демонофрения

      — Рыбкина…              Для Гриши блеять бараном в последнее время становится уже каким-то смыслом, ни дня без этого не проходит. Особенно если дело хотя бы одним боком касается его новой подчинённой. Ну, а что ещё он мог сказать, когда она выскочила как чёрт из табакерки и всей собой накинулась на того мудака, умудрившись даже повалить его? Измайлов ломанным шагом приближается к неестественно выгнутым на полу телам, отпинывает подальше ствол и продолжает дёргаться голосом и интонацией:              — Эй, ты чё, сдурела, что ли? Так… так нельзя, Ры-Рыбкина!              Касается её неуверенно, со страхом, опаской. Выпутывает из чужих «объятий», тормошит и уже не контролирует громкость слов, захлёбываясь паникой:              — Ты слышишь меня, эй?! Рыбкина-а, ты меня слышишь, эй?!              Демон чувствует, как у него вниз летит холодный тяжёлый ком, когда она в ответ хрипит сдавленное и недовольное:              — Чё ты орёшь-то?.. Башка раскалывается…              Алиса тянется к своей голове, сжимая несколько русых прядок слабыми пальцами, болезненно морщится и цепляется за мужские плечи. Закашливается под радостное «живая! живая!» и отползает к стене, презрительно косясь на лежащего без сознания человека. Гриша рычит то ли на неё, то ли в пыльную пустоту недостроя, не в силах совладать с беснующейся тревогой:              — Блин, я пересрал!              Пока он небрежно проверяет пульс у их «захватчика», Рыбкина надрывно хватает воздух и елозит рукой по всему телу. Перехватывает взгляд демона и неловко раскрывает губы, показывая свою ладошку, на которой неровно размазывается и блестит в слабом свете что-то тёмное. Измайлов паникует по новой:              — У тебя кровь, ты ранена?              Он подлетает к ней, скрипя подошвами кед по бетону и отшвыривая мелкий мусор. На его сбивчивые вопросы Алиса только откашливает сырой воздух и тянется к бронежилету. Отстёгивает липучку и просит, тарахтя ему в тон:              — Чёрт… чёрт, проверяй скорее!              Гриша с готовностью запускает руку, обшаривая всё тело, но не чувствует ничего, кроме её естественного жара и мягкой ткани. Рыбкина перехватывает его за запястье, направляя, показывая, почти что стонет от боли, жмурясь. Фиксирует чужую ладонь на своей груди, замирая вместе с демоном, когда плоть удачно накрывает плоть даже через сплетение одежды. Смотрит в него густым взглядом, чеканя с придыханием:              — Вот тут.              Когда она дёргает бровями, ловя его на очередной шалости, у Измайлова внутри вспыхивает настоящее пламя. Он едва ли не отпрыгивает от неё, слишком поздно распознавая уловку, огрызается на её неподдельный задорный смех и поднимается на ноги. Неспокойно ходит из стороны в сторону, до скрипа сжимая зубы во время следующей провокации:              — Чё, не понравилось меня щупать?              И вновь в её взгляде танцуют призраки прошлых дней, и вновь она одной фразой возвращает его в машину на заправке, в кабинет оперов после знакомства с Володей, в коридор отдела, когда он нашёл её и сгрёб в охапку, снося шквалом поцелуев, потому что просто хотел. Гриша вспоминает-вспоминает-вспоминает, а Алиса чувствует это и снова выдавливает победный смешок. Прикрывает глаза, расслабленно ударяясь затылком в серую стену, когда майор пытается избавиться от навязчивых мыслей и проталкивает сквозь зубы:              — Давай вставай.              Капитан по-детски тянет к нему руки, с готовностью цепко хватается за сгибы чужих локтей и позволяет утянуть себя с грязного пола наверх. Фыркает в ответ на беспокойство, прижимаясь лопатками к стене, и морщится, отряхивая ладони. Тяжело дышит, с трудом различая попытку Гриши разрядить обстановку:              — Это что, получается, ты мне жизнь спасла?              Прижимает липучку жилета на место и деловито сообщает, бросая короткий взгляд в мутное окно в попытке различить хоть что-нибудь:              — Ну, это как минимум. Ещё чё-то там за спасённых обещал…              От её вымученной, но по-прежнему бесноватой улыбки Гриша теряется. Ну что за наказание, а?! Отмахивается, отворачивается, лишь бы не видеть её сейчас, лишь бы не поддаваться на эти её чары:              — Хот-дог с пивом я тебе обещал!              «И не выебать до смерти за такое халатное отношение к собственной жизни» — добавляет уже в мыслях. Трёт нос, пока девчонка продолжает кашлять, но уже какими-то скачущими смешками, поворачивается к ней неохотно, будто бы через силу. В языках огня её веселья видит остова судов собственного рассудка, что уже затёрты, выжжены, потоплены и перемолоты.              Измайлов понимает, что шансов нет ни к чёрту, но пересилить себя не может — желание узнать правду рвётся наружу нетерпеливым зверем, ломает забор рёбер и толкается в глотке, выскальзывая в ночной воздух вместе с ворохом других ненужных фраз и мятой страницей глянцевого журнала:              — Просто… ну, вот просто объясни, что всё это значит? Самыми простыми словами… Самыми. Простыми. Пожалуйста.              Пока Рыбкина меняется в лице, щёлкает ножом, открывая, отходит, огрызается на него, срезает рукав с находящегося в отключке тела для импровизированной повязки и — наконец-то! — начинает свою исповедь, Гриша медленно осознаёт, что изначально дело всё было в нём. История девочки Алисы стелется перед ним неярким ковром, изъеденным молью и размохряченным, а её голос — почти безжизненный в этот момент, ровный и болезненный — ломает его до непрошенных, но совсем не постыдных сейчас слёз.              Пока Рыбкина называет вроде бы чужие, но такие знакомые имена, демон считывает её тайный код, междустрочный смысл, правду, написанную молоком, и с трудом сглатывает, потому что… невозможно выдержать это всё в одиночку, как же ты справилась, Алиса, как я мог тебя «ненавидеть», Алиса, ты же такая, ты такая, тебя надо было понять, а не злиться, Алиса-Алиса…              — Меня ведь вообще никогда не любили. Я знаю, что с твоими родителями стало, но… они любили тебя.              У Гриши перед глазами ликами двух лун встают образы мамы и папы, которые дрожат неровным бледным светом от солёной пелены на глазах и эти движения вторят дрожи в голосе Алисы, которая сейчас перед ним поразительно голая, с расстёгнутой душой и затравленным взглядом обнажённой боли. От его неосторожного шага к ней она вся съёживается, мгновенно закрывается и просит не трогать, кричит без звука, только жмурясь и слабо упираясь ладошкой ему в живот. Демон покорно отходит, шаркая носком кед по полу, и слушает вторую часть правды, сказанной самыми простыми словами.              Под конец Алиса смотрит на него непривычно большими и чистыми глазами. Смотрит терпеливо, ждёт, пока Измайлов заставит себя поднять на неё взгляд, он ведь боится, боится, что если сейчас сморгнёт влагу и увидит Рыбкину перед собой чётче нужного, то пропадёт в ней, потеряется, Алиса, как же ты так смогла, ты топишь меня в огнях и сжигаешь в волнах, Алиса-Алиса, я…              Если бы я знал, Алиса.              Они выбрасываются друг к другу одновременно: Алиса ищет его, зовёт, тянется всем нутром, а Гриша ведомый её солнечным светом, который бьёт тонкими лучами даже сейчас, в почти непроглядной темноте стройки. Если бы он только верил в навигацию сердцем, он бы понял, догадался, что же у него за связь такая с этой девочкой, что они спаяны друг с другом годами, благодарностью, желанием вернуть помощь; Рыбкина считает, что ей вовек не расплатиться с ним, демон уверен — его долг перед ней будет тысячу раз бесконечным. Воздух догорает в лёгких, вынуждая оторваться от поцелуя, который не похож ни на один до этого, даже на самый-самый первый, полученный украдкой за углом школы.              Измайлов трётся, тычется носом, не желая отпускать, Алиса подставляется, повторяет движения, дыша ему в губы. Находит себя на дне огня, когда слышит заведомо не нуждающееся в ответе, но ложащееся между ними сейчас прогорклым отчаянием:              — Алиса, боже мой… как же так?..              Дальше Гриша целует уже сам. Вжимается в её рот до столкновения зубов, пыхтит, когда Рыбкина хватает его за волосы, отдаваясь с не меньшим желанием. Если бы знал, если бы знал… Целоваться сейчас кажется самым правильным, самым необходимым, важнее объятий, важнее простых слов, важнее всего мира. Измайлов толкает их к стене, ловя такое хрупкое тело удобнее, и целует сильнее, хотя вроде бы дальше некуда. Сирена за окном разрывает момент как ненужный бумажный лист, неприятно отрезвляя.              Измайлов потревоженным зверем вынужденно отшатывается, зло меряя пространство шагами. Рычит, впечатываясь взглядом в жмущуюся к шершавому бетону девушку:              — Рыбкина!.. Ну какого хера, ну почему сейчас?!              Пинает какую-то деревянную лавку, вымещая на ней всю ярость и опрокидывая. Демон мечется, мечется в своей самой тёмной сущности, раздирается на части, не имея представления, что делать, а Рыбкина только втягивает голову в плечи и тоже не знает, как быть. Ни сейчас, ни дальше.              Торопливо вбежавших коллег майору хочется прибить на месте, потому что это ж надо, сука, появиться так не вовремя! Он жжёт их бешено, ненавистно и ожидаемо взрывается рокотом на обеспокоенное:              — Вы как? Всё в порядке?              — НЕТ!              Парни шарахаются от него и от непривычно тихой Алисы, что сейчас смотрит только на озверевшего Измайлова. От него молниями во все стороны летит напряжение, он что-то отрывисто командует подоспевшим операм, а потом резко, будто иголкой, вонзается взглядом в неё. Смотрит в испуганные дрожащие карие омуты одно долгое мгновение, видит отражение своих желаний и выдыхает со свистом.              Грубо хватает за руку и решительно тянет за собой вглубь недостроя, что-то выкрикивая парням, оставшимся стоять истуканами. Рыбкина оборачивается через плечо, вскользь глядя на коллег, видит, что они всё ещё на своих местах и не идут за ними, и хочет спросить, но лишь спотыкается о нагромождение досок, едва не падая.              Гриша ловит её, стискивая плечи до белых костяшек и волоком тащит за собой в какой-то тёмный угол. Шипение капитана и влага на собственных пальцах отрезвляет, он шарахается от самого себя, когда понимает, что неудачно передавил Алисе рану. Виновато мычит нечто нечленораздельное и бегло осматривается по сторонам: их не должны заметить.              Рыбкина едва успевает отойти от резкой боли в руке, как на неё обрушивается новый поток поцелуев. Она обескураженно распахивает глаза и безвольно прижимается к стене второй раз, следуя движениям Гриши. Он зажмуривается до цветных кругов, что мало-мальски разгоняют сгустившуюся тьму, водит руками по чужому телу, дёргая липучки на бронежилете и стягивая его ко всем чертям. Капитан вырывается на пару секунд, ловит его лицо в свои ладони, заставляя взглянуть на себя, но попытки воззвать к разуму (впервые с её стороны) лопаются мыльными пузырями от его хриплого, наполненного желанием и сказанного по слогам:              — А-ли-са…              Его касания сжигают в прах, её — ломят до костей. Вместе они почти издыхают друг в друге, пока целуются так, что мир накреняется на несколько непозволительных десятков градусов. Гриша срывает с неё броню, кидая её им в ноги вместе с жилетом, свой же сначала пытается расстегнуть, но потом плюёт, вспоминает о надетой поверх куртке и оставляет защиту болтаться на одной наполовину застёгнутой липучке, снова переключая всё своё внимание на Рыбкину. Она сбита с толку, она не понимает, чего он от неё хочет, но поддаётся, соглашаясь с судорожным вдохом между поцелуем в губы и звякнувшей пряжкой её ремня.              Вернее, Алиса всё понимает. Сложно не понять намерения мужчины, который затащил тебя в темнющий угол стройки и сейчас раздевает с такой настойчивостью. Алиса не понимает, как он на это решился. Сам, без хоть какого-то (даже малейшего) прозрачного намёка с её стороны, после всех этих откровений, от которых до сих пор неприятно сосёт под ложечкой? Ладно.              Она удивлённо мычит, когда Измайлов тащит вниз её штаны вместе с бельём, неприятно царапая кожу бёдер короткими ногтями. Он даже присаживается перед ней для удобства, поэтому теперь его тёмный взгляд снизу-вверх выглядит ещё более маняще, до сладкого спазма в животе. Демон облизывает губы и начинает подниматься, но перед этим быстро целует её под пупком, отчего Рыбкина наклоняется вперёд, удачно натыкаясь на его подбородок, и несдержанно стонет. Сама тянется к чужим джинсам, путаясь пальцами в шлёвках, пока пытается расстегнуть ремень, и открывает удобнее шею, позволяя Грише губами касаться её татуировки до засосов.              Измайлов начеку держит всех своих демонов, чтобы не пропустить ни одну часть, ни один вздох, ни один сантиметр бледноватой кожи, ведь Алиса-Алиса-Алиса вжимается им в стену и выглядит так по-настоящему, так живо, так прекрасно. Даже со всклоченными волосами, ошалелым взглядом, всё ещё немного кровоточащей раной и полнейшим доверием в этой ситуации… она желанна. Майор не уверен, что такое вообще существует, что крышу может так сносить от кого-то, но Рыбкина тому явный пример, от неё у него все тормоза отказывают и горит каждый нерв.              — Алиса…              Он ещё раз влажно и глубоко целует её, а потом с причмокиванием отстраняется, чтобы развернуть к себе спиной. Капитан что-то шипит, когда утыкается носом в старую потрескавшуюся штукатурку, но после упирается ладонями и прогибается в спине. Демона влечёт к ней ещё сильнее даже от такого простого движения, он прижимается грудью к её лопаткам, кусает за ухом, сжимает между пальцами тазовые косточки и льнёт горячей кожей к горячей коже.              Рыбкину вскоре такая поверхностная демонстрация силы трения начинает не на шутку злить. Она чертыхается вполголоса, отцепляет одну руку и заводит её назад, хватая парня за полы куртки. Дёргает к себе, побуждая начать уже, блять, двигаться, и изворачивается, чтобы посмотреть на Гришу. Он замирает, тяжело сглатывая.              В этих карих безднах плещется столько всего, такая гремучая смесь эмоций, что у демона пульсирует теперь только одно желание: зацеловать Алису, заобнимать, затрахать, себе и ей всё наизнанку вывернуть, чтобы она хоть ненадолго забыла о кошмарах прошлого, чтобы только мычала и стонала от толчков и даже думать не пыталась обо всех этих глупостях. Измайлов едва улыбается, повинуясь и направляя себя рукой, а затем толкается в пламя, к зовущей его и всё живое в нём девушке.              Она на первых же глубоких и резких движениях вскрикивает, скатываясь после в скрипучий стон. С силой проводит пальцами по стене, загоняя серую бетонную крошку под ногтевые пластины, утыкается лбом, чувствуя поцелуи в затылок и тяжёлое дыхание, от которого всё тело рассыпается на мурашки. Переступает с ноги на ногу, расставляет шире, удобнее, и совершенно неуместно краснеет от громких хлюпающих звуков, которые слышны, кажется, на всю стройку.              Гриша сосредоточенно пыхтит, жмурится от того, что ему так же охуенно, как и в первый раз, а ещё потому что они снова без защиты, снова придурки, снова ходят по острию и снова ни о чём не думают. Он оставляет ещё один засос, вдобавок к остальному множеству, где-то в районе седьмого позвонка, фыркая от тут же забившихся в нос русых волос, и широко проводит языком до ушной раковины. Они опять берут бешеный темп — точнее Гриша берёт, а Алиса подстраивается. И от этого великолепно вдвойне.              Пока Измайлов обретает себя и спасает капитана, трахая её на полузаброшенной стройке так, что дрожат кирпичи в притолоках, он не думает об оставшейся у здания боулинга Алёне. Чёрт возьми, он даже не думает о Нике, ещё при захвате убедившись, что с ней всё в порядке! У него все мысли и чувства, всё тело, в одной только Рыбкиной, и циферблаты времени всего мира застывают остроугольными скульптурами, когда эта девочка откидывает голову назад в длинном стоне-вое. Её повреждённая рука, наверное, всё ещё доставляет дискомфорт, но ей сейчас так на это плевать, она одновременно падает и летит, сжигается и тонет, теряется и находится, а когда демон касается её подбородка, чтобы целовать было удобнее, — умирает и воскресает.              Она ведёт его верно, находит те жгучие электрические струны, за которые необязательно дёргать — достаточно просто коснуться — и точно по стрелке волочит за собой, когда кончает, изгибаясь до хруста в позвоночнике и почти сухих слёз в уголках глаз. Гриша рычит ей в плечо, втискиваясь до такой степени, что между их телами не остаётся никакого пространства. Крупно вздрагивает, взрезаясь всей сущностью как кит хребтом в морской волне, и, кажется, впервые с признания Алисы выдыхает до конца.              С зыбкой нежностью проводит кончиком носа по щеке девушки, которая уже начинает пошатываться, нетвёрдо стоя на подгибающихся ногах. Он сгребает её в охапку, обнимая и даря опору, и сам теряется в отзвуках полученного удовольствия. Сердце стучит где-то в висках, разгоняя на время притихшую кровь, а темнота перед глазами из после-крышесносяще-оргазменной превращается просто в ночную, от недостроя.              Рыбкина смотрит на него вполоборота с приятной тенью от затраханности, зацелованности и — вот — заобнима… тельности. Прикрывает глаза, катая их общее тепло от вдоха к выдоху, и подаётся чуть назад, вплетаясь в объятия сильнее.              Измайлов немного размышляет, самую малость анализирует и, прочистив горло, спрашивает самое свербящее, но даже ни на йоту не близкое к тому, что его по-настоящему должно бы волновать:              — Я надеюсь, ты не думаешь, что это было изнасилование…              Алиса хмыкает, ведёт плечами и протягивает задумчиво и лениво, не представляя, как они после такого пойдут к остальным:              — До определённого момента мне казалось, что да.              — Рыбкина!              Усмехнуться и повернуться к нему кажется хорошим вариантом, чем, допустим, предъявить, что он её самым безобразным и наглым образом выебал на какой-то загаженной стройке после того как она ему душу открыла. А обхватить лицо пыльными ладонями и дразняще поцеловать, пресекая дальнейшие возмущения, — ещё лучше.