A Broken Silence

х х х I.

Feels like we're dreaming, we're tripping and reeling Just say that you belong to me (you belong to me) I could get lost in the feelings we're feeling Just say that you belong to me (you belong to me) — Cat Pierce // You Belong To Me

Сяо Чжань никогда не был человеком спонтанного решения. В их тандеме для этого существовали приступы идиотического веселья имени Ван Ибо. Но если уж такое с ним случалось… Чжань бросает тряпку в ведро и выпрямляется, все ещё стоя на коленях в одном из залов для медитации. Все его двери были открыты настежь, так что ветер разгуливал по помещению, заставляя лоскуты пастельных тонов развеваться с мягким шорохом. Они были зацеплены за низкие деревянные балки. Возможно, ради красоты, а возможно, чтобы отслеживать пассы ветра. Сейчас десять часов утра. Время карма-йоги: работы во благо ашрама. Чжань выбирал самые отдаленные занятия от всех, исключительно для одиночек и старался в принципе ни с кем не сталкиваться. Первым делом он взял обет молчания на пятнадцать дней. Радикальный способ, но он в этом нуждался. Чжань приехал сюда ради тишины внутри и снаружи, как бы иронично это ни было — за пределами ашрама Индия была более шумной, чем даже Нью-Йорк. Но тут определенно не верилось в важность таких проблем, как новый выход айфона, курс доллара, плохие рецензии на твои работы или то, что твой муж хренов идиот. Кретин. Дебил. Сволочь. Козёл. Чжань раздраженно фыркает себе под нос и снова берётся за тряпку. Его колени болят и это хорошо. Он купил себе два кремовых и один нежно-абрикосовый пенджаби. Сейчас он был в последнем и его, конечно же, надо будет потом постирать. Руками. В тазике. Нехилое такое падение с небес комфортной жизни на дно чьей-то обыденности. Чжань до конца не верил, что правда торчит в ашраме где-то в Хайдакхане. Эта идея пришла к нему, когда он выслушивал очередной монолог Ченга о том, что Ибо одумается, что это черная полоса. Кризис бывает у всех и не нужно рубить с плеча. Сяо Чжань ничего не рубил, просто перебирал какие-то брошюры из своего рюкзака. Он пришел к Алистеру и ночевал у него уже седьмой день. Один раз Ибо ломился в лофт, но Сяо Чжань продолжал пить чай и слушать подкаст Лулу Ван о репрезентации современной женщины в китайском кино. Было очень интересно. Перед сном Сяо Чжань очень скучал. По Симбе. К часу ночи приходил к выводу, что на самом деле ему хочется реветь, и поэтому уходил в ванную. Он торчал в душистой пене ещё час или два, читал книги и журналы, разграбив кладовку Ченга. Он осознавал, что оставаться дольше — уже наглость, хоть Алистер ни разу не показал, что это так. Надо было что-то придумать. Но говорить с Ван Ибо не хотелось. Этот странный микс, когда хочется человека удушить и при этом — обнять. Чжань анализировал это со стороны, и его съедала банальная обида. Всё началось с секса. Чжань не знает, как в других парах, частая эта практика или нет, но в их случае — секс был чем-то вроде отражения их отношений. Индикатором состояния. И в последнее время он стал зашкаливать. Вроде как, грех жаловаться, когда женатые люди трахаются, как кролики, да? Но кроме этого секс стал грубее. Агрессивнее. Не сказать, что томление и сладкая нежность была их коньком. Укусы, царапины, засосы — обычные атрибуты удачных выходных. Ибо не отличался сдержанностью, но за последние годы научился уважать чужое тело, и в нём всё чаще проскальзывала ласковая чуткость. Это не раздражало, иногда немного смущало. Чжань всегда старался отвечать тем же. Особенно когда Ван Ибо был настроен на отдачу. Это был самый чувственный и при этом насыщенный секс. Но да, Ибо все чаще хотел отдавать. Только делал так, чтобы его брали грубо и отвечал тем же, ему была важна боль, которую Чжань отказывался ему приносить намеренно. Ибо словно хотел наказать себя. Вернее, даже их обоих. Когда Чжань пытался заговорить об этом, понять, что происходит — он натыкался на стену. Терпению есть предел и в один прекрасный день он решил его додавить. Правда разверзлась между ними уродливой бездной. Если закрыть глаза, можно до сих пор услышать то, как они орали друг на друга. Сяо Чжань выжимает тряпку и сдвигается правее. Он вымыл только половину. Деревянные доски стали на тон темнее из-за влаги. Он вытирает лоб тыльной стороной ладони и продолжает с усилием возить тряпкой по полу. Они орали страшно. Даже Симба забился в угол и жалко скулил. Чем громче становится ваш голос в ссоре — тем меньше слышно вас и меньше слышите вы сами. И в этот раз Сяо Чжань ушёл первым. Громко хлопнув дверью. Довести его до такого состояния могло лишь одно и только от одного человека. Ван Ибо ревновал. Чжань не слушал всю эту муть причинно-следственных связей. Он смотрел на Ибо, который сначала мялся и говорил: «я понимаю, что это хреново, окей?», «я знаю, что это не так, просто…», «не смотри на меня так. Чжань, пожалуйста. Я знаю, что это только моя проблема, и я не хотел, чтобы ты узнал, я работаю над собой, но когда мы в постели…». Но когда мы в постели — я просто хочу пометить всего тебя собой, отдаться тебе так, чтобы ты запомнил, вытрахать из обоих последние силы, чтобы даже мысли о ком-то другом в таком ключе не было. Но Сяо Чжань слышал совсем не это. Он слышал: я тебе не доверяю. Он слышал: я живу в постоянном ожидании, что рано или поздно, но ты сделаешь это со мной. Нет никаких гарантий. Чжань понимал, что и как проецирует Ван Ибо на их отношения. Начиная с истории его родителей, заканчивая тем, что он видел, когда рос в атмосфере медиа-гонки, где он был тем самым «мустангом», на которого все ставят. Из «фигур отца» у него был только Ван Хань, а матерью в чем-то была Сюин. Но это далеко не те модели, которые могут внести представление о бескорыстной любви. Это было не их задачей и никто так глубоко не думал, не говоря уже о примерах в жизни. Для Ван Ибо всё это всё ещё было сказкой, которая имеет какой-то конец. Сяо Чжань смотрел на него и думал, что он устал. Он хотел просто опуститься на пол, обнять его за ноги и чтобы тот заткнулся. Вместо этого — Чжань молча ушёл. Не самый хороший поступок. Но это единственное, что Сяо Чжань смог сделать в тот момент. А потом всё никак не мог найти силы, чтобы вернуться. Такая боль отупляет. Замораживает собственные реакции. Потом бывают вспышки гнева. Злости. Он тушил их чужими книгами, музыкой и тишиной лофта Алистера. Не выходил на работу, отзвонился Шерон и сказал, что берёт отпуск на пару месяцев. Накладно, но не критично. Всякое бывает. А потом он наткнулся на эту рекламку. Ашрам Бабаджи. Что Сяо Чжань знал о культуре Индии, кроме своих излюбленных асан по утрам? Да ничего, в общем-то. Люди вокруг него о чем-то молились, медитировали, повторяя чудные сплетения слогов — мантры. Чжань существовал среди них как-то параллельно, в другом измерении, с постоянным желанием выпить холодной воды, и чувствовал себя немного обманщиком. Люди приехали сюда за духовным просвещением и трансформацией. А он просто решил сбежать, хотя бы так. Трусливо укрыться от шумного мегаполиса, своего прошлого, стать невидимым для мира и Ван Ибо. Проблему это никак не решит и он знает это. Чжань заканчивает с полом через сорок минут. Он сидит на ступеньках рядом с ведром грязной воды. Его руки покраснели, он поглаживает полоску металла на своем пальце. Он так крепко задумался, что не реагирует даже в тот момент, когда на него падает тень. А потом кто-то бросает походный рюкзак рядом. Чжань поворачивается и медленно поднимает голову. — Тебя было трудно найти. Сяо Чжань не имеет права говорить, и за эти дни он уже как-то свыкся с этой мыслью. Он смотрит на Ван Ибо снизу вверх. Странно, но он чувствует облегчение. Но не без раздражения. Он хочет спросить, сделал ли Ибо все необходимые прививки, намазался ли солнцезащитным кремом и только потом — какого хрена? Разве то, что он уехал в грёбаный ашрам посреди задницы цивилизованного мира не достаточно красноречиво говорит о том, что он хочет побыть один? Ибо косится на наклейку. Каждый, кто берёт на себя обет молчания, клеит такой квадратик с лаконичным «adherent of silence». Чжань впервые за всё это время жалеет о своем решении, так как сказать сейчас хочется многое. Ван Ибо садится рядом на ступени. — Раз уж ты не разговариваешь… кстати, сколько ещё тебе нельзя разговаривать? Чжань вяло поднимает руку и показывает кулак . Ибо кивает, но его взгляд цепляется за кольцо. Он усмехается, отводя взгляд. Мимо проходит группа женщин в разноцветных сари. Звучит какая-то смесь английского с французским. Мимолетное «намасте», вслух которое озвучивает Ибо за обоих. Он проводит их взглядом, цокает языком и потирает шею. Чжань наблюдает за ним. Стал бледнее или ему кажется из-за яркого солнца? — Почему не альпы, а? Или хотя бы Бали? Там сёрфинг. Сяо Чжань не сдерживается и закатывает глаза. Он берёт своё ведро и уходит. Ибо, к его чести, за ним не следует. Дело вот в чем. Одним утром Ван Ибо осознал, что ему скоро тридцать. Он был в отличной форме, добился того, о чем мечтать не мог, и в целом его жизнь ему нравилась. У него есть любимый, абсолютно свой человек, занятие жизни и полный кайф от реализации своих целей, которые он коллекционировал, как карточки с покемонами. И всё не могло быть более радужным (во всех смыслах), чем уже есть. А потом он увидел, как некий паренёк покупает его мужу латте на соевом молоке. Чжань подсел на эту дрянь в последние месяцы. Ибо честно пробовал каждый раз, и каждый раз плевался. Ну не нравится ему сочетание соевого молока, кофе и ещё и какого-то орехового сиропа вдобавок. Но дело, конечно, было вовсе не во вкусовых разногласиях. Ибо запомнил этого паренька как и всех, кто казался ему немного подозрительным. Прошерстив социальные сети, он установил, что этот парень на семь лет его младше, полон амбиций и талантов, лев по знаку зодиака и, да. Открытый гей. Родился в Нью-Йорке, зовут его Джим Ким, обожает какую-то муть, на которую подписан Чжань, и в которой сам Ибо не очень разбирается. В курсе всех выставок, новых инди-бэндов, регулярно делает видео-обзоры на кино и пытается в стенд-ап. В общем — срань, как она есть. И судя по тому, что Ибо наблюдал: этот Джим Ким пытался охмурить его мужа. Сяо Чжань часто был наивным принцем с хлопающими ресницами, который не видит в упор, когда с ним флиртуют. Он прекрасный советчик в чужих отношениях, чувствует полутона в разговорах и «ауру» людей, но когда дело касается напрямую его и именно в романтическом плане, Чжань тупеет. Иногда — прямо на глазах. Ибо маниакально пресекал чужие попытки подкатить к нему на протяжении всех этих лет, даже кольцо особо не решало проблемы. Чжань потом заводил волынку о стилях общения, что он путает банальную вежливость и участие с флиртом, но он видел, окей? Он прекрасно различает желание разделить с кем-то восхищение от работ Яёи Кусама и желанием раздеть Чжаня одним взглядом, ладно? Он сам грешен по той же статье, но, алло, он его муж. Ибо должен был выкинуть эту историю из головы, забыться в работе, но что-то задело его. Он стал чаще смотреться в зеркало. Щупать своё лицо. Просматривать все баночки Сяо Чжаня с его бесконечными кремами и даже мазать что-то на себя, ждать потом, когда оно впитается, и выскальзывать из ванны, когда Чжань уже в постели. И да. Ван Ибо стал всё чаще провоцировать секс. Он не мог снова начать эту тему про ревность, это никогда не заканчивалось чем-то хорошим. Ему не хватало слов для того, чтобы это не звучало как обвинение или акт недоверия. Сяо Чжаню он доверял. Он не доверял остальному миру. И особенно всяким корейцам с выбритыми висками. Под два метра. На хрен такая дылда выросла? Почему не пошел в баскетбол? Какое актерское, шпала-рельса? Ладно, нельзя так говорить. Ван Ибо понял, что переходит черту, когда затащил Чжаня в туалет на ужине их друзей в честь рождения первенца. Это самое последнее место для того, чтобы трахаться. Но его перемкнуло. Он увидел, что Чжань завис в своём телефоне и читает в директе сообщение от того самого JimmyKimmy. Кто вообще называет так свой аккаунт в инстаграме? Фанат hello kitty? Случилось так, что в процессе телефон Чжаня ещё и упал экраном на кафель, покрывшись сеткой трещин. Но им в тот момент было, конечно, очень фиолетово на этот факт. Ибо помнит, что использовал детский крем и им пришлось забрать этот тюбик с собой. Лучше пусть считают, что он куда-то потерялся, чем обнаружат, что лишились половины по каким-то загадочным обстоятельствам. На обратном пути они не разговаривали. Чжань вроде не злился, был скорее очень задумчивым. Ибо решил, что просто будет лучше за собой следить и такого не повторится. Но это случилось снова. Он подарил Чжаню новый телефон. В этот раз он не упал. Они были дома и Джимми позвонил его мужу. Что-то про то, как он переживает, ведь скоро сдача проектного фильма. Премьера будет проходить в настоящем кинотеатре наравне с куда более интересными работами! В общем, Сяо Чжань, его муж, потратил полтора часа своей жизни, успокаивая и подбадривая одного корейца. Шутки шутил, говорил мягким тоном и обещал ему, что все будет хорошо. Это не слишком ли в отношениях между куратором и студентом? Да? Нет? Не столь важно. Как только Сяо Чжань выдохнул и скинул вызов, Ибо утащил его в спальню. Да, он в курсе, что ему явно нужна психологическая помощь. Трахаться каждый раз, когда ловишь приступ ревности и желание убивать корейцев — это плохо. Но вот так это работало и пока Ван Ибо не готов был что-то с этим решать. Видимо, пока Чжань не взорвался сам, Ибо тешил себя иллюзией, что все в порядке и это пройдёт. Но маразм крепчал. И в один день Сяо Чжань вытащил из него всё. У Ибо не получилось объяснить это так, чтобы Чжань не пришёл к каким-то глубинным выводам. Ван Ибо пытался донести, что это его проблема, что он в курсе, что он больной ублюдок, и прочая, но Чжань просто ушёл. И мало того, что он ушёл (да ещё и ночевать стал у Ченга), он потом и вовсе свалил из страны. Ибо уже грозился разорвать парочку контрактов, если Алистер не сдаст ему все «пароли и явки». Он располагал только тем, что тот свалил в ашрам где-то в Индии. Ибо долго переваривал эту информацию, потом пытал Сюин и Шерон, и ему наконец-то выдали адрес и ссылку на сайт этого дивного места. Просто лютая дичь. Как всё плохо, когда твой муж предпочитает оказаться на другом континенте и мыться в реке Гаутамы Ганги, медитируя на коров? По шкале от одного до десяти, где десять — ты конченный кретин, Ван Ибо? Он ставит себе все сто. Сяо Чжаню очень идет это индийское одеяние, так, к слову. Но он вряд ли оценит, если Ибо решит вновь предаться телесным ласкам, даже если в этот раз дело совсем не в ревности. Он проводит его взглядом, ощущая просто звериную тоску внутри себя. Хочется лечь у его ног, просить прощения на всех возможных языках мира, целовать его пальцы и… и что ещё можно придумать? Ибо не знает. Он в курсе, что приехав сюда, в каком-то смысле наплевал на желание Чжаня побыть в тотальном одиночестве и отрыве от привычного мира. Он не настолько идиот, чтобы не понять. Но как только он узнал, где его Чжань, он не мог просто остаться с этой информацией на руках и продолжить себе жить, в ожидании, когда его мужу надоест отмахиваться от жирных комаров и мух. Он должен быть рядом. А ещё он увидел кольцо. Ещё в самолете Ибо думал, что будет делать, если вдруг обнаружит, что Чжань его снял. От одной мысли становилось дурно, но он твердил сам себе, что справится. Что просто наступит день и он сам наденет его обратно и всё будет хорошо. Это просто кризис и они преодолеют его. Вместе. Но каким же облегчением и эйфорией было увидеть кольцо на положенном месте. Ибо так хотел поцеловать Чжаня в этот момент. Но он сдержался. И сейчас не бежал следом. Он приехал, чтобы быть просто рядом, а не для того, чтобы забирать у Чжаня его право на одиночество и тишину. Он всё понял. Подхватив рюкзак с пыльной дорожки, Ибо идёт к главному входу в ашрам, чтобы пройти регистрацию. Когда бумажная волокита заканчивается и он получает свой набор повседневной одежды и расписание на руки, Ибо берёт квадратик-наклейку. Если уж Чжань будет молчать ещё десять дней, а говорить он больше ни с кем здесь не планирует, почему бы и не наклеить себе такой же. Ван Ибо ещё не догадывался, что хранить молчание — ещё то испытание.