко отрезал Грэм де Ванили. — Мы ничего не скажем Адриану. И ты не отдашь Брошь Мотылька супергероям. — Что?! — Натали, я не позволю тебе сдаться им в руки. Ни как Леди Павлин, ни как… Леди Бражник? Натали села на диван. Теперь она расположилась на неудобной мебели, а Феликс стоял напротив неё и буравил взглядом. — Феликс, спасибо тебе, — впервые на памяти Ванили Натали улыбнулась тепло и искренне. — Мне приятно осознавать, что моя судьба кого-то волнует. Но я слишком долго была правой рукой злодея, чтобы бежать от наказания. — У тебя есть все шансы на нормальную жизнь, — помотал головой Феликс. — И ты просто обязана прожить её на максимум. Ты теперь свободна. Натали, прошу: не подставляй себя. Теперь настала очередь Санкер одаривать Феликса долгим взглядом.

***

— Ты уверен, что хочешь это сделать? Натали нервничала так сильно, что даже начала грызть ногти; такой жест она не позволяла себе ни разу. Впрочем, сейчас обстоятельства и не к таким жестам располагали. — Все будет хорошо, — успокоил ее Феликс. — Я выпущу безобидную акуму, потом герои появятся, я с помощью марионетки приведу их сюда и отдам Брошь. Кстати, а где мы вообще?.. — Это квартира моей давно умершей тети. Досталась в наследство, как единственной племяннице. Тётя любила меня как дочь, своих детей у неё не было. Про квартиру Габриэль не знает, потому что никогда особо не интересовался мой жизнью. Поэтому я и привела тебя сюда. — Мне очень жаль твою тётю, Натали. — А мне очень жаль твоего отца. Они со значением переглянулись. Потом Феликс приколол к груди злосчастный Камень. — Ну хорошо, отдашь ты им Брошь, — дрожащая голосом проговорила Натали. — А дальше что? — А дальше я буду импровизировать. Скажу, что знаю личность Бражника, что у него Талисман Павлина находится, и пусть они бегут к дяде. А ты уезжай отсюда. Так далеко, как только сможешь. — Герои везде смогут меня найти, Феликс. — Верно. Но прежде чем они захотят это сделать, я попытаюсь переубедить их. — Фели… — Я должен сделать хоть что-то, Натали. Хоть что-то мужское и действительно стоящее. Иначе я так всю жизнь и буду считать себя полным ничтожеством, которое не помогло никому из своих близких. Ты долгое время заботилась о моем брате — не идеально, но как могла. Ты мне не чужая. Они снова переглянулись, и Натали чуть не задохнулась от благодарности, волной разлившейся по телу. Перед ней стоял человек, который видел в ней нечто, достойное спасения. Человек, который был готов защитить её, выиграть ей время. Как же сильно она хотела довериться этому человеку. — Ты тоже мне не чужой, Феликс.

***

— Уверен, что справишься? — в сотый раз спросила Санкер. — Мы не можем знать наверняка, как Камень повлияет на тебя, когда ты столкнёшься с негативной эмоцией другого человека. — Я всё смогу. — И все же давай ещё раз… — Натали, мы не спали всю ночь, а за окном светает. Я готов и в сто первый, и в сто второй раз трансформироваться и выпустить бабочку, но ты в сто первый и в сто второй раз поддашься мне без всяких проблем. — Неправда, я сопротивлялась бабочкам, и тебе пришлось попотеть, прежде чем ты смог взять меня под абсолютный контроль. — Но я справился, — заметил Феликс. — Это намного легче, чем мне казалось. Все будет нормально. Не бойся, мне не сорвет крышу, как дяде. Я буду контролировать и акуму, и самого себя. — Все равно не могу просто взять и сбежать, Феликс. Я тебя не брошу, ведь сама фактически вытащила и поставила против Габриэля. Я буду рядом, но в нужный момент спрячусь. Ты уйдёшь с героями, когда они заявятся, а я… покину Париж только в ту минуту, когда Леди Баг на весь город объявит, что Камни Мотылька и Павлина в ее руках. — Это все звучит очень здорово, — пролепетал Феликс, — но я уже еле держусь на ногах, да и ты тоже. Нам нужно поспать хотя бы пару часов. Я не думаю, что нас тут кто-то найдёт. Я не думаю, что дядя вообще будет нас искать. — Он, скорее всего, сейчас ждёт от нас появления акумы, а заодно придумывает какой-то план ответных действий. Надо быть готовыми ко всему… только вот как?

***

— А Натали постаралась на славу, — хмыкнул Габриэль Агрест, любуясь на экран ноутбука. — Имя, конечно, у марионетки банальное, но она сама очень даже впечатляющая. — Может, возьмёшь уроки у нее? Как правильно захватывать людей. Твои-то акумы никогда задачу не выполняют, — не удержалась от колкости Амели. Она поерзала на стуле, на который Габриэль усадил её силой, и устало потерла виски. Ее психика оказалась сильнее, чем она могла предположить: истерика отступила, Амели смогла взять себя в руки и даже что-то отвечать Габриэлю.  — Знаешь, я почти уверена, что мой сын и эта твоя Натали сделают всё красиво. Скажут Правде найти тебя и выдать твой ужасный секрет всему городу. — Ты всегда ожидаешь от Феликса больше, чем он есть на самом деле. — Ох, дядя года заговорил, — скорчила гримасу Амели. — Ох, тётушка года кривит губы. Ты не придумала ничего лучше, чем обрадовать племянника моим трупом. — Когда Адриан узнает, какое ты чудовище, он, возможно, одобрит мои действия, — проскрежетала зубами женщина. — Что бы я ни делал, Адриан не пойдёт против меня. Что бы я ни делал, Адриан примет меня. Ему не хватит духу долго злиться или ненавидеть меня. Габриэль Агрест и подозревать не мог, что уже через несколько минут Правда любезно покажет ему самое жёсткое опровержение этих слов.

***

— Точнее, я не советую лезть в мою голову, Бражник. Я знаю секрет, который тебя уничтожит. Маринетт, в панике выбежавшая к Нуару и Правде после рокового разговора с Тикки, испугалась собственных слов прежде, чем успела выговорить их. На неё в немом ужасе взирал Кот Нуар, и его изумрудные глаза еще никогда не были такими огромными. На неё глядел Адриан, и девушка ощутила неистовый стук сердца где-то в горле. Нет, она не может, не может, не может вынести всё это. Не может. Но должна. Она хотела отвести взгляд от своего Котёнка, правда. Вот только не смотреть на него было тяжёлей, чем смотреть. Ведь когда Маринетт ловила нуаровский растерянный взор, то приходила в чувство. Она держалась, чтобы не потерять сознание от навалившихся кошмаров, и вспоминала, ради чего это всё терпит. Габриэль Агрест оказался Бражником, дьяволом во плоти. Заклятым врагом, разделившим всю ее жизнь на «до» и «после» получения Шкатулки. Человеком, который ради каких-то своих больных желаний был готов акуманизировать сына и прибить племянника. В тот день, когда этот сумасшедший по известной ему одной прихоти раскрыл свой секрет перед Дюпен-Чен, Тикки стёрла Маринетт, Габриэлю (а заодно, похоже, и его квами, хотя в этом моменте Маринетт так и не разобралась) память, чтобы подопечная не сошла с ума. Тикки хотела отдать Кота прямо в лапы отца, чтобы Маринетт наверняка уцелела и выжила. Тикки была готова предать Нуара, но Маринетт — никогда. И если сейчас Маринетт решит разоблачить Бражника на глазах всего города, это будет сродни предательству. Ведь Адриан Агрест автоматически станет сыном злодея и никем больше. Люди жестоки. Но какими быть жестокими они ни были, Маринетт всегда считала, что люди достойны спасения. И сейчас, думая о том, как же спасти людей, Маринетт с ужасом осознала: разоблаченный Бражник может со злости натворить каких угодно дел. Наслать несколько акум сразу (ему не впервой). Угрожать тем, кого Маринетт знала и любила. Рвать и метать, крушить, поджигать и ломать… Ненависть и отчаяние больше не застилали девушке глаза. Маринетт понимала, что ее выпад был настолько глупым и эмоциональным, что даже акуманизированная Алья стояла и недоверчиво посмеивалась над ней. Наверное, решила, что Маринетт просто все придумала, чтобы отвлечь на себя внимание от Черного Кота. Что ж, значит, такой легенды и нужно придерживаться. — Ну-ну, выкладывай свой секрет, — Алья небрежно помахала Дюпен-Чен рукой, рассматривая ее с интересом и даже любопытством. — Маринетт, ты что творишь? — просипел Кот. Он сжимал свое оружие воинственно, как копье, и выглядел так, словно в любой момент был готов к удару. Вот только Маринетт знала, что к такому удару, как её признание, Адриан не может быть готовым. Если она раскроет Габриэля Агреста перед всей столицей, Нуару может просто не хватить сил, чтобы это пережить. — Ну ладно, — Правда вдруг пожала плечами и оскалилась. — Может, тогда расскажешь мне, кого из братьев все-таки любишь? Знаешь, все лето наблюдала за тобой и не понимала… То, что Алья хотела правды про чувства Маринетт, было логичным и предсказуемым. Но то, что именно в такое русло Габриэль Агрест перенаправил мысли своей марионетки после того, как Маринетт ему практически угрожала, казалось странным. Неужели Габриэль действительно не воспринимал ее всерьёз? Что ж, от этого проигрывает только он. Маринетт на секунду зажмурилась. Что делать? Мозг отказывался работать и вообще предлагал упасть в обморок. А сердце… сердце подсказывало лишь одно. Думать об Адриане. — Нет! — внезапно заорал Нуар, выдергивая Маринетт из невеселых мыслей. Однако его остолбеневшее от ужаса тело не успело среагировать на очередной треклятый луч. Когда сгусток энергии направлялся к ней, Маринетт уже знала о последствиях. Но она знала и также, как защитить свой мозг. Как контролировать свой разум. Как не выдать самого главного… — Посмотрим, что в твоей голове, девочка моя, — победно пропела Алья. — Какие сокровенные моменты ты прячешь от меня? Маринетт схватилась руками за голову, вопя так, что её голос заглушил всё вокруг. Бороться с Бражником было больно, впрочем, как и всегда. Но она прекрасно понимала, что нужно делать, и это придавало ей уверенности. Маринетт знала, как выкрутиться. Знала, что показать Габриэлю Агресту. В голове появилось воспоминание. Оно яркой картинкой вырвалось наружу и поднялось огромным экраном над улицей. И теперь весь Париж видел, что творится в голове Маринетт. — Адриан? Пока настоящая Маринетт тёрла виски, Маринетт из воспоминания брела от палаты к палате, то и дело безучастно поворачивая головы на поругивающих её медсестер. Пока настоящая Маринетт смотрела на побелевшего Нуара и сквозь боль просила его не вмешиваться, Маринетт из воспоминания тщетно искала глазами Агреста и плутала в сложных больничных коридорах. — Маринетт? Правда усмехнулась, когда в воспоминании появился Адриан. Он застыл, глядя на девушку, и двое долго-долго молчали. Правда пренебрежительно фыркнула, и тогда фигуры из воспоминания заговорили. — Что ты тут делаешь? — пробормотала Маринетт. — Ничего, — тихо ответил Адриан. — Можешь врать кому угодно, но не мне, — Маринетт в три шага пересекла разделяющее их пространство и встряхнула Адриана за запястья. — Прячешься тут от всех, и… и я боюсь, что ты вколешь себе какую-нибудь гадость, — дрощажим голосом призналась она. Прежде чем Адриан успел выдохнуть хотя бы слово, Маринетт начала рыдать. Обыкновенная истерика: в ней не было ничего, заслуживающего внимания или сочувствия. По крайней мере, так думала Правда, опять фыркнувшая. Пока настоящая Маринетт опускалась на колени, все еще контролируя свой разум, её копия прижималась к Адриану, чтобы тот как можно дольше гладил её по волосам и успокаивал. Вот только Маринетт от его манипуляций становилось лишь грустнее, а Правде — лишь смешнее. — А-а-а-дриан, — проревела Маринетт в грудь юноше. — Мне показалось, у тебя шприц… и… понимаешь, если что-то случится еще и с тобой, Адриан, я… я т-точно свихнусь. Я просто… — Маринетт, мне хватило успокоительных, поверь, — осторожно вымолвил Агрест. — Вкалывать что-то ещё я бы не стал, ведь это малодушие. Я должен оставаться в сознании и проживать всю ту боль, которую заслужил. У меня нет права бежать от этого. Правда задрала бровь и вновь засмеялась. Кот Нуар не выдержал: — Тебя забавляют чужие страдания? Акуматизированная не обратила на него никакого внимания. Воспоминание тем временем продолжалось: плечи Маринетт вздрагивали, Адриан же за что-то просил прощения у девушки. Его голос срывался то на шёпот, то почти на крик. — Маринетт, прости меня, — еще никто не умолял ее так отчаянно, не просил так яростно. — Ты ни в чем не виноват. Хватит себя винить. Адриан взял лицо Маринетт в свои руки и заглянул в голубые глаза. По его щекам побежали слёзы, и Правда, нарочито зевнув, громко прокомментировала: — По закону жанра герои сейчас должны поцеловаться. — Нет! Нет! — прорычала Маринетт, вдруг находя в себе силы встать на ноги. — Иди дальше, дорогая Алья, и посмотри всё. Кот бросился к Маринетт, когда она снова чуть не упала на колени; девушка сжала его локоть, но шёпотом попросила не трогать Алью. — Верь мне, — одними губами попросила Леди без маски. Нуару оставалось только повиноваться: другого плана у него все равно не было. Воспоминание становилось ярче, больше. Казалось, что оно заполняет собой все пространство. — Я не хочу быть человеком, из-за которого ты страдаешь, — выдохнул Адриан. — Никогда не хотел этого. Потому что ты особенная. Ты всегда будешь особенным человеком в моей жизни, Маринетт. Прости меня за Феликса. Дюпен-Чен на несколько мгновений потеряла дар речи, а потом вихрем вырвалась из его рук. — Не говори так, Адриан, — Маринетт горько улыбнулась, делая шаг назад. — И хватит уже просить у меня прощения. Я хочу сказать… ты имеешь право чувствовать что угодно. Даже вину. Но я… для меня ты всегда будешь хорошим. — Я ненавижу Бражника, — Адриан засмеялся так внезапно, что Маринетт вздрогнула. — Я бы всё отдал, чтобы уничтожить его, чтобы придушить… — Адриан! —… своими же руками. Да, Маринетт, да! — юноша засмеялся еще громче, а вот наблюдающася за ним Правда притихла. — Я хочу, чтобы он страдал. Чтобы моя боль была лишь сотой частью его боли. В следующую секунду воспоминание окрасилось чёрным — наверное, такой же оттенок имела и боль Адриана, которую сейчас видел и испытывал весь город. А затем появилась новая картинка, сочная, многоцветная. — Простите, мадемуазель, но Вам сюда нельзя. Маринетт из нового воспоминания посмотрела на девушку за стойкой с непониманием. Она уже не в первый раз пришла навестить Феликса. Что значит «нельзя»? — Месье Агрест попросил впускать к своему племяннику только родственников. Сказал, что к нему в палату слишком часто заявляются «чужие люди». — Но… — Мадемуазель, не надо спорить, пожалуйста. Уходите. Девушка сказала это ровным и вежливым голосом, но лицо оскорбленной Маринетт исказилось. Она отошла на несколько шагов от стойки и без сил опустилась на диванчик в холле. Нормальная Дюпен-Чен уже бы лихорадочно соображала, как обхитрить персонал и пролезть в палату. Но сейчас Маринетт было очень трудно назвать человеком в норме. Рядом с девушкой металась группа медбратьев. Карета скорой помощи привезла мужчину, раненого, кажется, в пьяной драке. Мужчине кто-то вогнал нож прямо в бок, но он хохотал и зачем-то указывал рукой на потолок. Маринетт бессильно смотрела на творящееся безумие несколько секунд, и весь город успел проникнуться ее тоской. Не считая ехидно улыбающейся Правды, конечно. — Маринетт? В воспоминании появился Адриан. Юноша был белее мертвеца, а под глазами у него появились темные мешки — настолько большие, что в них, наверное, можно было что-нибудь спрятать. — Почему ты тут сидишь? — спросил Агрест вместо приветствия. Он присел перед подругой на корточки и заглянул ей в глаза. Маринетт безмолвно порадовалась, что этот взгляд больше не имеет над ней власти, и её радость передалась каждому парижанину, который сейчас наблюдал за происходящим, затаив дыхание. Вертолёты с журналистами уже давно окружили Правду, транслируя ее действия по всем каналам, однако злодейку это ни капли не волновало. Напротив, она как будто хотела, чтобы каждый перенял эмоции, которые раньше испытывала Маринетт, и захлебнулся в них. — Почему ты не у Феликса? К нему не пускают? — забеспокоился тем временем Адриан, и Маринетт закусила губу, не зная, как ответить. А потом сказала как есть: — Меня не пускают к Феликсу, потому что я не его родственник. — Не понимаю, — нервно усмехнулся Адриан. Он подбежал к стойке регистратуры так стремительно, что Маринетт не успела опомниться. Адриан стал препираться с девушкой, которая не пустила Дюпен-Чен пару минут назад, и до Маринетт отчётливо донесся весь их разговор. — Месье Агрест запретил? Вот оно как. Но я думаю, его запрет не имеет никакой силы… Ох, мадам. Прошу, не забывайте: я тоже месье Агрест. И я снимаю запрет отца, так что пропустите нас. Адриан молча взял Дюпен-Чен за руку, потому что девушка отказывалась шевелиться сама, и повел ее по коридору. Для Маринетт его заступничество было мучительным: в тот момент она чувствовала себя виноватой, и теперь это знала вся столица. — Адриан, не стоило… Месье Агрест же ясно выразился… Я н-не хочу портить твои отношения с отцом. — Маринетт, — парень произнёс её имя с такой горечью, что у девушки внутри все перевернулось. — Как можно испортить то, что уже безнадёжно испорчено? — Адриан… — Поцапаться с медперсоналом — это меньшее, что я могу для тебя сделать. — Ты мне ничего не должен. — А вот это глубокое заблуждение, — безрадостно улыбнулся Агрест. — Хватит драматизировать. Мы должны жить дальше. С Феликсом все будет в порядке. Я поставлю Ванильку на ноги, никуда он от меня не денется! Ну а ты, Адриан… скажи, откуда такие большие круги под глазами? — Это тайна века, — попытался отшутиться юноша. Но Маринетт нахмурилась и повернула Адриана к себе лицом. Она беспокоилась за него настолько, что у нее дрожали руки — сейчас каждый парижанин видел это и мог посмеяться над этим. Но настоящая Маринетт все еще хваталась за Кота Нуара и больше не боялась, что над ее чувствами кто-то посмеётся. Со странной улыбкой девушка смотрела на собственное воспоминание, откуда ее прошлая версия вещала: — Пожалуйста, скажи мне, что ты хоть немного спишь. Адриан, зачем ты себя так истязаешь? Сколько раз мне сказать, что ты не вино… — Это мой личный кошмар, Маринетт, и я должен его прожить, — резко выдал Адриан. Не прошло и пары секунд, как он смягчился: — Я знаю, что с Феликсом все будет в порядке. Но мне нужно больше времени, чтобы до конца осознать и принять случившееся. Не волнуйся за меня, я справлюсь. — Тебе не обязательно справляться с этим в одиночку. — Есть кошмары, которые с близкими не делят, — покачал головой Адриан. Он ждал, что сейчас Маринетт начнёт спорить, но она вдруг тихо согласилась: — Ты прав, у каждого есть такие кошмары. Париж чуть не задохнулся от страха, который по неизвестной причине испытала девушка в тот момент; кажется, соглашаясь с Адрианом, Маринетт думала о чем-то поистине ужасном. — Маринетт, теперь мы всегда будем приходить к Феликсу вместе. Если ты будешь со мной, никто и не подумает преграждать тебе путь к палате. Адриан и Маринетт пошли дальше по коридору, и парень выглядел грозным; похоже, он не врал, когда говорил, что Маринетт для него — особенный человек. Всем своим видом Агрест показывал, что никому не позволит причинять Маринетт боль или расстраивать ее. — Даже если мы чего-то не знаем друг о друге, — внезапно и спокойно заговорил юноша, — это не проблема. Это не умаляет твоей ценности в моих глазах. Я дорожу тобой. — Как другом? Адриан промолчал, и картинка исчезла. Пришло очередное воспоминание, удивительно солнечное; каждый парижанин вдруг ощутил тепло. — Как приятно, что ты решила посетить мою скромную обитель, — Адриан Агрест высунулся из собственной ванны. Виднелась только голова, которую парень яростно вытирал полотенцем. — Проходи, пожалуйста. Я почти собрался, сейчас пойдём к Феликсу. — Месье Агрест чуть не испепелил меня взглядом, когда я пришла, — со смешком сообщила Маринетт. — Мы немного поругались с ним, зато теперь никто не помешает тебе навещать Фела. Впрочем, на всякий случай все равно будем ходить вместе, — громко ответил Адриан и вышел к «гостье». Одетый, чистенький, разве что волосы еще не высохли. Весь город сейчас видел глазами Маринетт, как же Адриану идет мокрая укладка, и испытывал ту странную нежность в груди, что тогда чувствовала девушка. — Не стоило ругаться с отцом, Адр… — Брось, я так горжусь тем, что высказал все отцу, что сегодня даже не кидал дротики в Бражника. Уж больно хорошее настроение. — Дротики? Что? — глаза Маринетт стали идеально круглыми, и Адриан без лишних слов повел подругу на второй этаж комнаты. Оказалось, что там, среди книг, юноша прячет небольшой плакатик. — Это портрет Бражника, — изумленно констатировала Маринетт, когда Адриан вручил ей плакат прямо в руки. — Тренируюсь на нем в дартс иногда. Ну, когда скучно, — как можно небрежнее выдал Адриан. Вот только Маринетт он провести не мог. — Или когда не спится? — Нет, вовсе нет, то есть… — Всё-всё. Молчу, не лезу. Это же твой личный кошмар. В голосе Маринетт не было обиды: она безоговорочно понимала Адриана. — Если ты захочешь поделиться, я рядом… я всегда рядом. Но я не давлю на тебя, — девушка ободряюще сжала его плечо. От неё исходили такие волны уверенности, что даже Правда на это раз хмыкнула не с презрением, а скорее с невольным уважением. — Хочешь тоже стать мастером дартс? — неожиданно усмехнулся Агрест. — Записываешь меня в клуб Молененавистников? — пошутила Маринетт. — Если честно, то я с радостью, — уже серьёзней добавила она. Друзья спустились вниз, повесили портрет на одну из стен и стали по очереди кидать дротики. Маринетт чуть не взвизгнула, когда попала злодею прямо в глаз, а Адриан театрально схватился за сердце, делая вид, что сокрушен её победой. Они засмеялись звонко и даже с вызовом, словно Бражник сейчас стоял и подслушивал их под дверью. Они сражались со своим гневом на Мотылька, как могли: прибегали к юмору и позволяли себе чуть-чуть дурачиться. И ни один парижанин не мог осудить их за это. Правда попыталась направить свой черный луч «глубже» в Маринетт, словно была недовольна теми моментами, которые уже успела выудить на поверхность. Однако Маринетт держалась. Нуар крепко обнимал ее, и девушка цеплялась за героя, как утопающий за круг. Кот то и дело порывался броситься прямо на Алью, но Маринетт его удерживала. Она пока ещё контролировала свой разум. Нуар уступал, понимая, что не может остановить процесс. Он обнимал дрожащую девушку и мечтал о том, как в одно прекрасное мгновение откотаклизмит Бражника за все, что натворили его акумы и Правда в частности. Маринетт, хоть и дрожала, на самом деле умирала не от холода, а от жары — ее кровь закипала, будто вода в чайнике. А голова грозила расколоться от перенапряжения. Но Маринетт не могла сдаться… только не сейчас. Слишком уж далеко она зашла. Воспоминание с дартсом исчезло, сменилось новым, в более тёмных тонах. Адриан Агрест вновь предстал в своей ванной комнате, но на этот раз он сидел на холодном кафеле и тихонечко выл, пытаясь выдергать себе волосы. — Посмотри на меня, — Маринетт присела на корточки перед парнем, и ее голос звучал требовательно. — Ты не должна об этом знать, — бессильно прошептал Адриан. — Никто не должен знать, что Бражник ещё несколько раз пытался захватить мой разум. Он посылает ко мне бабочек снова и снова, но это только моё дело. — Ты ошибаешься, — яростно процедила Маринетт, отводя руки Адриана от несчастных волос и сжимая запястья блондина как можно крепче. — Я больше не позволю тебе вариться в этом одному. Адриан, ты так отчаянно борешься, не позволяя бабочке вновь сделать из тебя злодея, и при этом ты все это время молчал… — Потому что тут мне никто не поможет. Это бой один на один, понимаешь? И я должен стать настолько сильным, чтобы акумы даже не думали соваться ко мне. Я больше не позволю Мотыльку сделать из меня монстра. — Ты никогда и не был монстром, — девушка яростно помотала головой. — Что же тогда Моль с таким рвением охотится на меня? — горько усмехнулся Адриан. — Ответ может быть только один. Из меня вышел уж больно хороший злодей. Хотя нет, это я себе льщу. Скорее, из меня вышла на редкость податливая марионетка. Но Бражник зря надеется, если думает повторить свой успех. Адриан поднялся с пола и прошёлся до раковины, затем тяжело опустил руки по обе стороны от нее и с искренней неприязнью посмотрел на самого себя в зеркало. — Пока что я довольно жалкий и позволяю бабочкам подлететь ко мне. Иногда я кидаю в них что-нибудь, а один раз поймал бабочку и разрезал её ножницами, можешь считать меня живодером. Но я и с этим разберусь. Моль ни секунды больше не будет контролировать меня или мою жизнь. — Я могу тебя кое-чему научить, — задумчиво промолвила Маринетт, замирая позади Адриана. — Например, как правильно дышать, чтобы справиться с эмоциями. Когда-то я смотрела ролик про то, что делать с панической атакой. Думаю, прилёт акумы вызывает похожие ощущения, поэтому… — У тебя была паническая атака? — Адриан отвернулся от зеркала и воззрился на Маринетт так, словно видел её впервые. Девушка в ответ лишь развела руками в стороны. — Твой личный кошмар, — понимающе кивнул Адриан. — Может, и ты мне когда-нибудь откроешься. — Может быть. Они долго смотрели друг на друга, уже не в первый раз, и весь Париж понимал: это неспроста. Что бы эти двое ни делали, о чем бы ни говорили, их тянуло друг к другу. Молодых людей связывала невидимая, но удивительно крепкая нить. — Ты боишься меня? — Из-за каких-то злостных насекомых? Прости, но меня подобной ерундой не напугать. Иди сюда. Маринетт заключила Адриана в объятия, и он принял их с такой благодарностью, будто до этого его никто и никогда не обнимал. Юноша был аккуратным и нежным. Он словно держал в своих руках самое хрупкое и прекрасное сокровище. — Мы опаздываем к Ванильке, — всполошилась Маринетт, разрывая объятия, которые сама же и предложила. — Надо торопиться, чтобы успеть в часы посещения больных. — Да, ты права, — парень замялся, и Маринетт мигом поняла причину его колебаний. — Я не расскажу Феликсу о том, что сегодня узнала. Я вообще никому не расскажу, Адриан, если ты этого не хочешь. Агрест слабо улыбнулся и выдал тихое «спасибо», однако было видно, что он все равно не хочет так скоро уходить из ванной комнаты. Казалось, что только здесь, с Маринетт, ему комфортно и спокойно. — У тебя новые обои на компьютере? — Маринетт вышла из ванной в спальню Адриана, и ее цепкий взор не мог не остановиться на фотографии-селфи, где Агрест прижимал к себе недовольного Феликса. — Ой, я их специально установил, чтобы братца побесить. Ему эта фотка жутко не нравится, — усмехнулся Адриан и погрустнел. Чем больше они говорили о Феликсе, тем, очевидно, тоскливее ему было. — У тебя огромный экран и крутая клавиатура, но при этом ты работаешь в тетрадке, по старинке, — Маринетт вдруг указала рукой на тетрадь, которая и вправду лежала рядом с компьютером. — Да, я записываю там всех, кто был под акумой, — не подумав, выдал Адриан. Маринетт повернулась к парню так резко, что чуть не ударила его своим хвостиком по носу. Она внимательно всмотрелась в друга, словно увидела в нем что-то совершенно новое. — Зачем это? — Ты будешь смеяться, но я пытался вычислить Бражника. Вот только, во-первых, в городе с таким количеством людей всех акум по именам не может припомнить даже Алья Сезер в своём Леди Блоге, что уж про меня-то говорить. А во-вторых, многие акумы ещё и дублировались, это только запутывает. Кстати, я совсем забыл… а тебя хоть раз акуманизировали? Маринетт пару секунд стояла как будто в ступоре, а затем хитро усмехнулась: — Нет, ни разу. Ой, кажется, вы меня раскусили, Адриан Агрест. В его глазах промелькнуло что-то очень лукавое, и Маринетт это уловила. Вместе с ней это уловили и те, кто сейчас заглядывал в память бедной девушки благодаря Правде. — А вы коварны, мадемуазель Бражник, — подхватил Адриан игру. — И кто бы мог подумать, что на самом деле Моль — женщина? — Это было моё гениальное прикрытие, — Маринетт засмеялась и отскочила, когда Адриан потянулся, чтобы защекотать «злодейку». Двое немного побегали по комнате. Адриан покричал Маринетт в спину смешные прозвища вроде «Мотыльчиха», а потом вдруг потянул девушку за собой, и они упали на диван. Точнее, Адриан упал на диван, а девушка упала на самого Адриана. Впрочем, она быстро вспыхнула и вскочила на пол. Адриан покраснел еще сильнее, чем Маринетт, и тоже поднялся на ноги. — А ты… кхм… неплохой сыщик. Потенциал есть, скажем так. Ты достаточно упорный, — Маринетт, тщательно подбирая слова, неловко сцепила руки в замок и покрутила их. Сейчас весь Париж, смотря это воспоминание, как фильм, мог бы многое сказать о Маринетт и Адриане. Например, что если б они действительно были актёрами в каком-нибудь фильме, то их пронзительным взглядам-переглядкам поверил бы даже самый скептичный зритель. — Упорный? О да! Однажды Леди Баг дала мне Камень Змея, и я спасал её больше двадцати пяти тысяч раз, — похвастался Адриан, нарушая неловкую паузу. — Оу, ты настоящий герой, — протянула Маринетт, а Адриан поднял руки, якобы демонстрируя свои бицепсы. Маринетт прыснула: — А еще ты, похоже, настоящий позер. — Может быть, но зато Леди Баг я точно понравился, — гордо сообщил юноша. — Похоже, ты задался целью очаровать всех девушек города? — Маринетт задрала брови. Она все еще смеялась, но в каждой шутке, как известно, лишь доля шутки. — У меня нет настолько коварных планов, — явно смутившись, Адриан перестал паясничать. — И уж точно у меня не было их в отношении тебя, Маринетт. — А у тебя все получилось и без планов, — Маринетт грустно улыбнулась, отворачиваясь от друга и разглядывая экран компьютера. — Впрочем, это уже прошло и неваж… — Маринетт, это важно, потому что это касается тебя. Адриан взял руки подруги в свои, и Маринетт снова вспыхнула, как маков цвет. — Почему, ты думаешь, я акуманизировался в тот день, когда напал на Фела? — Тебя достала Лила? — Это официальная версия, но она же абсолютно глупая. — И правда глупая, — пробормотала Маринетт. — Почему же ты тогда… — В глубине души я злился на то, что был слепым идиотом. На то, что не знал о твоих чувствах. Я причинял тебе боль, даже не подозревая об этом, и так накрутился после того, как ты мне об этом рассказала, что… Маринетт торопливо подняла руку, чтобы Адриан остановил свою тираду, и парень посмотрел на нее странно, умоляюще. — А теперь послушай меня очень внимательно, — проговорила Маринетт так серьёзно и холодно, как только могла. — Я никогда не просила, чтобы меня жалели. Мне не нужна ни дружба из жалости, ни тем более отношения… — Маринетт, то, что я испытывал, меньше всего походило на жалость. Уж поверь мне. Я просто ненавидел себя, и все. Я не хотел быть человеком, который причинил тебе столько боли. — Какая боль, что за чушь? В том-то и соль, что ты делал только хорошее… для всех… и для меня. — Ага, — Адриан опять стал безжалостно рвать на себе волосы. — Хорошее, как же. Маринетт, ты ведь даже не представляешь, какая я дрянь. — Ну просвети меня, — Маринетт поглядела на него ласково, но Адриан стыдливо опустил голову: — Я настолько был уверен, что ты не можешь влюбиться в меня, что даже поспорил на это с Кагами. Дюпен-Чен словно ударили под дых. Ее красное лицо резко побледнело, и девушка шумно выдохнула. Затем она развернулась и чуть ли не бегом бросилась к выходу из комнаты. — Маринетт, пожалуйста! — Адриан, не трогай меня! Дюпен-Чен дернулась, но юноша все-таки не отпустил ее локоть, за который так отчаянно схватился. — Мы должны все обсудить. — Что тут обсуждать? — зло сказала девушка. — А хотя давай! На что ты спорил? Что хотел за свой выигрыш? — Мари… — Ответь мне. Ответь! — Я хотел поцеловать Кагами, — признался Агрест, и Маринетт наконец выдернула локоть из его хватки. — Очевидно, ты получил свой поцелуй, — процедила она. — Если тебе интересно, то я… — Нет, мне не интересно. Меня больше не волнуют твои отношения с кем бы то ни было, — прорычала Маринетт. — Очень рада, что послужила тебе надежным средством для завоевания Кагами. — Ты никогда не была для меня средством! — Адриан буквально взвыл, и даже Правде, посмеивающейся над воспоминаниями, стало его жаль. По крайней мере, она нахмурила брови. — Прости меня. Я знаю, что не должен был спорить на тебя, на твои чувства, это глупо и низко, и… — Адриан… — Пожалуйста, дай мне договорить, а потом либо прими меня, либо презирай. — Как пафосно. — Марине… — Нам вообще нужно к Феликсу, — сквозь зубы заметила девушка. — Мы и так уже изрядно опаздываем. — Если ты сейчас решила игнорировать меня и отвлечься от темы, это нам ничего не даст. — Это тебе ничего не даст, — поправила брюнетка. — А вот мне даст. Успокоение хотя бы. — Позволь мне объяснить… — Да что тут объяснять? — настала очередь Маринетт тянуть себя за волосы и рвать их. — Я должен объясни… — Ты мне ничего не должен, — кажется, эту фразу Маринетт бросала Адриану уже не в первый раз. Маринетт сделала два шага по направлению к двери, но Адриан обогнал её и преградил путь к выходу. Девушка открыла рот, чтобы возмутиться, но что-то в выражении его лица заставило её замолчать. — Вот это накал страстей, — Правда фыркнула, однако смотрела на воспоминание с неподдельным интересом. Кажется, она распробовала подростковую драму на вкус и хотела добавки. — Маринетт, я хочу быть честным с тобой. Я хочу, чтобы ты знала, что я не идеал. Но еще сильнее я хочу доказать тебе, что изменился. Что теперь для меня важнее не то, кто и как ко мне относится, а то, как я отношусь к другим людям. Я не стану больше просить у кого-то любви или вытягивать ее из людей посредством дурацких споров. Я не хочу ни обманываться, ни обманывать. И я буду относиться к окружающим так, как они того заслуживают, — Адриан говорил, и говорил, и говорил, а Маринетт слушала его, как завороженная. — А насчет моего отношения к тебе ты и так все знаешь. — Ага, я особенная, — иронично улыбнулась Маринетт. Но, похоже, она была на пути к тому, чтобы сменить гнев на милость. — Ты дорога мне так же, как ненавистен Бражник, — тихо промолвил Адриан. — О, ну тогда сила твоих чувств огромна, — кивнула Маринетт и окончательно растаяла, позволяя Адриану крепко сжать ее руку. Воспоминание снова погрузилось в мрак; Правда нетерпеливо топнула ногой, и появился новый «кадр». — Маринетт, пожалуйста, только не плачь, — взмолился Адриан. Они с Маринетт сидели вдвоем на кушетке в ее комнате, и Агрест крепко обнимал подругу за плечи. — Чт-то мы т-теперь будем делать? — сквозь слезы проговорила вздрагивающая девушка. — Эт-то… странно… и я н-не знаю, к-как нам дальше с этим жить. Стоило ли вообще… стоило ли… — Стоило ли раскрывать наши секреты, ты хочешь сказать? Маринетт из прошлого подняла заплаканное лицо. Настоящая же Маринетт почувствовала короткую и острую боль в сердце. О, она никогда не забудет свой шок в тот день, когда они с Нуаром решились раскрыть друг другу тайны личностей. Да, никто из парижан не поймет, из-за каких же секретов так плакала Дюпен-Чен — ведь Маринетт не позволит Правде так глубоко залезть в ее мозг. Но девушка-то прекрасно все помнила и улыбалась сквозь силу, наблюдая за самой собой. Маринетт из прошлого была такой… неготовой ко всему. Слабой. Беспомощной. Но даже когда они с Адрианом нарочито были «просто друзьями», он на самом деле не оставлял ее ни на секунду — и Маринетт отчетливо понимала это сейчас, когда ее жизнь перематывали, словно фотопленку, на глазах всей столицы. — Маринетт, после всего, что мы с тобой пережили… я лишь одно могу сказать. Я доверяю тебе, как самому себе. И я… просто… приложу все усилия, чтобы и ты доверяла мне в ответ. Ответ девушки Париж не услышал — Маринетт этого не позволила, потому что ни один горожанин не должен был слышать, как она утыкается в плечо Адриана и клянется, что доверяет Нуару. Воспоминание исчезло. Голова раскалывалась и грозила вот-вот развалиться, но все это не могло сломать Маринетт. Она чувствовала в себе столько энергии, решимости и силы, сколько у нее никогда не было. — И чего же ты так плакала? — полюбопытствовала Правда. — Не твое дело, — синхронно заявили Маринетт и Кот. — Ах так. Ну, тогда продолжим сеанс… Появилось очередное воспоминание. Теперь Маринетт стояла у своего рабочего стола и показывала Адриану какой-то эскиз: — Хло попросила сделать ей берет. Конечно, сроки минимальные, но… — Хлоя совсем обнаглела, — раздраженно ответил Адриан. — Давай я позвоню ей и велю угомониться со своими поручениями. — Нет, не надо. У этого берета оригинальный дизайн, и мне самой не терпится его реализовать. — Хорошо, — Адриан вздохнул, но сдаваться не собирался. — Тогда давай я помогу, чтобы ты не перетруждалась. Я, конечно, иголку в руки никогда не брал, но ты же меня научишь? Я готов! Маринетт удивленно посмотрела на друга, заглянула прямо в зеленые глаза. И весь Париж почувствовал, как она растерялась от предложения Адриана. — Ты серьезно? — пролепетала Маринетт. — Ну разумеется. Я очень хочу помочь. Или место второй швеи уже занято Феликсом? — Нет, мы с ним вообще-то… поссорились. Как раз из-за Хлои и того, что я постоянно для нее что-то делаю. Фел сказал, что это перебор. — Может, и перебор, но я слишком хорошо знаю твою упёртую натуру. Когда ты чем-то загорелась, тебя не переубедить. Поэтому мне намного проще взять иглу в руки и надеяться, что от меня будет хоть какая-то польза. — Дай-ка угадаю, — насмешливо протянула Правда, обращаясь к настоящей Маринетт. — Феликс не хотел тратить свое время на иголки и глупости, поэтому ты выбрала Адриана? — Дело не в иголке, а в готовности помочь, — негромко отозвался Нуар. — Алья, может, хватит уже мучить подругу? — Подожди-подожди, мне кажется, самое интересное впереди, — оскалилась акуманизированная. Правда щелкнула пальцами, Маринетт взвизгнула, а над городом повис новый момент из прошлого Дюпен-Чен. — Нет, — брюнетка теперь стояла посреди какого-то коридора и обреченно рассматривала собственные ладони. — Нет, нет, нет! Что я наделала? — Маринетт? — конечно же, рядом с ней снова возник Адриан, и Правда рассмеялась. — Адриан, — девушка задрожала всем телом. — Прости меня! Я только что переругивалась с Кагами… и я… и мы… право, не знаю, что на нас нашло. Она от злости толкнула меня в стену, а я в ответ… набросилась на нее… и ударила по лицу. Ад-дриан, она в бешенстве, я не знаю, куда она убежала, но… Никто из парижан не мог и догадываться, насколько был силен ужас Маринетт в тот момент. Ведь девушка знала, что если к разъяренной девице прилетит акума, личность Кота Нуара может быть раскрыта. — Я разберусь, — сухо бросил Адриан и кинулся на поиски Цуруги. Вот только Маринетт не могла оставить его — и помчалась следом. Они нашли Кагами на улице, в тени размашистых деревьев. Та была на удивление спокойной и на появившихся бегунов отреагировала сардонически: — Надо же, какие люди. — Кагами, прости меня, — выпалила Маринетт прежде, чем Адриан начал «разбираться». — Я н-не хотела тебя бить, тем более по лицу, я… Прости меня. — А зачем ты Адриана с собой прихватила? — Кагами, заинтригованная, подняла брови. — Или он тут по доброй воле? А, поняла, — Цуруги многозначительно усмехнулась и обратила свой взор на напряженного блондина. — Адриан боится, что меня захватит акума. — Конечно боюсь, — ровным голосом произнес Адриан, настороженно наблюдая за тем, как Кагами тихо, чуть ли не на цыпочках, подходит к нему и зачем-то хватает за рукава его рубашки. Маринетт сжала кулаки, но ничего не сказала. — Ты же знаешь, как я ненавижу Бражника и как не хочу, чтобы кого-то из… ммм… знакомых мне людей… он акуматизировал. — Вау, как это мило, — улыбнулась Кагами, но в улыбке ее не было ничего милого. — Знаешь, Адриан, чтобы наверняка спасти меня от акумы, тебе нужно не так уж и много. Всего-то обними меня да приласкай. Тогда весь негатив мигом улетучится. Маринетт поджала губы и отвернулась: Париж ощутил на себе ее досаду и гнев из-за ситуации. Адриан же неожиданно изумил весь город. Он так же «мило» улыбнулся в ответ Кагами и сбросил с себя ее руки: — Ох, ничем не могу помочь. Понимаешь, я обещал себе, что больше не дам тебе ложную надежду. Так что… скорее Бражник узнает личность Кота Нуара, чем я к тебе прикоснусь. Правда присвистнула. Кагами же прищурилась и процедила: — Вот, значит, как? — Вот, значит, так, — как-то до неприличия весело отозвался Адриан. — Так что без всяких ласканий. Хотя у нас их и не было никогда… В следующую секунду Кагами Цуруги залепила Адриану Агресту звонкую пощечину. Правда опять присвистнула, а настоящая Маринетт услышала, как тихо и нервно смеется Кот Нуар, все еще поддерживающий ее, чтобы она не упала. — Ах ты… — Маринетт, не надо. Кагами, тебе полегчало? Адриан вопросительно взглянул на Цуруги, и та вдруг опешила — кажется, до нее только-только стало доходить, что она ударила бывшего. — Полегчало, — не своим голосом ответила девушка. — А вот я лучше пойду кипеть от злости в гордом одиночестве. Не деритесь больше, дамы, — Адриан отвесил застывшим девушкам шутливый поклон, а затем торопливо двинулся обратно в здание, из которого они выбежали с Маринетт несколько минут назад. Маринетт увидела, как к Адриану летит черная бабочка; она внезапно все поняла. И Париж понял вместе с ней: Адриан Агрест хотел, чтобы акума прилетела именно к нему, благополучно минув Кагами. Он сделал все, чтобы Кагами успокоилась, но нарочно накрутил сам себя. — Адриан! — Маринетт не стала долго думать. Она понеслась вслед за другом, но бабочка уже влетела в кольцо на руке парня; тогда Маринетт лишь ускорила темп, наконец настигла Адриана и обняла его со спины. — Адриан, пожалуйста, не поддавайся, пожалуйста, слушай мой го… — Да иди ты к черту, Бражник. Бабочка, белая, чистая, вылетела из кольца обратно на волю; Адриан развернулся к Маринетт и на этот раз сам обнял ее. — После стольких попыток и истерик этот раз был до обидного простым. Я даже слушать его не стал. И я… смог изгнать акуму. Сам. Легко. Впрочем, это ничего не меняет. Я по-прежнему ненавижу Бражника больше всего на свете и надеюсь, что его ждут страшные муки… да, они непременно его ждут! Кстати… спасибо за бесценные советы с дыхательными техниками, Маринетт. Девушка странно, без слез, всхлипнула в грудь Адриану, а затем подняла голову: — Ну и зачем ты это сделал, а? Я так испугалась… — Это было эпично, — неловко пробормотал Агрест, и девушка опять всхипнула, а затем вдруг засмеялась: — Ладно, это и вправду было эпично. И я искренне не понимаю, как тебе это удалось. Адриан непонимающе посмотрел на Маринетт. Девушка же неуклюже выбралась из его объятий и невнятно проговорила: — Понимаешь, я так боялась, что акума повторно захватит Феликса, что даже поцеловала его. Тогда, перед Лилой… а ты, напротив, не стал притрагиваться к Кагами, даже чтобы спасти ее от акумы. Ты ни секунды не сомневался и был готов подставить себя, лишь бы не трогать Кагами… — О, тут все просто, Маринетт, — Адриан горько улыбнулся. — Нет ничего проще, чем не прикасаться к тому, кого не любишь. И нет ничего желаннее, чем прикасаться к тому, кого любишь. Адриан несколько секунд смотрел прямо на Маринетт, поправляя ей прядь волос за ухом, и эти несколько секунд показались Парижу целой вечностью — вечностью, на протяжении которой Дюпен-Чен чувствовала себя абсолютно счастливой и абсолютно несчастной одновременно. — Адриан... — Давай вернемся на тусовку и сделаем вид, что ничего не было? — И почему же вы опять не поцеловались? — хмыкнула Правда, когда воспоминание сделалось темным и растворилось в воздухе. — Хватит, Алья, — прорычал Кот Нуар, отпуская Маринетт и доставая из-за пояса жезл. — Ты уже достаточно увидела. — Да ничего я толком и не увидела. Адриан в каждом воспоминании поносит Бражника, а бедняжку Маринетт тянет к нему, как магнитом. Маринетт слабо улыбнулась: — Этого вполне достаточно, Алья Сезер. И мысленно добавила: «Этого вполне достаточно, Габриэль Агрест. Поймите же наконец, насколько вы противны сыну».

***

Правда разорвала связь с Маринетт. Черный луч, открывавший «дверь» в сознание Дюпен-Чен, потух всего на пару мгновений. Кот понятия не имел, какие силы заставили Алью это сделать, но он воспользовался моментом, подхватил Маринетт и скрылся с места битвы на руках с драгоценной ношей. Он бежал так быстро и долго, что тело, будучи в волшебном костюме, все равно ныло и просило пощады. Маринетт била мелкая дрожь, и Адриан ненавидел себя — он не должен был позволять ей бросаться под луч. Впрочем, главное, что они избежали раскрытия самых страшных секретов. — Котенок, — шепотом позвала Маринетт, и у Нуара сжалось сердце. Ее голос был совсем слаб. — Не надо было выходить туда без костюма, — покачал головой Нуар. — Почему ты… — С Тикки что-то странное, — сообщила Маринетт с нескрываемым разочарованием. — Она… кажется, впала в спячку. Я не могу трансформироваться. Кот запрыгнул в окно ближайшего дома, усадил Маринетт на чью-то кровать, пропахшую ядовито-сладкими женскими духами, и пошел проверять, нет ли хозяев дома. Убедившись, что квартира пуста, Нуар вернулся в комнату к Маринетт. — Почему Тикки в таком состоянии? Маринетт и рада была ответить, но вдруг остро почувствовала, как силы стали стремительно покидать каждую клеточку ее организма. Не выдержав и застонав, девушка легла на кровать, на бок, а закрыла глаза. Голова все еще болела, пусть теперь это и была не такая беспощадная боль, как под лучом Правды. — Маринетт… — Кот тут же забыл обо всем. О все еще бушующей в городе акуме, о спячке Тикки, абсолютно обо всем в мире. Он в два прыжка пересек разделявшее их расстояние, опустился рядом с девушкой и обеспокоенно, но решительно промолвил: — Моя Леди, тебе больно? Моя Леди… Маринетт… пожалуйста, посмотри на меня. Все будет хорошо, я клянусь тебе. Ты же знаешь, я всегда буду бороться за тебя. Для тебя. Против всех. Маринетт медленно подняла веки. Кот Нуар был настолько близко, что она с легкостью могла рассмотреть в его глазах свое отражение — бледное, изможденное. Алья все еще была под акумой, Бражник все еще правил бал, а Нуар все еще не знал, кого так отчаянно презирал и ненавидел. Однако сейчас, в этой спальне, время словно остановилось. Маринетт все глядела и глядела на Адриана — и никак не могла наглядеться. — Маринетт, — Адриан робко дотронулся до ее головы, погладил по волосам. Леди без маски улыбнулась так широко, как только могла, и выдохнула: — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Нет, — неожиданно и серьезно отрезал парень. — Нет, я первый. — Первый?.. — Я очень люблю тебя, Маринетт. Можно я?.. — Да, — согласилась девушка прежде, чем осознала, что же именно Кот от нее просит. Нуар легко, нежно и даже бережно накрыл ее уста своими. Это был очень трепетный, почти невесомый поцелуй. Это был далеко не первый поцелуй Маринет, но почему-то сейчас она чувствовала себя неопытной девчушкой, которая впервые столкнулась с кем-то губами. С Феликсом было не так. С ним были азарт и любопытство, с ним поцелуи казались исключительно чем-то игривым, очень страстным. А вот Кот… был другим. Нежным, теплым, до безумия осторожным — и до безумия родным. Кто бы мог подумать, что Нуар, немыслимо долго грезивший о своей Леди, будет целовать ее так аккуратно и так невинно? — А теперь ты должна надавать мне по ушам, — смутился Адриан, лишь самую малость отодвигаясь от нее, чтобы вновь заглянуть в голубые глаза. — Прости, я… — Тихо, Котёнок, — Маринетт сама притянула парня для второго поцелуя. Их ждало море испытаний. Их ждала Правда. Их ждал Моль. Их ждал Париж, который наверняка сейчас недоумевал, где же пропадает чудесная Леди Баг. Но сейчас Маринетт Дюпен-Чен целовала того, кто по-настоящему любил ее и кого по-настоящему любила она. Ей больше не было ни стыдно, ни страшно. Ведь они с Адрианом имели полное право чувствовать. Чувствовать все, что угодно.