Занавес!

      Только я вышел из комы, как уже хочу обратно. Там хорошо, темно и тихо. Там тебя ничто не волнует, ты ничего не чувствуешь, лишь изредка слышишь бег ветра за окном или стук капель дождя. Там все проблемы отходят на самый последний план, ты не думаешь о них, не думаешь вообще о чем-либо. Но я не в коме. Я в жестокой реальности напичкан успокоительными, из-за которых мозг отказывается работать напрочь, он лишь подкидывает картинки-воспоминания из детства, отрочества, юности. Вот я вижу матушку, которая ведет Буренку домой, что-то бормоча себе под нос. Вот я вижу отца, идущего из магазина с двумя булками свежего хлеба. Но все эти картины резко обрываются. В ушах нарастает противный писк, а перед глазами стоят последние секунды жизни отца.       Я просыпаюсь в холодном поту под учащенное сердцебиение с ужасом в глазах.       Марк обеспокоенно смотрит на меня с прохода. — Кошмар приснился? — киваю в ответ. — Чай сделать? — Вновь киваю головой несколько раз, словно болванчик, и откидываюсь обратно на диван.       Идет третий день, как я узнал о случившемся с родителями. Вчера мы с Марком съездили на кладбище, проведали моего отца. Он тогда тактично ретировался подальше, а я присел на лавочку рядом с калиткой, рассматривая фотографию на памятнике, и долго просил прощения за затеянный разговор в машине, пуская слезы по щекам.       Чем больше я думал о произошедшем, чем чаще вспоминал, тем хуже мне становилось. Сердце глухими толчками билось в груди, распространяя вину по крови. Если бы я не затеял все это, если бы я просто дождался Марка, ах, если бы…!       Больно. Чертовски больно осознавать произошедшее. Мне ведь всего восемнадцать, а я уже наполовину сирота.       Тогда на кладбище я, подняв лицо к небу, пообещал отцу, что матушку не брошу и буду биться за ее здоровье до конца.       Ну, что ж, Лёва, придется тебе повзрослеть.       Только вот взрослеть не получается. Каждый вечер обещаю встать на ноги, пойти хотя бы проведать матушку или сходить на тренировку, а в итоге я даже с кровати встать не могу. У меня будто бы болит все, а вроде бы и ничего одновременно.        Марк каждое утро просит не винить себя, продолжать двигаться дальше, ведь мои родители точно бы этого хотели, и, черт возьми, я понимаю, но я не могу! Меня ломает, в голове бардак, я вообще ничего не могу понять! Как люди после такого продолжают ходить на работу, в магазины, гулять, держать на губах улыбку?       Каждый вечер я многое обещаю, а на утро, съедаемый чувством вины, продолжаю прятаться в коконе одеяла.

***

      Следующим утром Марк, как обычно, встает первым, включает чайник и неожиданно резко стаскивает с меня одеяло. — Все! Мне надоело. Сколько можно валяться! — Марк злится, нотки агрессии четко чувствуются в его голосе. — Вставай, Лев! Ты сегодня идешь на тренировку, а вечером мы съездим к твоей маме, ей нужна твоя поддержка!       Марк громко и обессилено вздыхает, складывает одеяло в шкаф и через пару секунд, вернувшись к дивану, продолжает говорить. — Тебе пора встать на ноги и двигаться вперед. Я понимаю твои чувства, твою скорбь, но нужно жить дальше, — Марк говорит медленно, четко подбирая слова. — Ты жив и тебе еще многое нужно сделать за свою жизнь, а ты тратишь ее на самобичевание и слезы, — немного смягчает голос Марк.       По мне проходит волна дрожи, воспоминания захлестывают мозг, из-за них глаза наливаются слезами. Кажется, что я держусь на какой-то тонкой нити, которая вот-вот готова порваться. Всегда понимающий и спокойный Марк сейчас кажется мне совсем другим человеком. Если он говорит, что понимает мои чувства, то зачем продолжает меня тормошить?Почему же ты не даешь мне желанного покоя?       Я вскакиваю с дивана и резко толкаю Марка в грудь. Из-за неожиданности тот ударяется спиной о стену. В крови бушевало непонимание. — Говоришь, что понимаешь меня? — Слова еле выходят из моего рта, но дальше я уже во весь голос продолжаю. — Это не у тебя отца похоронили, а мать в коме в тяжелом состоянии с черепно-мозговой!       Марк быстро приходит в себя от несильного столкновения со стеной. — Даже если у меня не было такой ситуации, то ты что собираешься всю жизнь пролежать на диване, оплакивая свое прошлое, и размышляя о «если бы, да кабы»? — Пианист отвечает на повышенных тонах. Внутри у меня все сжалось, а сердце ненадолго опустилось в пятки, но я виду не подал. Что-то неприятное растекается в крови. Беру Марка за грудки. — А тебя волновать не должно, что я собираюсь делать и как! Ты мне не отец, чтоб указывать, что делать! Если захочу, то всю жизнь и пролежу, зализывая раны! — Выплевываю слова в лицо Карницкому.       Я не замечаю тот момент, когда Марк заносит руку для удара. Затрещину я ощущаю, когда кожу обжигает воздух, а во рту появляется металлический привкус. Кажется, я прикусил язык. — Очнись, черт тебя дери! Тебе нужно помочь матери! Если на меня и всех вокруг тебе стало резко наплевать, то вспомни, что она у тебя одна, а ты тут сопли распускаешь! — Кричит Марк и, быстро накинув пальто, прямо в шортах и домашних тапочках выходит из квартиры, громко хлопнув дверью.        Если до этого было больно, то сейчас внутри пустота. Этот хлопок имел отрезвляющее действие. Я будто ото сна очнулся.       Марк ударил меня. Впервые. Хотя и за дело, да и я первый полез… Но щека продолжала гореть, как и все внутри. Чёрт! Насколько же жалко я выгляжу, если даже Марку с его океаном терпения это надоело. Все, Лев Александрович, пора вставать на ноги и учиться ходить, ведь если не сейчас, то значит никогда.       Марк возвращается через час, а я, сходив в душ, где наконец-то смог остыть от будоражащего внутренности чувства злости на Марка, хотя больше все-таки на себя, и приведя себя в порядок, думал о происходящем в последние дни, решив рассмотреть ситуацию с позиции Марка. Поразмышляв полчаса, пришел к выводу, что мой парень прав и не идиот, а также извиниться перед ним все-таки стоит, а еще поблагодарить его за терпение такого слабака, как я.       Слабака.В памяти начинает всплывать совсем ненужный сейчас разговор с Леоном и та грозовая ночь в больничной палате. — Слабак, обманщик, недотепа, — не переставая, шепчет в черепной коробке неизвестный голос, оплетая паутиной мой мозг.       Пытаюсь отогнать эти мысли и пока что выкинуть их из головы, пытаясь сварганить что-нибудь себе поесть. Как ни странно, но это помогает. И как раз во время. Карницкий входит на кухню, ловя меня за поеданием творога, отодвигает табуретку и спокойно спрашивает: — Успокоился? Молчу в ответ, делая вид, что очень занят употреблением пищи, прокручивая в голове варианты извинений. Вариант со страстными поцелуями откидываю сразу же.       Кажется, что в тишине проходит несколько часов, на самом же деле пара секунд. Наконец, набираюсь смелости. — Извини, — Марк до этого сидевший с поникшей головой, резко встретился со мной взглядом, — я не хотел ругаться. И да, ты прав во всем. Я виноват не только перед тобой, но и перед мамой, — на миг сердце пронзает тоска, но она почти сразу же проходит. «Так выглядит смирение?» — подумал я.       Марк молча выслушивает меня. Я спрашиваю, как его самочувствие. — Со мной все хорошо, — расслабляется пианист, слегка улыбаясь. — Но если ты хочешь примерить профессию доктора, то я не против терапии поцелуев, — Марк смеется с того, как я давлюсь от неожиданности творогом. Глупые шутки, редко, но спасают положение. — Ты тоже извини за затрещину. Я последнее время вообще плохо себя контролирую, — как-то грустно проговорил Марк. — Щека болит? — После душа я почти не чувствую ничего, она просто пульсирует. Вообще, болит у меня больше прикушенный язык, — «и душа» мысленно добавляю.       Марк слегка погрустнел, но после очередной дурацкой шутки мы забыли о произошедшем. Неловкость прошла. Наконец-то перед собой я видел того Марка, который заставлял мое сердце трепетать. О! И правда. Сердце так бьется… «Если бьется, значит живой» — всплывает в голове, улыбаюсь этой фразе.       После часового разговора, я решаюсь все-таки сходить на тренировку, надеясь, что свои в спину не ударят, да и вообще все уже давно забыли тот ужас. Верить словам Леона о распускаемых слухах в Большом и неприязни коллектива я не буду. — Отвезешь меня на тренировку? — Марк удивленно посмотрел на меня, но ответил положительно и сразу же спросил, когда меня забрать. — В десять, думаю, освобожусь. А завтра к маме съездим, хорошо? — Полушепотом спрашиваю, пытаясь угомонить все еще саднящее сердце.

***

— Индустрия балета спасена! — Улыбается мне Лёша, пока Лера крепко сжимает меня в объятиях. Друзья выразили свои соболезнования еще по телефону, но видимся вживую мы впервые. — Уверен, что все отлично и ты сможешь заниматься? — Лёша хмуро поглядывает на шушукающиеся группки коллег. — Уверен.       Лицом показываю Лёше что волноваться из-за этого не стоит. Мало ли о чем они говорят. Сколько себя помню, они постоянно о чем-то шепчутся. — Мы с Марком и так немного… Повздорили из-за этого, — продолжаю разговор. — А я думал ты просто щеку отлежал… Ай, — вскрикивает Лёшка, получая по почкам от Леры. — Не думал, что очень заметно, — смущенно улыбаюсь. — Да ничего не заметно, если не присматриваться. Сам знаешь, что он язык за зубами держать не умеет.       Мы еще недолго поболтали, а вскоре появился Леон, который, как успела шепнуть мне Ландыш, остался по какой-то причине в Талло и собирается ставить нам постановку. Леон мне об этом, конечно же, ничего не говорил, но я, как ни странно, не был удивлен.       Началась тренировка. Боже, храни Марка! Он был прав. Нужно было просто сходить на тренировку и времени на подумать, да что подумать, подышать не осталось! Я быстро втянулся в привычный для себя ритм и выложился на полную. После окончания тренировки, я по привычке попросил ключ и решил позаниматься еще часик до того, как приедет Марк. — Может с тобой потренироваться? У меня немалого нового материала, — Леон намеревается вернуться в зал, но я тактично отказываюсь от персональных тренировок, не пуская его в зал. — Может тогда поговорим? Мое предложение все еще в силе! — Трижды повторяю Леону ответ из трех букв и выставляю из танцевального зала, получая за дверью жалостливо брошенное «жестокий».       В этот раз в моем распоряжении была тишина и ее пока еще необузданный мною ритм. Пара вращений для разминки, комбинация из последний программы на «Талариуме» и удавшийся двойной револьтад словно вдохнули в меня жизнь. Футболка стала невыносимо мокрой от пота, поэтому продолжить я решил уже без нее. Я продолжал танцевать, любуясь движениями и перекатывающимися мышцами рук под светом уличного фонаря. Моя голова, представляя как же красиво выглядит эта картина, с каждым движением будто бы пьянела. Танец помогал отпустить все прошлое, освежить голову, понять куда двигаться дальше. Мне еще многое нужно сделать и много добиться. «Bel Air» вновь собирается в тур следующей весной с классической постановкой «Лебединое озеро», то самое которое и вовлекло меня в балет, помогло осознать, что дорого моей душе. Кто бы мог подумать, что я и правда смогу донести людям такую красивую историю.       Правда мы немного поменяли роли, ведь Леон убедил всех, что в роли Одетты я буду выглядеть лучше. Странно. Очень. Но спорить никто не стал. Получается, что заколдованным лебедем буду я, а моей принцессой-принцем станет Ландыш. Сюжет у балета тоже немного сменили, отошли от классики, но меня все вполне устраивало. Мама, видишь, я иду дальше, смотрю вперед, поэтому ты просто обязана очнуться, чтобы посмотреть, как я взлечу в небо на своих белых крыльях.       Неожиданно заиграла музыка, я, естественно испугался, даже вздрогнул, но, рассмотрев игравшего, продолжил танцевать выдуманную комбинацию, у которой все еще не было конца. Старое пианино окутало мягкой мелодией весь зал. Марк наигрывал что-то легкое и непринужденное, а я понял, что совсем забыл о времени. Пианист оставил инструмент в покое и, подняв со стула футболку, подошел ближе. — Прости, — улыбнулся я Марку, забирая вещь из его рук. — Время так быстро летит! — Воскликнул я, но казалось Марк меня совсем не слушал. — Ты танцующий в свете луны, — «в свете фонаря вообще-то, но да ладно» подумал я. — Картина на миллион, и я готов за нее почку продать. — Романтик, — фыркнул я, но от нежного поцелуя не отстранился. В меня будто жизнь вдохнули. Эти мягкие губы, это соприкосновение кожи к коже, это теплое дыхание, нежно обвивающиеся вокруг талии руки… «Оказывается я так скучал, Марк».       Этот поцелуй вызвал такую бурю эмоций, таких бабочек в животе, что у меня голова закружилась. «А ты, дурак, чуть ли не в монастырь был готов идти. Время идет непрерывно; что-то приходит, что-то уходит, кто-то умирает, кто-то получает в дар жизнь. Смерть — это стрела, пущенная в тебя, а жизнь — то мгновенье, что она до тебя летит.Стрела с каждой секундой становится ближе, а я трачу ее полет на слишком долгую скорбь, лишаясь остальных прелестей жизни». — Лёв? — Марк вырывает меня из мысленного монолога. — Поехали домой, я только сейчас понял, что чертовски устал, — крепче жмусь к Марку, щека к щеке. — Ты не представляешь как же я рад, что ты вернулся, — треплет мои волосы Марк, улыбаясь своей самой лучшей улыбкой.

***

      В гардеробе меня ждала не привычная женщина лет пятидесяти, а девушка-блондинка, моя ровесница. Видимо новенькая. — Вот номерок, — подаю ей металлическую пластинку с номером.       Девушка нагло рассмотрев мое лицо, улыбается и, забрав единственную висящую в гардеробе куртку, подает ее мне. — Ваша тут одна осталась, даже номерок не нужен. Тяжело вам, наверное, допоздна занимаетесь, — Девушка облокачивается на стойку. — Искусство требует жертв, — хмыкаю я. — А, извините за вопрос, — после этой фразы, я уже напрягся. Наверное стоило сразу уйти, но я дослушал. — Вы случайно не Лев Миллер? Ну, тот, что на «Талариуме» второе призовое место взял? Просто я… — Девушка восхищенно смотрит на меня, продолжает что-то говорить, пока у меня в голове начинается бомбежка. Опять эти чертовы воспоминания. Вроде же разобрались! В чем проблема-то! — Вы обознались, — кидаю девушке и бегу со всех ног к выходу.       Марк ждет в машине. На улице вечер, но людей не меньше чем днем. И они смотрят. Все смотрят. Разглядывают каждую клеточку, каждую ниточку, в душу лезут, а потом понимают кто перед ними и одни пальцем тычут, смеясь при этом так громко, что аж уши закладывает, другие начинают шептаться. — Тебя там в гардеробе поймали террористы что ли? Чего так долго? — Улыбка Марка исчезает с лица, когда я заползаю бесформенной жижей в чистый салон феррари. — Что случилось? Тебе что-то сказали? Это Леон? Что он тебе сказал? — Марк тараторит так, что ни один вопрос я толком и запомнить не могу. Мозг сосредоточен сейчас лишь на быстро бьющемся сердце и пятнах в глазах. В горле стоят слезы, но мне удается контролировать их, поэтому они все еще не стекают по щекам. — Они смотрят… — Пытаюсь объяснить Марку. — Марк, они смотрят, они знают, они…! — Кислорода чертовски не хватает. Объятия Марка и его поглаживания по голове совсем меня не успокаивают. Я такой жалкий…

***

      Следующие дни проходили в моем привычном ритме жизни. Я провожал Марка на работу, делал бытовые вещи, задерживался на тренировках, которые всегда начинались с шепота. Сколько еще они будут мусолить одну и ту же тему? Леон как-то сказал, что все еще долго будут обсуждать «Талариум», поэтому мне было бы лучше съездить за границу с ним, чтобы набраться больше опыта и попытаться снова. И я почему-то верю ему. Стоит мне победить и моя голова точно встанет на место, я больше не захочу прятать глаза в пол при перемещении где-либо вне дома, где меня защищают любимые руки. Леон говорит, что я выгляжу уставшим и поникшим, Марк же говорит совсем другое… А что думаю я? Я не знаю.       Все было относительно стабильно, пока в выходные мы с Марком не съездили к его матери, где на меня вылили все то, что обо мне думали. Стало обидно и горько, успокоился я только в «Чёрном Драконе», где каждый из нас ел за свой счет. Но в голове все равно всплывали слова Антонины о том, что я не даю Марку двигаться дальше, что он отклонил предложение какого-то там дядьки, что я ему голову пудрю… Вроде бы я понимал, что иного мне не скажут, но кинутая в меня ваза — перебор даже для Антонины Павловны. — Марк, скажи мне, — завел я разговор, просматривая новости. — Ты из-за меня отказался от ***? — Поднимаю голову к парню, смотрю в глаза. Марк отводит взгляд, но потом возвращает обратно. — А зачем мне ехать в заморские дали, если здесь мои родители, мой дом, ты? Платят везде одинаково, лишь люди различаются. Народ Талло мне близок, поэтому послужить искусству Родины я готов. — Значит, ты все-таки остался из-за меня, — грустная улыбка раскрывает все что сейчас на моей душе — печаль. — Ты меня будто совсем не слушал, — устало вздыхает Марк, обнимая меня со спины. — Да, ты одна из причин, но не единственная. Забудь уже об этих словах, я виноват, что разрешил тебе поехать. Прости меня, — легкий поцелуй в висок успокаивает меня. — Ты счастлив, что выбрал это? — Обвожу рукой пространство. — Безумно, — шепчет в ухо Марк. — Я надеюсь, что ты правда не жалеешь. — Не жалею, — отрезает парень. — Не нужно корить себя за прошлое. Я здесь, я с тобой, я безумно люблю тебя, а потому хочу, чтобы ты был спокоен и счастлив. — А я хочу чтобы ты был счастлив, — поджимаю губы, крепче кутаясь в объятия.       Разговор закончился. Мы оба молчали пару секунд, потом Марк ушел делать чай.       По телевизору мигали кадры обновленного зала театра Артема. Журналистка брала интервью у директора. — О, Марк, ты слышишь? Вот, эта тетка спросила с меня круглую сумму! — Выкрикиваю, чтобы Марк точно услышал.       Следом спрашивают главного хореографа, а уже после на экран выходит звезда, как специально стоя около шкафчика с наградами среди которых красуется та, что заставляет кровь вскипать. Артур что-то говорит, ему задают вопросы, на которые он учтиво отвечает, ожидая конечно же определенного вопроса. И вот он настает. — Будете готовиться к новым победам в новом зале? — Спрашивает журналистка. В глазах Артура черти пляшут. — Главная победа уже в моих руках. Самым главным на «Талариуме» была не эта статуэтка, а всемирное признание. Я считаю, что победители «Талариума» будто бы прошли крещение в мир искусства. А те, кто не смог этого сделать, могут попробовать в следующий раз, — наигранная грусть бьет по голове. — Козел, — вырывается шепотом с моих губ. На пол капают слезы, в груди ком. Но мне не грустно, мне обидно. До жути обидно! Этот гад слишком много о себе возомнил. Вот что значит зазвездился!       Марк вырубает телевизор, хватает меня в охапку и пытается успокоить. Я через пару минут прихожу в себя и понимаю одну вещь.       Я должен поехать с Леоном, если хочу стать сильнее и побороть эти чертовы воспоминания. Я наберусь опыта и выиграю «Талариум».       Вот только поставлю на ноги матушку и спрошу Марка готов ли он поехать со мной. А еще нужно поговорить с Леоном…