Можно на пересдачу?

25 декабря.

      Соня поставила на стол поднос, села перед подругой и, ссутулившись, окончательно поникла. Все вокруг бегали, суетились, готовились к празднику, а у нее не было и намека на веселье. В последнее время столько навалилось, что голова, казалось, могла просто лопнуть. Сессия, долги по учебе, бесчисленные, в большинстве своем неудачные попытки подрабатывать, подорванные отношения. Хоть вешайся. Хотелось все бросить и завыть волком прямо на фудкорте.       — Ты выглядишь очень уставшей, — осторожно начала Анька, сцепив пальцы вокруг картонного стаканчика кофе. Она исподлобья глянула на подругу, пока та прожигала взглядом свой стакан с чаем. — Неужели у вас все так плохо?       — Я не знаю, Ань. Просто устала очень, замоталась, — Анцева тяжко вздохнула, убрала прядь темных волос за ухо и сделала маленький глоток чая. Губы сжались в тонкую линию, и Соня вновь потупила взгляд. — Апатия какая-то. Вроде бы Новый Год совсем скоро, а настроения вообще нет. Мне ничего не хочется. В последнее время все из рук валится. Еще эти ссоры… Ох, блин. Мы за этот месяц столько раз ругались, сколько не собачились за все время…       — Ну, слушай, вы как-никак уже семь месяцев вместе, от этого никуда не деться. Бытовуха сжирает всю романтику, — Лабзина понимающе кивнула, вздохнув в тон подруге.       — Дело даже не в бытовухе. Говорю же, я очень устала. Даже когда мы просто сидим, смотрим фильм, раз-два поцелуемся… — Соня запнулась на секунду, зарделась в щеках и покачала головой, будто была чем-то огорчена. — У него уже встал. А мне вообще не хочется. Он пытается как-то уговорить меня: то шепнет что-нибудь, то шею поцелует… А у меня отторжение какое-то, аж воротит. Ходит потом хмурый, и я чувствую себя еще хуже…       — А ты говорила ему? И он все равно настаивает?       — Говорила, — и вновь вздох, уже громкий и полный отчаяния. — Он не говорит, типа: «Я хочу тебя, давай снимай портки», или: «Пошли в спальню, мне все равно, что ты не хочешь». Не перегибает палку, просто мне кажется, что еще немного, и Леша либо пойдет налево, либо скажет: «Собирай свои манатки и уебывай отсюда», — Соня нервно затарабанила пальцами по стаканчику, погруженная в свои нагнетающие мысли.       — Может, ты беременна? — прошептала Анька, немного склонившись вперед, и расплылась в неоднозначной улыбке, на что Соня широко, с испугом раскрыла глаза и замотала головой.       — Нет, я пью противозачаточные, и месячные только были.       — Это все сессия. Поскорее бы она закончилась, а то уже и правда повеситься хочется…       Блондинка на ровне с Анцевой как никто другой понимала, что этот семестр выдался куда сложнее предыдущего. Дистанционка с самого начала, ужесточенные меры, повышенная нагрузка и дополнительные требования к сдаче экзаменов в дистанционном формате. Вот они только закончили писать читательские дневники, уже надо готовить проекты. И так без конца. Надо же как-то зарабатывать баллы. В этом полугодии у всей группы появилось навязчивое желание отчислиться к чертовой матери и пойти просто работать, особенно у тех, кто был на коммерции. Платишь за очное обучение, а получаешь даже не заочное, а самообучение с бонусом в виде гнета преподавателей.       Повезло им в этом году только с парочкой преподавателей, в число которых вошел и Кондратьев, не без помощи Соньки, но все же.       Когда группа узнала, что историю в пятом семестре будет принимать Алексей Владимирович, началась массовая паника. Все помнили, как на летней сессии он принимал философию и скольких отправил на пересдачу. Группа представила, как все они вместе и дружно идут на пересдачу. Однако вразрез с их кошмарными ожиданиями шла вполне себе светлая реальность. Кондратьев на дистанционке оказался еще спокойней: он подключался к конференции с небольшим опозданием, всегда с чашкой кофе и излюбленным круассаном или с салатом, в общем-то неважно, главное, что всегда с едой. Правда, заставлял подключаться с камерой, но никогда не ворчал, если кто-то также был с перекусом; не взрывался из-за неверных ответов, как делали большинство преподавателей, а наоборот объяснял причины того или иного события. Никуда не исчезли его неоднозначные шутки, однако он все же стал несколько спокойнее. И вся группа была удивлена этому небольшому изменению поведения преподавателя. Все, кроме Лабзиной. Та в шутку называла Кондратьева Печкиным и говорила: «Это я почему такой злой был? Это все потому, что у меня девушки два года не было». Она-то знала, что по вечерам Сонька отрабатывает за всю группу. Благодаря ей Алексей Владимирович часто сменял гнев на милость. Ей иногда удавалось уговорить его не задавать много или даже не заходить в конференцию.       Одногруппники ничего, конечно же, не знали, но уже давно догадывались, что между Анцевой и философом что-то есть. Еще летом они начали замечать эти переглядки, как парочка отходила в сторону, иногда видели, что их одногруппница садится в машину с Кондратьевым. Потом начали замечать, что все новости от его лица передает именно Соня, а не староста. Молча делали вид, будто не слышат голос Анцевой в квартире философа, когда она отвечает на его вопросы. Но все окончательно вскрылось на паре выразительного чтения, когда они ждали преподавателя в конференции, а позади Сони прошел Кондратьев в одних трусах. После этого беседа группы просто взорвалась. У них наконец появилась возможность напрямую спросить обо всем, о чем думали. Анцева просила одногруппников молчать и никому больше не рассказывать об их отношениях с философом, опасаясь, что у него могут возникнуть проблемы. Уговаривать долго и не пришлось, все отнеслись с пониманием, и дальше беседы эта информация до сих пор не вышла.       Но с недавнего времени, с того самого, как у Сони с Лешей все пошло коту под хвост, Кондратьев как с цепи сорвался — задает столько, сколько не задает ни один другой преподаватель. Одногруппники пытались выпытать у нее, что происходит, однако Анцева как в партизаны заделалась и ни в какую не сознавалась. Аньке-то все было ясно, но даже она молчала.       — Тебе нужно чаще выбираться из дома, а то сидишь там как затворница с этими билетами и всякой бытовухой.       Лабзина попыталась отшутиться, но как-то не вышло. Сонька стала мрачнее тучи, а остатки натянутой улыбки исчезли с лица. Аня знала и по рассказам самой Анцевой, и по историям в инстаграме, что у нее с Кондратьевым все еще тянулся конфетно-букетный период. Философ не скупился на подарки, кафе, рестораны и развлечения для Сони. Поэтому она и чувствовала себя сейчас так паршиво: Леша вьется вокруг нее, а ей в ответ дать нечего, даже себя.       — Ты уже знаешь, что будешь ему дарить? — сменила тему Аня, принявшись за картошку по-деревенски, с аппетитом окуная ее в соус барбекю.       — Он задрот, ты же знаешь, — улыбнулась уголками губ Анцева. — Купила ему Cyberpunk 2077. Так часто говорил о нем, что намек даже идиот бы понял. И еще… — она потянулась к своей сумке, покопошилась в ней пару секунд, а после вытащила небольшую коробочку, поставила на стол и развернула лицевой стороной к Аньке.       — Ого, он точно гик, — блондинка подняла брови вверх в удивлении, схватив упакованную фигурку Джирайи на жабе.       — У него почти вся коллекция собрана. Я выбирала между Гаарой и Джирайей — старик ему больше нравится… Надеюсь, на каникулах между нами все наладится…       — Еще как наладится. Не загоняйся, сейчас закончится эта проклятая зачетная неделя, и все встанет на свои места, — Лабзина подмигнула подруге, вернув фигурку. — Да и Леха, думаю, тоже все понимает. В конце концов, он же не мудак какой-то, хороший молодой человек.       — Ты права, — Соня разблокировала телефон, время близилось к пяти часам вечера. — Мне уже пора. Надо еще на ужин что-то приготовить и диалектологию доделать.       — Уже? — удивилась Анька и тут же поникла. — Время так быстро пролетело… Встретимся еще на выходных? А то мы даже по магазинам толком пройтись не успели.       — Ох, не знаю, как получится… Если успею дописать конспекты, — Соня пожала плечами, допив чай. — Я напишу, если освобожусь.

***

      В квартире стояла тишина, когда Соня вошла в нее. Везде темно, только из гостиной тянулся луч света — Леша привычно играл в какую-нибудь игру. Анцева занесла пакет с обновками в спальню, а после направилась к Кондратьеву.       Он сидел за столом в наушниках и, верно, не слышал даже, как вернулась Сонька. На мониторе была видна Дота, в последнее время Леша только в нее и играл. Девушка хотела отвлечь его, сказать, что пришла, но так простояла позади мужчины около минуты, а потом покачала головой и покинула гостиную.       Соня провозилась на кухне около получаса с мясом, готовя его к запеканию, когда туда вошел Леша. Он сощурился от яркого света, проморгался, привыкая.       — Я не слышал, как ты вернулась, — начал мужчина, наливая в стакан воду из графина. — Почему не сказала? Или не позвонила, я бы забрал тебя.       — Не хотела отвлекать тебя, — сухо и коротко ответила Соня, убрала противень со свининой в духовку, выставила сто восемьдесят градусов и поставила таймер на час.       Со стороны Кондратьева послышался тяжелый вздох.       — Хочешь посмотреть что-нибудь?       — Нет, мне еще конспекты дописывать.       — Ты могла бы сказать, я бы приготовил что-нибудь, и ты не тратила время на готовку.       — Ты мог сделать это и сам, без моих просьб, — Соня обошла философа и ушла в спальню, оставив его наедине с собой. Позади только послышалось: «Блядство», а после тишина.       Она сама не понимала, откуда такая озлобленность в сторону Леши. Только час назад она грезила, чтобы между ними все наладилось, а сейчас сама выстраивала стену. Собственное поведение пугало не на шутку.       Ее не тяготит и не угнетает готовка, она не видит в этом ничего унизительного или ущемляющего. Однако сейчас, когда она всю себя отдает учебе, хотелось, чтобы Кондратьев хотя бы немного помогал ей, а не просиживал штаны перед компьютером. Почему не попросила его о помощи? Тогда бы у нее было приподнятое настроение, а Леша оценил бы это как призыв к действию, и тогда пришлось снова отталкивать его, в который уже раз за этот месяц. С ума сойти можно. Анцева не прекращала удивляться, как ей удавалось еще сохранять здравый смысл с этой нервотрепкой. А ведь, казалось, еще чуть-чуть — и она точно слетит с катушек.       Эта неделя была вечностью для Сони. Однообразная рутина. Учеба до самого вечера, потом отработка долгов, и ближе к двум-трем часам ночи удавалось лечь спать. Преподаватели будто озверели на этой дистанционке, занижали оценки даже тогда, когда задание было выполнено согласно всем критериям. Из-за этого складывалось впечатление, будто вся учеба — Сизифов труд. Тут уже было ясно идиоту, что все эти перепады настроения от нервного истощения.       И вот снова. Бесконечные конспекты, которые так яростно требовали преподаватели, чтоб им провалиться. Час-два, может, три, а то и четыре, Соня сидела, сгорбившись над тетрадками, выписывая информацию. В глазах уже двоилось от всей этой писанины, даже подташнивать начинало.       — К черту, — со злостью шикнула девушка, захлопнув тетрадь, а потом встала из-за стола и рухнула на кровать, уткнувшись в подушки. — Сраная зачетная неделя!       Пара минут, и матрас в углу прогнулся, а плеча коснулась теплая ладонь.       — Закончила? — Леша устроился рядом, убрал волосы Анцевой и постарался заглянуть ей в лицо. В ответ только короткое: «Угу». Он тихо усмехнулся, а потом склонился и коснулся губами плеча. — Хочешь массаж?       — Нет, я хочу спать, — брюнетка дернула плечом, отгоняя от себя губы мужчины. Он отстранился всего на момент, а позже погладил узкую спину и поддел пальцами лямку майки, намереваясь стянуть ее. — Леш, я не хочу, отстань от меня.       Кондратьев молчал минуту, прежде чем отстраниться. Он начал закипать от злости, Соня буквально кожей это чувствовала.       — Блядь, Сонь, сколько можно? — постарался спокойно начать мужчина, однако в голосе все равно были слышны гневные нотки.       — Сколько можно что? — переспросила Соня, перевернувшись на спину, а после сев на кровати.       — Дуру не строй из себя. Ты избегаешь любой близости со мной. Даже поцеловать себя через раз даешь, я не говорю уже про секс, потому что его нет!       — Я не нанималась тебе в наложницы. Единственное, что я хочу сейчас — сдать зачеты и хоть немного отдохнуть.       — А я хочу чувствовать твою любовь, желание. А вместо этого ты меня просто динамишь, — философ на секунду замолчал, а после выдал то, от чего Анцева выпала. — У тебя кто-то появился? Ты мне изменяешь?       Брови Сони поползли вверх в недоумении, и девушка раскрыла рот. Ей будто под дых ударили, выбив весь кислород из легких.       — Ты себя нормально чувствуешь? Что ты такое говоришь?       — Дай сюда телефон, — прорычал Кондратьев, нахмурившись.       — Леш, дурью не майся…       — За идиота меня не держи. Ты купила белье, — брюнет кивком указал на пакет у кровати. — Думаешь, я поверю, что это для меня?       — Ты правда идиот, если думаешь, что я изменяю тебе, — Соня нервно облизала губы, чувствуя, как в горле встал ком обиды. — Я бы созналась.       — Пизди побольше, — грудь Леши заходила ходуном от гневного дыхания. — Дай ебучий телефон! — сорвался мужчина, гаркнув так, что брюнетка рефлекторно зажмурилась.       Анцева горько усмехнулась, поджав губы. Ее рука дрожала от обиды и подкатывающей истерики, когда потянулась к телефону, разблокировала его и кинула к мужчине. В уголках глаз стремительно начали скапливаться слезы. Соня встала с кровати и собралась уйти в ванную, успокоиться, если бы ее не остановил очередной озлобленный крик Кондратьева:       — Сядь! — он схватил девушку за руку и резким рывком заставил ее рухнуть обратно на постель. — Ты будешь сидеть тут, рядом со мной, пока я не найду твоего любовника! — Леша сжал в руке телефон, принявшись изучать все его содержимое: контакты, фотографии, переписки. Он шумно дышал, а на лбу проступила вена от напряжения.       Он кипел, бурлил изнутри. Готов был порвать на куски и саму Анцеву, и ее хахаля. Кровь била по вискам, и собственный пульс слышался в ушах. Частый и неровный. В голове уже возникла сцена, где какой-то парень трахает Соню. Целует ее. Губы, плечи, грудь. Обнимает ее. Говорит, как сильно любит. Кто-то другой, но не он. Кто-то касается его девушки, и она этому рада. Он убил бы.       Соня отползла к изголовью кровати, не в силах подняться и уйти. Губы дрожали, глаза смотрели в одну точку — дисплей мобильника. Будто под кожу залезли. Кондратьев читал все переписки: с Анькой, все их секреты, с группой, с друзьями. Мерзко и унизительно. Такого даже мать себе не позволяла. Ее душила такая сильная обида, что девушка не могла даже и слова вымолвить. Она сидела и роняла слезы на простыни без единого звука. Ее будто по лицу ударили. С размаху и так больно.       «Ты мне изменяешь?» — ядовитые слова гулким эхом били по вискам. Он действительно усомнился в ее верности? Посчитал, что она может встречаться, спать с другим мужчиной? Так оно и было. Кондратьев одним поступком подорвал все, что они выстраивали в течение нескольких месяцев. Вскрыл своими словами ей грудную клетку и переломал ребра.       Анцеву словно с головой окунули в ледяную воду, сорвали розовые очки и показали то, что она так старалась не замечать — ревность Леши, его агрессию. Ей показалось, что он может ее ударить. В его глазах было столько ярости, сколько она ни разу не видела за эти месяцы. Она попросту не давала повода для такой нездоровой ревности и недоверия. Иногда Кондратьев говорил, что злится, когда она слишком много общается с парнями. Если уходила гулять с одногруппниками, то часто писал и звонил, но не более. Тогда все казалось иначе, будто Леша волнуется, сейчас же он показал истинное лицо — собственника, который в любой момент мог сорваться.       А мужчина все искал-искал… И ничего не находил. Искал и медленно остывал, приводил мысли в порядок. Воспаленный мозг переставал болеть, и Кондратьев наконец мог взять себя в руки. Шестеренки в его голове медленно прокручивались, со скрежетом давали понять, как он оступился сейчас, насколько сильно напугал и обидел Соню.       Леша устало выдохнул, отложив телефон, и посмотрел на дрожащую в наступающей истерике девушку.       Легкие, сердце, все, что находилось под ребрами, сжалось с такой силой, когда он наконец увидел последствия своей слепой ревности и злости, будто грудную клетку перетянули десятками жгутов. Соня сидела в углу кровати, прижав к себе колени, и тихо плакала.       — Соня, — захрипел мужчина, ощущая сухость в горле. Он потянулся к девушке — обнять ее, успокоить, извиниться. Долго, тихо извиняться. В памяти провернулись последние минуты сегодняшнего вечера. Он накричал на нее, сорвался, заставил плакать. Кондратьев думал только о том, как сильно он зол, но ни разу не подумал, как может задеть Соню.       — Не трогай меня! — сорвалась Анцева, ударив по руке философа, и взвыла в голос. — Ты так унизил меня… Ты… — она не стала договаривать.       Нашлись силы, чтобы встать и уйти в ванную. Соня заперлась в ней, принявшись умываться. Только холодная вода касалась лица, слезы новым потоком катились из глаз. Снова и снова.       — Что б тебя! — крикнула она, ударив ладонями по раковине. — Вот тебе и каникулы, вот тебе и отдых… Не для него белье купила… А для кого, блядь?!       — Сонь, — послышалось за дверью, а после ручка несколько раз дернулась. — Открой. Пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло, извини меня. Давай поговорим? Позволь мне войти… — девушка слышала надломленный тон голоса Леши, он действительно раскаялся и признал свою ошибку, но обида все еще удавом вилась вокруг шеи Анцевой и душила.       — Оставь меня в покое, я достаточно услышала сегодня, — отрезала Соня.       Несколько минут Кондратьев еще простоял под дверью, после ушел, а еще через пару минут хлопнула входная дверь. И Соню вновь накрыло.       Она просидела в ванной десять минут, а может, и полчаса, вышла только когда удалось более или менее успокоиться. В квартире стояла гробовая тишина, значит, Леша еще не вернулся. В голове возникли тысячи мыслей о том, куда он мог пойти. От друзей до бара. Куда угодно.       Однако все оказалось куда прозаичнее. Соня увидела Кондратьева, сидящего на лавочке, когда подошла к окну на кухне. Он курил, вероятно, не первую сигарету. Уже был поздний вечер, но света фонарей было достаточно, чтобы с девятого этажа увидеть, что мужчина протоптал весь снег у подъезда.       Голова шла кругом, трещала по швам. Соня оттолкнулась от подоконника и направилась в спальню. Она попыталась убедить себя, что ей все равно, вернется сегодня Леша или нет, но выходило паршиво. Долго ворочалась в большой кровати, отвыкшая спать одна. Привыкла, что ночью ее обнимают, крепко прижимают к груди и размеренно дышат в затылок. И все же желание поспать взяло вверх.       В полудреме она услышала, как открылась входная дверь, и Леша тихо вошел в квартиру. Он некоторое время простоял в дверном проеме спальни, а после ушел в гостиную спать на диване.