Занавес!

      Ночь я провел в раздумьях, да таких, что наутро глаз открыть не смог. Физический труд на репетиции, конечно, помог, но ненадолго, поэтому я согласился на предложение Леона выпить кофе. Тем более, мне нужно поговорить с ним, хоть и совсем не хочется оставаться с ним наедине. — Сегодня точно самый счастливый день в моей жизни! — Щебечет Роуффер над ухом, рассматривая меню, как будто собирается заказать что-то кроме кофе. Я беру кофе, Леон крепкий черный чай. — Леон, я хочу кое-что обсудить с тобой, — лицо Роуффера светится счастьем настолько сильно, что это начинает настораживать, — эээ, ты меня слушаешь? — Конечно! Ты — единственный, кого я слышал и слушаю всегда, — Леон из светлого пятна превращается в подобие обольстителя, но это только он так думает. Меня же в дрожь бросает. — Сегодня и правда чудесный день, даже снег пошел, — за окном и правда крупными хлопьями медленно опускается на землю снег. Зима пришла раньше обычного. — Давай не отвлекаться, пожалуйста. — Тяжело вздыхаю. — Я хочу поговорить о твоем предложении, ну, ты говорил о тренировках за границей, и я… В общем, я пока сам еще ничего не решил, у меня еще есть дела, которые не бросишь на самотек, просто я хочу узнать, что ты гарантируешь мне, если я… — В горле встал ком. Почему-то резко кольнуло сердце. Как представлю, что больше не пройду по любимой тропинке в парке, не увижу знакомых лиц, так сразу тоска накатывает. — Кхм, если я уеду с тобой. — Я рад, что ты перестал вести себя, как ребенок, хотя я солгу, если скажу, что мне это не нравилось… — Ты такой противный, — произношу так, якобы шучу. Леон лишь слегка улыбнулся. — Так вот. Я гарантирую тебе передачу огромного опыта, и не только моего, у меня есть связи с парочкой знаменитостей, я договорюсь, и ты пару недель потренируешься с ними. Также мы подготовим тебя, ну… — Леон мнется, знает, что я не люблю эту тему, что у меня не переболело, не прошло. — Ты сам понял. Тебе это дастся после наших тренировок, как выполнить соте в школе балета. Ты познакомишься с верхушкой и, возможно, станешь любимцем нашей верхушки, особенно с такими… Кхм. Но одно я могу сказать точно — ты выиграешь этот дурацкий конкурс не раз и не два, а эти статуэтки будешь складывать на чердак, ведь места для них больше не будет, — Леон смеется, берет меня за руку, крепко сжимает и уверенно говорит дальше. — Я гарантирую тебе такую славу, которой ни у кого еще не было. Ты лучшее творение Всевышнего, а я лишь должен провести тебя к заслуженному пьедесталу. Для тебя я сделаю все, что смогу и даже больше. — Огонь в глазах напротив меня пугает, такое ощущение, что в нем горю я. Сердце чует, что тут что-то не чисто, не может быть все так просто, но ведь это именно то, что мне нужно. Или… — Через месяц я уеду обратно и очень хочу, чтобы ты поехал со мной, — Леон зовет официанта, оплачивает счет. — Тебя отвезти домой? Или мы можем прогуляться в парке, сходить в кино тоже можно! — Нет, мне нужно подумать, — отрезаю предложения Леона, он обижается, но уходит, оставляя меня в одиночестве. Леон даст мне победу, карьеру, славу. Он даст мне шанс. Я должен ехать, но, черт возьми, не могу! Мама все еще в коме, а я тут о загранице думаю. Нужно обсудить все с Марком, он точно знает, что делать.

***

      Разговор с Марком закончился ставшим частым посетителем в нашей скромной обители скандалом. Вновь наговорили друг другу всякого и я, дабы остыть, направился к друзьям. Ландыш и Лёша были удивлены происходящим, но также осудили за то, что я решаюсь уехать. Вместо поддержки, какого-либо совета от любимого и друзей я получил лишь грязный тапок в лицо. Единственный, кто сможет выслушать меня спокойно — мама. Я примчался в больницу за час до окончания посещений.       В палату, видимо узнав о моем прибытии, зашел лечащий врач моей матери и сообщил единственную, по правде светлую, новость. — Она чувствует себя лучше. Вчера мозг, так сказать, показал большую активность. Даже сейчас, смотрите, — мужчина указал на экран, где бежали несколько линий, как на кардиограмме, иногда слегка опускаясь вниз, но тут возвращаясь обратно, — она нас слышит. — Значит, она скоро проснется? — Этого я утверждать не могу. Она все еще на ИВЛ и, как вы можете заметить, спит. Но если ее мозг реагирует на, так сказать, внешние воздействия, то это уже можно считать первым шагом к улучшению. Думаю, что нам остается только ждать и надеяться на лучшее, так сказать. — Извините за такой вопрос. Возможно ли ждать и надеяться на лучшее за границей? — Вы о переводе, так сказать? — О нем самом. Расскажите мне подробней об этом. Планирую в следующем месяце уехать из Талло. — Что ж, молодой человек, пойдем в мой кабинет и все, так сказать, обсудим.

***

Репетиция на следующей неделе проходила безобидно до ее непосредственного начала. Почему-то Леона убрали с постановки и вернули Солнышко. Я даже не знаю, как ей объяснить, что через месяц уеду, и моя роль должна достаться тому парню, который был моей заменой на случай, если я не смогу выйти на сцену. Но самое худшее было объяснить, а оправдаться, ибо прямо сейчас меня оклеветали предателем. — Александра Викентьевна, прошу прощения, но вы поступаете не как педагог, а как эгоист и лжец. — И в чем же я не права? — Чуть ли не со слезами на глазах восклицает в тишине своего кабинета Солнышко, — Ты хочешь оставить не только свой театр, свой коллектив, ты хочешь оставить Родину! Ты предатель, и это клеймо останется с тобой. — Я никого и ничего не оставляю. Я уеду набраться опыта, познать мир, я не золотой слиток, чтобы на меня смотреть и обхаживать, я человек! Я могу жить так, как захочу, — говорю самым спокойным тоном, не выдавая всех своих эмоций, о моих чувствах говорит только моя строгая осанка и стиснутая челюсть.       Солнышко восклицает дальше, но я прерываю ее. — Прошу меня простить, но вы также ошибаетесь, делая выводы. Я планирую вернуться через год в Талло, в коллектив, а также… — Замолчи. Замолчи, Миллер! Ты не знаешь, с каким человеком едешь, ты думаешь, он отпустит тебя обратно? Думаешь, он такой хорошенький и весь из себя белый лебедь? — Я о нем вообще не… — Молчать! Леон Роуффер — худшая компания, которую ты только мог выбрать. Езжай куда хочешь, я снимаю тебя с роли, а после твоего отъезда сожгу твое личное дело, как будто тебя здесь и не существовало. Я думала, ты живешь балетом, а не славой. Видимо, я ошиблась на твой счет. — Алексан… — Хватит. Пора в класс, начинать тренировку. С тобой мы еще поговорим, — угрожающе тычет в меня пальцем Солнышко и, толкнув плечом, первая выходит из кабинета.

***

      Разговор с Александрой Викентьевной прошел все стадии: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. — Надеюсь, ты не пожалеешь о сделанном, Лев Миллер. — Сказала Солнышко напоследок и ушла. Где-то внутри себя я почувствовал, что эта встреча была нашей последней.       С маленькой пустотой внутри я пришел домой, надеясь заполнить ее разговором с Марком. Я не хочу ругаться, не хочу объяснять каждому почему так сделал и поступил. Я хочу лучшего для себя и, возможно, после таких мыслей могу считаться эгоистом, но как совершенствоваться, да и зачем совершенствоваться, если у тебя нет этого эгоистичного желания стать лучше? Сейчас я может и выступаю эгоистом, но в будущем любоваться красотой искусства будут все! Разве это не логично? Тогда получается, что я даже не эгоист, ведь совершенствуюсь ради того, чтобы передать людям понятие об искусстве, через движение собственного тела… — Марк, я совершенно запутался…       Устало плюхаюсь на пуфик у входа, скидывая сумку на пол. Марк ничего не говорит, поднимает сумку с пола, вешает ее на вешалку у входа, а потом крепко меня обнимает, поднимая при этом с пуфика. — Я не знаю, что у тебя случилось, но я могу тебя выслушать. Раздевайся, мой руки и пойдем на кухню, я заварил чай.       На душе сразу стало так тепло. Марк, несмотря на обиду, готов поддержать меня. В груди защемило. Я быстро повесил куртку, вымыл начисто руки теплой водой и аккуратно со спины обнял нарезающего сыр к чаю Марка, зарылся носом в его волосы. — Прости, что я так эгоистично себя веду, — Марк разворачивается ко мне лицом, смотрит своими зелеными глазами в мою душу, — но знаешь, я уже все решил, — Марк отворачивается обратно к бутербродам и делает вид, что это его первостепенная задача. — Марк, не веди себя, как ребенок, — он агрессивно дорезает оставшийся сыр и все еще не обращает на меня внимание. — Марк. — Что Марк? — Терпение Карницкому явно не хватило, хорошо хоть что нож на столе оставил. — Ты принял решение, вот и езжай куда хочешь. У меня нет денег на такую поездку. У меня даже в планах не было этой поездки. У меня нет времени на эту поездку.       Марк смотрит строго, невольно начинаю рассматривать потрепанный кухонный гарнитур позади него. — Запутался он… — Марк возвращается к нарезке сыра, но понимает, что резать то уже и нечего, а потому вытирает руки полотенцем и выходит из кухни.       Время полвторого ночи. На столе все еще стоят две кружки с уже остывшим чаем. Потрескавшиеся стены наполнены пустотой. Полка из-под обуви стала пустой, на тумбочке больше не лежит вторая пара ключей. А в маленькой гостиной на диване сквозь сон плачет один маленький мальчик.

***

      Марк ушел. Принятие решение о расставании было вроде бы обоюдным. Вроде бы. Лев уже и не помнит каким оно было. Он помнит только саднящую боль в груди, разбитые в кровь пальцы и колени от диких танцевальных порывов и зажатую в зубах подушку, которая была до невозможного соленой. Ушли все. Сначала друзья, потом коллектив, а следом за ними направился и тот, кто владел всем сердцем танцора, зажигал в нем огонь. Огня отныне нет в танцоре том.       Лев собирает вещи, отправляет кучу СМС Марку о дате вылета и все еще надеется, что тот придет хотя бы попрощаться. Леон в это время пытается растормошить свою звезду и Лев, дабы очнуться от кошмара пару раз ходит с ним на тренировки и в кино. Наступает значимая дата — дата отъезда. До вылета самолета еще час, но они уже в аэропорте. Роуффер трещит без умолку, а Лёва пытается отыскать знакомую макушку Марка, Лёхи и Ландыша, но не видит их. Проходит десять минут и в толпе словно видение возникает рыжий юноша, который идет в компании своей девушки. Леон хмурится, но ничего не говорит, пока Лев прощается с друзьями. Слезы сдерживают все трое. Друзья уходят, замечая в паре метров Марка, понимают, что паре хотелось бы объясниться без лишних ушей и утаскивают за собой Роуффера.        Марк стоит в пальто, его волосы растормошены ветром, он явно плохо спал, но он рядом. Стоит в одном метре от Лёвы, слезы у которого катятся по щекам, и смотрит на него пристально, пытается запомнить его образ, сохранить в голове, подбирает в голове тысячу слов, но ничего не говорит вслух. Раздается оповещение о посадке. Марк словно просыпается ото сна, улыбается и раскрывает руки, говоря: "Дай мне напоследок тебя обнять». Лёва срывается с места, крепко жмется к родной груди, заливается слезами, просит прощения, бредит, чуть ли не рвет пальто Марка и отказывается отпускать его, даже слыша слова Леона о том, что они так опоздают. Лёша затыкает Леона, помогает ему донести багаж Лёвы до выхода к посадочной полосе, а пара впервые никого не стесняясь крепко смыкает соленые губы. Марк крепче цепляет волосы Лёвы, прижимает за талию ближе, Лев не может остановить слезы, жадно хватает каждый вздох Марка и все шепчет о том, что любит, что не забудет, что вернется. Кажется, что время застыло, что не было никаких ссор, драк, ревности, были только крепкие объятия, нежные поцелуи и страстные ночи, когда влюбленные тонули друг в друге. — Я.я, я… — заикаясь пытается проговорить Лев, пока Марк нежно стирает пальцем слезы с красных щек. — Я знаю. Я все знаю, любимый. Все.       Лёва смотрит последний раз в зеленые глаза, последний раз окунается в эту тайгу, вдыхает аромат древесных духов и уходит, взяв дрожащими руками чемодан. Последнее, что слышит Лёва от своих родных людей: «Мы в тебя верим!» И выходит из аэропорта.

***

      Новая жизнь за границей принесла свои плоды. Матушка вышла из комы, благодаря каким-то инновационным технологиям врачей, но к сожалению потеряла голос и все еще нуждается в реабилитации. Вот только на этом все хорошее для меня закончилось. Я не понимаю почему, но больше не танцую как раньше. Я сбил все ноги в кровь, натер большое количество мозолей, но не могу вернуться к тому, что было. Леон говорит, что все хорошо, что я стал лучше, но я не вижу никакого прогресса, я вижу регресс. Леон вместо того, чтобы, как он и обещал помогать мне, начал показывать сначала город, а потом клубы и понеслась. Танцы в клубах танцами не ограничились. Те отвратительные первые месяцы я вспоминаю с ужасом и лишь обрывками. Вот я вижу как Леон снимает рубашку, вот я чувствую его у своей щеки и с отвращением отворачиваюсь, чувствую, как холодная рука скользнула ниже, а дальше все будто в тумане: кровь на моих ладонях, разбитая ваза, скорая помощь.       Леон после выписки больше не трогал меня. Проводил занятия, но не более. Я все еще жил у него, так как денег на снятие жилья пока не было. В коллективе я считался выскочкой, затычкой в каждой бочке, потому что все главные роли уходили мне, вскоре я вжился и перестал замечать, что в моем танце чего-то не хватает. В голове вместо магии, волшебства, искр был лишь такт: раз, два, три, четыре… Я танцевал, зарабатывал овации, выступал на бис, но сердце мое так ни разу и не дрогнуло. Я часто звонил Марку, но его абонент постоянно вне зоны доступа, а номеров друзей я не помню. На моей новой симкарте был сохранен лишь один номер, на который мне к сожалению так никто и не ответил. Мне было грустно и одиноко. Все эмоции я старался выплескивать на пробежке или в танцевальном зале, на сцену я выносил лишь технику под четкий расчет. Музыка, что раньше играла внутри меня стихла. Изредка, слушая старого дедушку за роялем мое сердце пробуждается от крепкого сна и просится в пляс и именно в эти редкие минуты я вижу ее. Она как обычно в прекрасном белом платье, ведет меня за руку и нежно целует на прощанье в лоб. Иногда вместе с ней в каком-то порыве бреда я вижу Марка, но попробовав его коснуться, каждый раз терплю неудачу. Душащие слезы я выплакиваю в двухчасовом душе. Леон знает, чем я занимаюсь, поэтому не трогает меня.        Настал день моего второго «Талариума», в котором мне открылась правда. Артур, посмотрев на мое выступление, сказал, что я потерял себя настоящего и что победа в «Талариуме» этого не стоила. В его голосе даже прозвучало какое-то сочувствие. На последок он сказал мне: — Я победил тогда за пару миллионов рублей, но как был непризнанным, так и остался. Тебя же признавали и без всяких побед, но ради них ты решил отдать не просто бумажки, ты отдал душу. Мне жаль.       На квартиру я вернулся опустошенным, поставил кубок с медалью на стиральную машину, умылся и закрылся в комнате, завесив шторы. Было обидно, больно и горько. Вкус победы мне не понравился.

***

      Спустя 8 лет я переехал в свою квартиру, забрал маму домой, победил во многих конкурсах, но все награды складывал в ящик, а не красиво устанавливал в шкаф. Также Я стал премьером в театре, где любой коллектив смотрит на меня словно на идола, но стоит мне им улыбнуться, как в их глазах мелькает благоговение и страх. Я все еще поддерживаю рабочие отношения с Леоном, открыл свою балетную школу для детей и потихоньку преподаю там вместе с тем дедушкой роялистом. Меня радует, что я постепенно начал возвращаться к своей жизни, я стал понемногу опять приобретать краски, меня вновь радовала музыка и я начал буквально жить в своем кабинете и танцевальном зале. Я также танцевал на сцене большого театра, получал большую отдачу от зрителей, но после выступлений частенько сидел с бокалом коньяка в одиночестве и полной темноте, как будто бы у себя в душе. Я начал забывать прошлую жизнь, она всплывала лишь во снах яркими пятнами и наутро оставалась лишь сном.       Но ночи под луной в танцевальном зале оставались в моей голове, как и мелодия, которую я услышал в одну из таких ночей.       Яркий свет полной луны сочился через большое окно, отражаясь от зеркал на темный пол, по которому скользили босые ноги. Я танцевал в шортах, рассматривая как перекатываются мышцы на руках, груди и прессе. Я двигался волной, держа в голове ритм и счет. Последнее время я предпочитал танцевать в тишине. Я чувствовал себя потрясающе, ветер за окном направлял меня, в зеркале я видел историю, которую показывало мое тело, а потом я увидел в отражении ее. Сначала даже не понял откуда она здесь, улыбается и превосходно танцует, показывая как ее сердце пылает. А потом я услышал мелодию. Повернуться к большому белому роялю было страшно. Мне вроде бы уже двадцать шесть лет, а по телу прошел табун мурашек. Только вот то, что мурашки не от страха, я понял не сразу.       Я развернулся. За роялем сидела до боли знакомая, но более взрослая фигура. Сердце защемило, в голове вмиг пронеслись все моменты моей жизни в Талло, Лардо: это звездное небо в поле, мой первый поцелуй, первый тур, первая любовь, первая музыка, первый раз, первое «здесь, сейчас и навсегда», первое «я знаю». За роялем сидел он. В синем пиджаке, в черной футболке, с той же побрякушкой в виде тельца, с собранными в хвост волосами и прожигающими меня зелеными глазами. В нос ударил аромат древесных духов. Я не мог пошевелиться, а он продолжал играть ставшею нашей мелодию — симфонию №14 Бетховена. Я не знал, что делать, но понимал, что хочу быть ближе к нему. Я подошел, сел рядом, начал играть сонату, которую выучил еще пять лет назад. В голове было столько слов, мыслей, сердце стучало в ушах. В танцевальном зале от ветра распахнулась форточка, впуская внутрь морозный ветер со снегом, но нам было все равно. Время словно остановилось. Мы играли в две руки «Лунную сонату». Молча. Наши руки соприкоснулись, глаза встретились. Я почувствовал, что рассыпаюсь и оседаю звездной пылью на его смуглых ладонях. — Я… — Я тоже не знаю.