Степень искренности

      Когда в восемнадцатый день рождения на левом запястье Томаса появилось имя лучшего и, пожалуй, единственного друга, он впервые почувствовал себя героем дешевой драмы.       Не то, чтобы это его так сильно волновало. Просто в душе зародилось неприятное, мерзкое ощущение. Доверие, едва-едва накопившееся к этому, казалось бы, святому человеку, начало медленно ускользать сквозь пальцы, словно песок или вода. Нет, он не сказал ему ничего и не стал обрывать все связи — Том не настолько впечатлителен, да и скептичен ко всей этой чепухе не в меру.       Просто с тех пор, когда на бледной коже появилась аккуратная надпись «Мэттью Харгривз», его ладони навсегда скрыли черные перчатки без пальцев.       Это, все же, точно была самая настоящая ерунда для маленьких, глупых девочек, излишне мечтательных, которые любили романтизировать чуть ли не каждый вздох. То же касается и «убийств ради истинной любви». Жестокие, излишне впечатлительные идиотки.       Мэттью был, на самом деле, прекрасным юношей. Ангел. Просто чертов святоша. Наверно, единственный человек, присутствие которого не скручивало его желудок в ебаный бантик хотя бы первые несколько минут. Долговязый, рыжий, с этой треугольной улыбкой и тупой привычкой совать в рот все, что хоть отдаленно предназначается для письма (в понимании Мэтта — рисования). Ручки, карандаши, фломастеры, даже блядские кисточки — все он грыз, как невоспитанный ребенок, и в какой-то момент Риджуэлл заметил за собой невероятное раздражение ко всему, что делал этот тип.       Можно было бы сказать, что его пугают эти мысли. Отдаленно. Совсем чуть-чуть.       Но он все еще не верил в эту чушь.

***

      Ладно, он соврал. Был, конечно, еще один человек, присутствие которого не вызывало у Томаса рвоту и откровенное омерзение. Это можно было бы назвать первым шагом к крепкой дружбе, но нет!       У него стоял. Стоял на это недоразумение.       Его звали Торд Ларссон. Худой, даже костлявый, угловатый, бледный и мелкий, он вечно на всех злился и хотел спать, кажется, с самого своего рождения, каждый раз выслеживая падающие звезды и буквально умоляя наконец дать ему заснуть самым непробудным сном. Темные круги под его большими, серыми глазами не вызывали и капли восхищения. Это стремное, перекошенное худое лицо скорее раздражало. Линия едва ли видных, тонких губ, четко очерченные скулы с блеклой россыпью веснушек и нос с горбинкой — его рожу нельзя было назвать даже симпатичной. Темными прядями спадающие на лицо каштановые кудри, вечно спутанные и растрепанные, делали его вдобавок похожим на какого-то то ли бомжа, то ли наркомана.       Не попал. Торд был самым настоящим алкашом.       Сколько Томас себя помнил, ему не нравились такие костлявые, угловатые люди (именно люди, свою бисексуальность он осознал еще в пятнадцать). Как там говорилось? Парни на кости не кидаются? Господи, какое же типичное сравнение.       Но да. Том считал, что у красивых людей должно быть за что ухватиться. Уж лучше легкая полнота, нежели костлявость. И глаза такие светлые вызывали отвращение. Такие светлые, большие, глубокие… Блядство.       Жутко бесила бледная кожа. Как у себя, так и у остальных. И волосы кудрявые больше напоминали ему мочалку чертову. Да и он скорее предпочтет блондинку — от брюнеток воротит неимоверно.       Каждая его деталь… Каждая мелочь была ебаным уродством, начиная от кривых, коротких ног, и заканчивая блеклыми пятнами на почти что прозрачной коже. Угловатый, слепленный непонятно как, блядь, как же отвратителен и мерзок он был. Он словно собран и всего самого неприятного для Риджуэлла, пахнущий ненавистным кофе и спиртом, и вот, нахуй, живи с этой мразью, радуйся жизни, борясь с желанием заколоть его каждую ебаную секунду.       И вместе с этим чувствуй отвращение к себе каждый раз, когда будешь прижиматься к стенке душевой и надрачивать, представляя его тощее тело и вечно злые на весь мир большие глаза.       Наверно, это его ебаное проклятие.