Моя решимость, твоя гордость

… Влажные руки скользят по нежной и бледной, точно мрамор, коже. Ощущение запретности происходящего не покидает меня. Ты – словно статуя в храме, даже смотреть на тебя так, как сейчас - святотатство. Но не смотреть нельзя, пусть мой воспалённый разум и не в состоянии охватить картину целиком. Сознание цепляет лишь отдельные детали: твои тонкие, искусанные губы; худые, дрожащие от напряжения бёдра; потемневшие от пота серебристые пряди волос, липнущие к лицу. Толкаясь в горячую и такую желанную глубину твоего тела, шепчу хрипло: - Красивый… Ты такой красивый, Хаято… - Вставай, никчёмный Тсуна! Всё, сладостные грёзы разрушены, и меня безжалостно возвращают к реальности, срывая одеяло с моего сонного, содрогающегося в блаженных спазмах тела. Открываю глаза и обнаруживаю рядом с кроватью крайне раздражённого Реборна. - Это уже четвёртая простыня за неделю, глупый Тсуна, - говорит он неодобрительно, и я стремительно краснею. Он же всего-навсего мой репетитор, такие подробности его уж точно не касаются! Или…? Со вздохом поднимаюсь с кровати и хмуро оглядываю последствия недавнего сна. На простыне расплывается липкое пятно. Отвратительно. Пока я роюсь в ящике с одеждой в поисках чистых трусов, Реборн продолжает бубнить себе под нос: - У Наны уже заканчивается постельное бельё. И учиться ты стал хуже,… твои оценки за последний тест по математике феноменально низкие даже для тебя. И работу по кандзи ты тоже написал хуже некуда…. Что ж, - внезапно заявляет он, - остаётся единственный выход. Услышав щелчок затвора, я резко оборачиваюсь, роняя стопку одежды себе под ноги. - Реборн?! Ты что творишь?! - Решаю проблему, - отвечает он невозмутимо, заряжая пулю предсмертной воли. – Ты признаешься Гокудере Хаято. Перспектива голышом бежать за Хранителем Урагана по городу приводит меня в чувство быстрее нашатыря и напрочь отбивает желание задавать какие-либо вопросы. Как есть, я падаю перед Реборном на колени. - Реборн, пожалуйста, пожалуйста, не надо! Я перепишу тест, я сам всё выстираю, я стану самым лучшим боссом мафии, только не стреляй! Не позорь меня перед всей школой! Игнорируя мои слова, Реборн направляет мне в лоб дуло заряженного пистолета. Я в ужасе закрываю глаза. - Ты не понял, глупый Тсуна, - говорит мой репетитор. – Ты признаешься ему в своих чувствах, хочешь ты того или нет. У тебя есть на всё одна неделя. Считай это очередной тренировкой. Если не справишься сам, пуля предсмертной воли тебе поможет. Значит, сейчас стрелять не будет, с облегчением вздыхаю я. Колени сами собой расползаются, и я неизящно плюхаюсь на пол. И только потом до меня доходит. Что-что я сделаю?! - Эй, Реборн, подожди! – но этот несносный ребёнок усмехается и, спрятав пистолет, выходит из комнаты, не обращая на меня внимания. А я остаюсь, в полной прострации, сидеть на полу, пытаясь понять, как я вообще дошёл до такого – кончать по утрам в простыню от мокрых снов с участием Гокудеры. Если подумать, всё началось в этот Новый год. После той неразберихи с проклятьем Аркобалено, когда мы обеспечили, так сказать, мир во всём мире, даже самые недалёкие мафиозные группировки осознали всю крутость нового босса семьи Вонгола. Ни одного нападения не было с тех пор, ни одного! Так что праздновали мы в прямо-таки идиллической обстановке: ни подосланных наёмных убийц, ни психопатов из параллельных миров, ни даже самого завалящего трупа. А базуку десятилетия я у Ламбо лично отобрал и спрятал в чулан. В общем, создал все условия. Как я рад был, словами не передать. Вот только период вынужденного бездействия и мирной жизни, видимо, плохо сказался на моих умственных способностях, потому что с того дня всё пошло наперекосяк. Собственно, осознание пришло в тот момент, когда я разбирал подарки. Не надо было мне первым открывать подарок от Киоко-тян, но я тогда как-то не сообразил, а открыв, так и просидел в ступоре всю оставшуюся ночь. Она подарила мне омамори. Опять. Все вокруг веселились, а я сидел один на диване, вертя перед глазами этот злосчастный омамори, и думал. Думал о том, что это было очень мило, трогательно… и что то же самое от неё в подарок получили ещё девять человек: мои хранители, Хару, Бьянки и Реборн. Не знаю почему, но в ту ночь, глядя на этот кусочек ткани с вышитыми на нём упитанными синими карпами, я вдруг отчётливо понял: между мной и Киоко никогда ничего не будет. Просто потому, что я для неё – как друг. Школьный приятель. Почти брат. Но с эротикой эти чувства не имеют ничего общего. А даже и если бы, что бы изменилось? Да, Киоко весёлая, добрая, и все вокруг умиляются, что она так похожа на мою маму, но что мне с того? Вряд ли моя семья могла быть примером образцовых отношений, а ведь я в делах этой мафии, чтоб её, увяз ещё глубже, чем мой отец. Так что же, всю жизнь лгать любимому человеку? Делать вид, что ничего серьёзного не происходит, даже когда знаешь, что можешь не вернуться завтра домой и вообще никогда не вернуться? Словом, для меня Новый год был испорчен. Омамори отправился в ящик с одеждой, а я медленно тонул в том, что моя мама, качая головой, называла подростковой депрессией, а Реборн – никчёмным нытьём. Неизвестно, сколько бы я терзался размышлениями о своей несчастной судьбе, если бы…. Если бы не «тот» первый сон, приснившийся мне под конец новогодних праздников. В нём,… как бы так объяснить,… в общем, там был Гокудера, и он… мы… делали что-то очень неприличное. И смущающее. И… Короче, мою депрессию как рукой сняло. После той ночи я несколько дней не мог смотреть в глаза своему Хранителю Урагана. Я вообще предпочитал на него не смотреть. И, упаси Боже, не трогать, потому что моё тело на него неадекватно реагировало. Так, что в голове оставался сплошной туман, а на трусах – липкие пятна. Глупо было бы даже думать о том, чтобы скрыть всё это от Реборна. С раздражающей и откровенной дотошностью он вёл учёт испорченным мною простыням и многозначительно хмыкал, когда я краснел при виде Гокудеры. Но мне и в голову не приходило, что этот ребёнок в тайне разрабатывал столь коварный план…