Золото в антраците

Седовласый пациент шёл на поправку общими усилиями Региса, Марлены и периодически мелькающего на фоне Варнавы-Базиля. Более того, за пару дней алхимик успел искусить придирчивый вкус дворецкого мандрагоровой настойкой, и теперь Фоулти украдкой закатывает глаза не только от виноградного букета Эст-Эста. Когда ведьмак уже почти оклемался, вампир понял, что никак не хочет сидеть в склепе, когда есть прекрасная возможность оправдаться исключительно медицинским интересом (хочу, мол, видеть хвалёную ведьмачью регенерацию во всём великолепии) и наблюдать за белоголовым почти круглосуточно, чем он активно пользовался. Как медик, как друг, как…. Регис устало мотает головой, поигрывая бликами от маленькой бордовой склянки, разбегающимися по стенам от света свечи, и всё придумывает себе новые оправдания. Геральт давно уже спит, уморенный разговорами с вампиром о вечном и вялотекущем и скоропостижности бытия людского, а травник всё думает, и думы эти ему не нравятся совсем. Мысли всё прибывают, одна хуже другой, а солнечные (свечные) зайчики презабавно скачут по волосам Геральта. Вампир хмыкает: до рассвета нескоро, можно попробовать вздремнуть. Регису снится, как он впервые после злосчастной битвы с Вильгефорцем открывает глаза. Он сквозь дрёму чувствует прохладу своего нового дома, ощущает, как состояние леденящего ужаса отступает, и теперь ему просто и радостно, хоть и несколько непривычно. Впервые за такой долгий процесс собирания вампира из лужи он действительно счастлив. Ему снится, как Детлафф касается его лица, рассматривая результат своего труда, аки диковинку. Вампир глядит с таким же интересом: видно, как его новый друг устал, как он ослаб от постоянной потери крови, но он всё равно ухмыляется краешком губ. — Что ж, пока ты можешь сойти за труп. Немного усилий, будешь не такой прозрачный. Регис осматривает свои руки — сеть вен и артерий, просвечивающая сквозь белоснежную сейчас кожу, обтянута ещё слабыми нитями мышц. Алхимик с детским интересом шевелит пальцами, заворожённо наблюдая, как работает его собственное тело. Он очень хочет ответить Детлаффу, поблагодарить его, но когда отводит взгляд от своих рук и глядит в его сторону, то не находит собрата. В нос бьёт запах крови. Вдруг становится необъяснимо страшно, а уют дома сменяется холодом и смрадом смерти, плотно въевшимся в стены Тесхам Мутна. Ноги, и без того некрепкие, отнимаются совсем, и даже стена за спиной не помогает устоять, будто что-то тянет его вниз, заставляя сесть. Он упорно жмурится, задыхаясь от ужаса, когда что-то глубоко в мозгу приказывает открыть глаза, но он всё сопротивляется. Голова идёт кругом, в ней сперва шепотом, а потом воплем снова и снова отдаётся регисово «Прости», и травник мечется, будто в лихорадке, пока не распахивает очи. Шум в голове отступает. Небесная лазурь застыла, в упор глядя на скривившегося от нестерпимой боли в сердце Региса. Детлафф лежит с разорванной шеей, совсем не похожий на того, кем трепетно дорожил алхимик. Где-то на краю сознания Эмиель хочет думать, что это восковая фигура. Надеется, что сон оборвётся, и на крыльях ворона ему принесут вести о том, что спаситель где-то далеко, где он снимет с лица смертельную усталость, что он обрёл блаженный покой… Просыпается вампир на стуле, шумно втягивая носом воздух, скорее рефлекторно, чем по необходимости. Эмиель сжимает полы рубашки, смаргивая предательскую слякоть из глаз, и затихает, почувствовав чужой взгляд. Он разбудил Геральта. Холера! Маска привычной собранности с нотой усталости никак не налезала на искажённое горечью лицо, а ведьмак тщетно пытался понять, снится ему очередной диковинный сон или он застал совершенно скомпрометированного Региса. — Регис, ты что, плачешь? Вампир молчит, мальчишески стирая слезу рукавом, а потом говорит охрипшим вдруг голосом: — Верно, мой дорогой друг, — вампир прокашлялся, — как ты знаешь, высшим вампирам не обязательно иметь физическое воплощение, нам не нужен воздух, еда и вода. Хотелось бы искоренить однажды и эмоции. Геральт встал с кровати и подошёл к другу с осторожностью, свойственной ему во время охоты, будто не хочет спугнуть травника. Присел на корточки рядом. — Что-то ты совсем раскис, дружище. Вампир поднял лихорадочно блестящие в свете умирающей свечи глаза: — Геральт… Детлафф, — едва заставив себя произнести это имя, начал тот, — должен был умереть. Хотел я того или нет. Я не мог приносить тебя в жертву в угоду его прихоти, друг мой, — ведьмак сжал руку вампира под локтем, и Регис стал говорить быстрее, словно стремился избавить себя от сдавившего плечи груза, — если бы Цири вдруг обезумела… Представь, что ты собственными руками задушил её. Свеча погасла вместе со всеми подготовленными ранее словами утешения. Погас и вампир, сползший со стула и уткнувшийся лбом в плечо ведьмака. Сейчас ему совсем не стыдно, совсем не боязно услышать осуждения, он знал, что его не оттолкнут, так что Регис посильнее стиснул предплечья Геральта и зарыдал, чувствуя только, как разрослась за последние пару дней в его душе пустота, не трогая, однако, один единственный уголок, выделенный тому, кто сейчас утешающе похлопывает по вздрагивающей спине. Горечь на языке начинала исчезать.

***

От счастливо улыбающейся Сианны тянет Сангреалем (условия заточения поражают воображение своей жестокостью, не иначе), когда она обнимает сестру, и кармашек, в котором спрятана записка с именем Анны-Генриетты, нестерпимо жжёт кожу. Непробиваемая легкомысленность. Казалось бы, сказали тебе, сестричка хотела свернуть тебе шею чужими руками, но вопреки любой ожидаемой реакции ты говоришь: — Тебя наверняка надоумило то чудище, Детлафф. Хочется треснуть по лбу если не княгине, то хоть себе, да посильнее, до красного пятна.

***

Красное пятно, однако, остаётся на рукаве, когда Геральт отливает Сангреаля в бутылку, собираясь на кладбище. К самогону приступили, естественно, не сразу, очень уж интересно было седому, отчего вокруг вина, любезно предоставленного княгиней, столько шуму. — Изысканный у него вкус, идеально подходящий для княжеского стола. Цветочный букет, тонкое раскрытие ореховых ноток и лёгкое послевкусие чего-то… А, это у меня в зубе застряло, приношу свои извинения, — подмечает Регис с лицом, которое присуще обычно Варнаве-Базилю в минуты вкусового экстаза от лишнего бокальчика вина, и Геральт смеётся: — Да, вино отличное, даже без того, что у тебя там застряло. Регис поддерживает его смешком и салютует деревянной чашей, которая выглядит ненамного младше Геральта. Потрясающее сочетание бесценного вина с древноватой пародией на рюмку. Ночь лишь началась, но Сангреаль уже заканчивается, и в ход идёт самогон местного производства, холодненький, из склепа, приятно жжёт горло. Костёр завораживающе танцует для звёзд, разгоревшихся где-то в небесах, и Геральт, разленившийся, так сильно хочет оставаться здесь и просто глядеть, как пламя тянет персты к далёким светилам… Но труба Регис зовёт, мандрагора сама себя не соберёт.

***

Нет, ну ни минуты покоя, в самом деле! Геральт, безусловно, знает, что бруксы и альпы — низшие вампиры, но низший — не отсталый, и они должны были чудесно понимать, чем чревато нападение на дуэт, убивший Детлаффа. В сердце мерзко шевельнулось что-то ледяное: они сюда мстить пришли не по своей воле. Ведьмак сжимает кулаки, злясь на узколобость старших членов бессмертной расы. — Кодекс чести вампиров прост. Даже тривиален. Или ты с ними — до конца, в любой ситуации и вне зависимости от обстоятельств, — или… — Тебе не простят. — Не простят. — выдыхает Регис, разглядывая шинкованную бруксу, — Но, на моё счастье, так же обязателен и другой принцип — столь тривиальный, как и первый. Его хорошо описывает пословица: «С глаз долой, из сердца вон.» Поэтому я уезжаю из Туссента. Скорее всего, надолго. Эти слова отдают в голову похлеще всякой мандрагоры. Регису не легче. — Понимаю… — отчеканивает ведьмак куда-то в траву под ногами, а самому нестерпимо хочется вцепиться в Региса и не отпускать больше никогда. Зараза. — Эх… Вернёмся ко мне. Чудовищно хочется ещё немного выпить.

Слово «чудовищно» из уст Региса звучит как минимум презабавно.

Довольно скоро самогон вновь делает улыбки захмелевшими, а взгляды не столь сдержанными и короткими. Оба думают, что это до дикости неправильно, но никуда себя деть не в силах. Сердца стыдливо трепещут, стараясь не выдавать настроя хозяев даже самим хозяевам. Но как, если у одного в черноте глаз блики костра разбиваются на звёзды, а у второго плавится и горит ласковым теплом, аки звезда, золото? Тяжко. Геральт хочет спросить о многом. Очень хочет соврать, что не готов повесить мечи на гвоздь, но не может. Не может так же, как и сказать Регису, что отдыхающим на веранде с бутылкой вина вампир смотрелся бы просто замечательно. Ведьмак не решается вымолвить ни слова о том, что он с удовольствием остался бы в Корво Бьянко навечно, если б друг составил ему компанию. Вдруг леденеет всё, до самых кончиков пальцев. Это уже не важно. Скоро от Региса останется лишь полынь с лёгкими коричными нотами, да пара рукописей, которые тот не уволочет с собой, в склепе. Геральт винит в этом себя, хоть и знает, что никто из присутствующих не виноват, знает, что они — заложники обстоятельств, а с виновниками судьба обошлась совершенно неожиданно: один мёртв, вторая пьёт с сестрицей на банкете да вспоминает о былом. Больно. — Слушай, Регис. А можно я задам тебе вопрос? — О-о-о, — хитро тянет вампир, — решил возобновить нашу игру? — Вроде того. — Ну что ж, дружище, я внимательнейшим образом тебя слушаю. — А я внита… Внимательнейфлеши… Тьфу, иди ты нахер со своими образами, Регис! — Мой дорогой друг, ночь только недавно началась, а ты уже балансируешь на грани кондиции? — хихикает Регис, ловя на себе одновременно недовольный и такой же весёлый взгляд. Потом ведьмак вдруг посерьёзнел. — Почему ты встал на мою сторону? — хрипло спрашивает он, тут же прочистив горло. — Ох, мой драгоценный ведьмак, — Регис упирается взглядом в пляшущие на ветру брызги костра и отпивает мандрагоры, — даже если я, по проснувшейся вдруг наивности, совершенно мне, к тому же, несвойственной, думал, будто смогу избежать этого вопроса, я ещё храню слабую надежду, что ты не хочешь слышать ответ, ведь я очень надеюсь сохранить нашу дружбу. — Ре-е-егис, я не в «Угадай-ку» играть собрался. — Верно, верно. Что ж, исходя из того, что произошло совсем недавно, — вампир вспомнил, какой терпкий и манящий запах исходит от Геральта, который он успел распробовать, как изысканный алкоголь, прежде, чем успокоился и был выпущен из утешающих объятий той горькой ночью, — я позволю себе предположить, что ты, скорее, хотел бы узнать, не сомневаюсь ли я в сделанном выборе. Нет, ни капли. Я бы отдал многое для того, чтобы исправить сложившуюся ситуацию, остановить, а лучше и вовсе не допустить кровопролития в Боклере, но ни при каких обстоятельствах не стал бы жертвовать тобой. Так что, даже если бы пришлось делать такой выбор снова, я бы не колебался. — Я ценю это, дружище. — Геральт оборачивается назад и долго смотрит на водную гладь, прежде, чем решается всё же задать съедающий его годами вопрос, а когда оценивает степень своего и вампирова опьянения, как удовлетворительную, поворачивается к другу: — Но почему? Вампир вздыхает и глядит в рюмку, будто надеясь увидеть там такой ответ, который не придётся озвучивать. Он видит. Отражение. — Позволь я кое-что расскажу о том, почему я уезжаю так скоро, помимо наиболее очевидной причины… — Я не о том спрашиваю, Регис. — Погоди же, дорогой мой, — вампир смакует эту фразу и всматривается в Геральта, запоминая черты лица, с которым скоро расстанется очень и очень надолго. Возможно, навсегда. Сердце болезненно сжимается, — видишь ли, высшие вампиры более чем вправе руководствоваться не только инстинктами, но и чувствами, и… — Ближе к делу, дружище, учебники я читал. — Осторожнее, друг мой, я могу отправить тебя в угол… — ухмыляется вампир, представляя это захватывающее зрелище: седой стоит, скуксившись, где-то между реагентами и книжными полками, а вампир проводит ему урок хороших манер, расхаживая с толстенным фолиантом «Правил этикета для чайников» на почтительном расстоянии (опять собирать себя по кусочкам, несомненно, занимательно, но совсем не привлекательно) — И оставить тебя без самогона. Геральт грустно хмыкает, глядя в рюмку: да, скучать он будет не только по ехидной клыкастой морде. Боклерская ночь тиха и черна, аки вороньи крылья, и тишина эта давит на сердце, а вороний клюв выклёвывает рассудок. Регис задумчиво прокручивает перстень, как бы вспоминая, через что они прошли за эти несколько дней: перед глазами проносится череда совершенно умопомрачительных и потрясающих в своём ужасе событий, главное из которых, несомненно, их встреча после столь долгих лет разлуки. Вампиру сейчас нестерпимо хочется одновременно провалиться сквозь землю и подсесть ближе, понимая, что он хочет сказать. — Я буду краток, если мне это удастся, Геральт: не пойми я вполне прозрачного предупреждения, принесённого бруксами, вампиры стали бы изживать меня по-другому: например, убийствами дорогих мне смертных. Начали бы с наиболее драгоценных моему… Сердцу. — Регис щурится, глядя на сглотнувшего в мучительном ожидании ведьмака. Неужели?.. — Я буду предельно с тобой честен, даже если эта честность будет мне совсем не на руку. Первым делом убили бы тебя, мой дорогой друг. На лицо Геральта вампир старается не смотреть, шустро подливая себе ещё самогона и выпивая его залпом, а потом закрывает глаза и не дышит, ожидая реакции. Он слышит удивлённый вздох и последовавший после долгой паузы шорох одежды: зараза, видимо, не видать ему сохранения дружбы. Что ж, уедет в Нильфгаард, оставит ведьмака в покое… Запах, который исходит от Геральта, становится всё ближе. Сейчас он пройдёт мимо и исчезнет навсегда. Навсегд… Регис удивлённо охает, распахивая глаза — седой сейчас сидит возле него на бревне, крепко обвивает его руками и, кажется, даже ругаться не планирует. Геральт просто пьян, он об этом пожалеет. Нет, нет, не так — ведьмак пожалеет, что не напился до этого состояния раньше. Вампир улыбается, отвечая на объятия. Что ж, одной сердечной болью меньше. Облегчение накатывает на обоих пульсируюшими волнами, а ночь всё ещё черна. Брызги костра весело отплясывают предсмертную тарантеллу, окрашивая силуэты двух мужчин в холодном свете луны в рыжий цвет. Такой, словно огонёк надежды в их душах вспыхнул и разлился по телу сладкой негой. Мир замер. Казалось, что, боясь спугнуть момент, перестал виться вокруг догорающих поленьев огонь, сверчки заворожённо умолкли, и даже солнце перестало неумолимо ползти к горизонту, не желая обрывать их единение. Регис осторожно пододвигает лицо ближе, удовлетворённо наблюдая за мутнеющим взглядом Геральта, и алхимику нравится, что со взором ведьмака такое творится от желания дотронуться до так долго недостижимого вампира устами. В самый ответственный момент седой насмешливо выдыхает: — Только губу мне не оттяпай. — Ох, Геральт, знал бы ты, каких усилий мне теперь будет стоить удержаться от соблазна сделать именно это в угоду своей вредности… — и накрывает губы ведьмака своими, до того нежно, что их обоих словно бьёт током. Не поцелуй: сладкая, томительная пытка, долгая и трепетная. Хочется не отрываться друг от друга, запахи пьянят, пальцы тесно переплетаются, и Геральту не хватает воздуха, хотя сердцу хочется ещё и ещё. Полынь, корица, ночь. Ах, если б она была бесконечной… Однако солнцу всё равно, что творится под его величавой поступью: мир ли, война ли… Пальцы вампира мелко подрагивают, когда он собирает сумку, стараясь не глядеть на ведьмака. Ему сейчас очень и очень стыдно, ведь он чувствует, будто бросает родного человека. Хотелось кричать в раскалённый добела воздух: он обязан уехать, он любит смертного. Геральт долго глядит на него, сперва тоскливо и хмуро, а потом вдруг ухмыляется созревшему в голове плану, встаёт с насиженного места и подходит к вампиру сзади, шепча над самым ухом: — Регис, не уезжай… — Геральт, ты же знаешь, я не могу остаться, — хрипло выдыхает вампир, оборачиваясь. Теперь он ещё и борется с соблазном закончить начатое, глядя на ведьмака с таким желанием и тоской, что искренне не понимает, отчего седой вдруг повеселел. — Ещё раз перебьёшь, и я укушу тебя, — Улыбается ведьмак так красноречиво и недобро, что Регис даже зубами клацает, закрыв рот. По вампиру видно, с каким трудом ему удаётся сдерживать подколку по поводу того, кого природа задумывала для укусов, а кого — нет, — я хочу сказать, чтобы мы поехали вместе. Как в старые-добрые. А Корво-Бьянко, — предугадал Геральт ожидаемый вопрос, — подождёт до зимы. Может, тебя ещё простят… Они оба знают: не простят, но взгляд ведьмака так кристально чист и уверен, что Регис не может устоять, и лишь по-птичьи склоняет голову, обдумывая, очевидно, слова Геральта. Нужно ехать. Нельзя, он однажды умрёт. Глядит на припухшие губы белоголового и хитро ухмыляется: — Что ж… — Регис кладёт когтистую ладонь на щетинистую щёку ведьмака, — я слышал, наш общий знакомый, питающий слабость к шапочкам с перьями, осел в Новиграде… Солнце фэнтезийно играет на шпилях боклерских башен, когда двое неспешно едут по большаку, исчезая в переплетениях виноградных лоз.