A Broken Silence

х х х V.

And there will come a time, you'll see, with no more tears. And love will not break your heart, but dismiss your fears. Get over your hill and see what you find there, With grace in your heart and flowers in your hair. — Mumford & Sons

Ибо приходит к нему в комнату, потому что сейчас первые минуты дня, когда можно учиться говорить заново. Он совершенно не знает — как. Слова кажутся лишними, слишком тесными для всего того, что хочется выразить. За эти дни, когда ты не мог ничего «показать» словами, Ибо осознал, что не так уж многое в этом нуждается. Это сами люди нуждаются в них больше всего. Он услышал много историй, и при этом человеку зачастую не нужно было его мнение на счет того, что он рассказывает. Люди сами задавали вопросы вслух, брали паузу, смотрели куда-то перед собой, а потом сами же и отвечали. И почему-то благодарили его. Это было забавно, но правда. Каждый делал так. Генрих с его грубоватым акцентом пришёл к выводу, что их отношения с бывшей женой дали трещину не тогда, когда он набрал лишние килограммы, а когда ему стало влом что-то для неё делать, она стала чем-то вроде «безусловного бонуса к его жизни». Что бы это ни значило, Ибо было сложно представить такую концепцию, но он похлопал здоровяка по плечу, когда тот расплакался. Мари с её мягкостью и журчащим «р», сумасшедшими историями о путешествиях и бесконечным одиночеством, которым от неё просто сквозило. Был ещё какой-то парень из Оклахомы, он приехал сюда ради просветления, но постоянно жаловался, что не может «нащупать связь с богом». Он говорил об этом несколько часов, пока Ибо заканчивал со стропилами крыши будущего навеса. Вообще-то этот парень вызвался вроде как помогать, но по итогу сгодился только на интуитивную подачу инструментов. Когда Ибо слез со своего архитектурного творения, он очень устало на него посмотрел. По факту он пытался вспомнить его имя и старался телепатически передать парню эту мысль, но тот неожиданно прозрел и ляпнул «ты прав, я тоже возьму обет молчания». Возможно это и правда лучшее решение в его жизни, Ибо только покивал и прошёл мимо. Женщина в годах, которая говорила с Ибо на итальянском, совершенно не волнуясь о том, что тот не понимает её слов. Это было не важным. Он почувствовал её скорбь и даже сжал её руку в тот момент, когда это показалось необходимым. Ибо не прятался от них, в отличие от Чжаня, но и не впускал их боль в себя. Сяо Чжань старательно избегал всех людей ашрама, кроме него. Это было самым нехарактерным поведением, которое Ибо мог наблюдать. Но, наверное, это то, ради чего Чжань и приехал сюда. Побыть наедине с самим собой. И слушать только себя. А если уж говорить о чужой боли… она постоянно прилипала к нему. Он не умел дистанцироваться достаточно и часто нуждался в том, чтобы ему напомнили, как выглядит здоровое сочувствие. Так что ему правда было легче оградить себя радикально в этот раз. В комнате полумрак — Чжань зажёг свечи. Он опирается спиной о стену, вытянув ноги. На его коленях книга, он в своих очках, но когда Ибо заходит — снимает их, потирает переносицу и прячет в футляр. Ибо закрывает дверь за собой с тихим скрипом. Он садится на край чужой кровати и подцепляет книгу, забирая к себе. Она открыта уже на середине. Чжань делает пометки, как и всегда. Аккуратные следы карандаша, вопросы и заметки на полях, иероглифы вперемешку с «wow/think!/deep». Ибо усмехается и ведет кончиками пальцев по столбцу сумбурных словечек и знаков. В последний раз, когда ему такое попалось, он дразнил ими Чжаня, озвучивая с придыханием. Тот поджимал губы, но в итоге смеялся. Правда, клялся больше никогда не давать ему свои книги, тыкал под ребра и щипал у бедер, чтобы он не издевался. Ибо читает то, что Чжань подчеркнул в очередном абзаце: «Бесстрашие обязательно для развития других благородных качеств. Разве можно без мужества искать истину или заботливо хранить любовь?» Заботливо хранить любовь. Ибо откладывает книгу, задержавшись взглядом на обложке. Махатма Ганди. Один из кумиров его мужа, будем честны. Ибо почесывает шею и переводит взгляд на Чжаня. Слов так и нет, но ведь сейчас и не его очередь говорить, да? Это Чжань вместо ответа хлопнул дверью. И уехал в Индию. Ибо остро нуждался в разговорнике на этот счёт. Он подается ближе, залезает на постель, чтобы оказаться под стеной. Кровать стоит вплотную к окну, многие вещи Чжань сгрузил на высокий подоконник, но они ему за это время особо и не пригодились. Кроме солнцезащитного крема, конечно. Если улечься на спину, можно видеть клочок неба за мутным стеклом. Ибо так и делает, хоть сейчас и не разглядишь ничего. Чжань поворачивается на бок, чтобы места было чуть больше. Ибо нащупывает его руку и привычно устраивает на своей груди, поглаживая пальцы. Молчание уютнее слов, но когда-то его необходимо нарушить. Ибо закрывает глаза. А потом он слышит шепот: — Это не было случайностью. Ибо понимает о чем речь сразу же. И это удивляет его больше, чем смысл сказанного. У него был шанс подумать о чем угодно. Чжань не случайно выбрал этот ашрам и сейчас продолжит эту мысль. Чжань не случайно выбрал обет молчания, а давно хотел попробовать. Чжань не случайно выбрал именно эту книгу, решил, что почитать Ганди в ашраме — довольно символичный поступок. Ибо не любит заниматься самообманом, но он делал это всё это время, потому что Чжань хотел жить в такой «правде». И он свыкся с ней. Перестал сомневаться. Удалил файл медицинской карты Чжаня со своего ноутбука. Постепенно выбросил все заначки с ксанаксом в доме, поддерживал его рвение с йогой, и даже раз в неделю соглашался на пытку парных занятий. Первые месяцы он просыпался посреди ночи, обнимал крепче, в голове стучало «живой, рядом, порядок», и он проваливался обратно в сон, не разжимая медвежьей хватки. Чжань смешно жаловался по утрам на свои ребра, а Ибо только пожимал плечами. Со временем становилось всё легче, но это была иллюзия. Он поверил и перестал вспоминать. Смирился с виной внутри себя и искуплял её в бесконечном процессе заботы. Как умел, как учился и как Чжань мог её принять. Ибо сжимает чужие пальцы чуть сильнее. Он слышит свой голос словно со стороны, слова выталкиваются, будто из-под толщи воды. — Я знаю. Странно, но с этой фразой приходит тотальное чувство облегчения, словно всё это время Ибо жил с давящим свинцом на сердце и плечах. Что же тогда говорить о Чжане? Ибо открывает глаза и чуть поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Тот не отводит взгляд. Ибо тянется к его щеке свободной рукой и ведет большим пальцем по коже, стирая влагу. Он приподнимается на локте, зеркаля чужую позу. Чжань опускает глаза. Ибо садится, опираясь о подушки, тянет его к себе. Тот перетекает на его бедра, потом утыкается носом в шею, распластавшись сверху. Ибо гладит его по спине. Невозможно понять, сколько проходит времени. Они меняют позы, Чжань все ещё прячет лицо, но его плечи перестают дрожать. Сейчас Ибо обнимает его со спины, размеренно целуя в плечо и ближе к изгибу шеи. У него самого красный нос и болят глаза, но уже ничего не осталось, кроме какой-то правильной пустоты внутри. В которую отлично вписывается чужое дыхание, ставшее ровным и размеренным. Чжань наконец-то поворачивается к нему. Ибо тепло улыбается, со всей нежностью, которая остаётся в нём константной. Что бы ни случилось. Чжань подается ближе, утыкается носом в его щеку и закрывает глаза. Теперь Ибо может поглаживать его по затылку, перебирая короткие пряди. Он прижимается губами к его виску. И слышит шепот во второй раз, когда весь мир за стенами ашрама готовится к рассвету. — Единственный, от кого стоит меня защищать… Это я сам, Ибо. И ты с этим… отлично справляешься. Всё остальное я могу. Но не это. Ибо выдыхает тихо, после паузы, снова целуя где-то у лба. — Хорошо. Я услышал тебя. Ибо чуть ерзает, подбивая на это и Чжаня, чтобы устроиться удобнее. Из-за этого книга падает с кровати, раскрывшись где-то в начале, но никто не собирается вставать, чтобы её поднять. Они пропускают огненную церемонию, продолжают лежать под звуки медитационных чаш и мантр. Чжань почти что засыпает, когда динамик в углу комнаты замолкает. Сейчас наступает время йога-практик, потом будет завтрак. Чжань трется носом о чужую щеку и касается теплом ближе к уголку губ. — Скажи мне, что ты не чувствуешь себя виноватым. Ибо выдает короткий смешок и прикрывает глаза ладонью. Он молчит. Чжань ждёт. — Ты просишь меня соврать. — Тогда нам стоит простить друг друга. За себя самих. Я прощу тебя вместо тебя же, а ты — меня. Что-то вроде этого. Идёт? Ибо убирает руку, чтобы посмотреть на Чжаня и медленно кивает. — Идёт. И как это сделать? — Пойдём. Но сначала надо почистить зубы. — А такой серьёзный момент был, а. — Пойдём-пойдём. У Сяо Чжаня в телефоне феноменальный плейлист: монгольский фолк чередуется с оперными партиями, французы читают рэп, а потом в плейлист врывается Тейлор Свифт, а может даже Мэрилин Мэнсон. Он клацает на следующую композицию, не забыв отметить значок повтора, и кладет телефон на брусок для йоги. Они только закончили разминаться и пора приступать. В этом зале сейчас никого, многие предпочитают занимать его на время вечерних практик из-за вида — стеклянные стены единственная преграда перед лесом из густых сплетений баньяна. Именно под таким деревом Будда достиг просветления, это символ человеческого сознания, познания сути добра и зла. Когда небо охватывает закат, и солнечные лучи опускаются достаточно низко, чтобы прорываться сквозь эту чащу, зрелище и правда стоит многого. Но они пришли сюда вовсе не затем, чтобы восхищаться бесчисленными стволами и насыщенной зеленью, желая достичь высших материй духа. Случайный режим выбирает трек, с которым оба согласны, хоть это и вызывает улыбку и фырканье. Но уговор есть уговор — довериться судьбе и выбить из себя всё дерьмо с тем, что попадется. Всё могло быть куда хуже. Ибо опускается на пол, Чжань принимает правила игры и укладывается головой на его колени. Так они лежали всего пару часов назад, Ибо массировал его шею, а сам Чжань пытался избавиться от всего, что хранил в себе все эти годы. Он оценил символизм их экспозиции. Когда пытаешься уйти в импровизацию с первой минуты, очень важно быть полностью настроенным на партнера. Отражать, резонировать, передразнивать, и вливаться друг в друга. Они танцуют совершенно безобразно, но каким-то образом в этом угадывается структура. Они поддерживают историю, которую желает донести женский вокал. Смеются и откровенно дурачатся. Нет ни единого движения, достойного замедленной съемки и пафосного ритма басов. В какой-то момент они и вовсе скатываются до игры в догонялки по залу. И заканчивается всё снова на полу. Они оба валяются, тяжело дыша. Чжань находит в себе силы подползти ближе. В итоге Ибо порывисто сгребает его в объятия, чтобы зацеловать щеку, ухо, волосы. Чжань не отбивается, только смеётся, вопреки совершенно сбитому циклу дыхания. Когда дыхание наконец-то восстанавливается, а трек заходит на уже третий виток, Чжань говорит в чужое ухо: — Ты чувствуешь своё прощение? Ибо молчит какое-то время. Чуть сжимает волосы на чужом затылке, заставляя Чжаня посмотреть на себя. — Если всё это вело к этому моменту в нашей жизни, то я готов винить себя до самого конца. И в то же время, именно по этой причине — я себя прощаю. А ты? Чжань улыбается. Он медлит с ответом, подбираясь ближе, чтобы прихватить чужие губы в поцелуй. Выходит немного солоновато из-за пота, горячо, потому что они всё ещё не остыли после бурной деятельности, и отдаёт сладкой мятой от зубной пасты. Ибо не хочет его отпускать, прихватывая за шею, хоть ещё не получил ответ на свой вопрос. Чжань залезает на него сверху, не прерывая ласки. Из разума стёрта информация о том, что они в ашраме. Это храм, где не приветствуется никакая физическая близость. Они уже дважды нарушили это негласное правило. Чжань отстраняется, трется носом о шею, потом прикусывает и укладывается на грудь Ибо. Тот обнимает его двумя руками и утыкается носом в волосы, закрыв глаза и глубоко вдыхая. Чжань облизывает губы. — Мне посоветовали сказать себе, что я жив. А потом сказать об этом тебе. И, наверное, это всё, что имеет значение. Мы живы. Мы охренеть как живы прямо «сейчас», которое длится бесконечно, пока космос всё расширяется и расширяется. Мы живы и одновременно с этим умираем. Вдох — жизнь, выдох — смерть. В буддизме эти понятия неразделимы. Возможно, если бы так было всегда и люди видели этот мир исходя из такой истины, всё было бы иначе. И страха было бы тоже намного меньше. Но это не важно. Ничего не важно, кроме вот этого. Вот сейчас. Наверное я звучу как шизофреник, но мне трудно говорить? Чжань смеётся и поднимает голову. Ибо улыбается. Ведёт костяшками пальцев по его щеке, снова прихватывает за шею для короткого поцелуя, и трётся о его нос своим. Чжань всегда смешно морщится после такой ласки. Ибо обнимает его, заставляя на себя улечься. — Ты звучишь как мой Чжань-гэ. И я готов слушать это всю бесконечность-вечность. — Как будто у тебя есть другой выбор. — М-м. Действительно. — Это взаимно. Мне кажется, но мы выглядели куда умнее, когда молчали, правда? — Определенно. Ты в курсе, что ты монах из Шаолиня? — Мне не пойдет быть лысым. — Не пойдёт. Но я бы всё равно никуда не делся, головастик. — Я тоже никуда не делся, когда ты сделал прическу Рок Ли. И в горе, и в радости... — О, заткнись. Ты ещё и брови мне нарисовал, пока я спал. — Мои любимые фотографии. Твоя мама сказала, ты сразу так помолодел. Лет до четырёх. Они снова смеются и не могут остановиться ещё очень долго. Старушка Саджиджа в своем лазурном сари косится на Брайана-Гаутаму. Он пялится на этих двоих с какой-то блаженной улыбкой на лице. Время поджимает, скоро будет завтрак, а Гаутам ещё не провел чтение мантр для всех гостей — к ним приехала новая пачка туристов. Сегодня планировалось использовать этот зал, потому как кондиционер в другом сломался, но, кажется, Брайан предложит всем пройти в сад камней. Благо, дождя не будет ещё дня три. Саджиджа дергает Брайана-Гаутама за рукав рубахи и смотрит большими глазами, чтобы тот наконец-то пришел в себя. Тот кивает несколько раз и оборачивается к гостям, которые уже на подходе. — Простите. Вышла накладка, в этом зале проходит… м. М-м. Ритуал перерождения! Процесс очень… интимный, не стоит мешать! Сегодня чудесная погода, в саду будет самое оно, особенно для первого раза. Идёмте за мной. Что? Нет, змеи не кусаются, если вы не кусаетесь! И в любом случае, у вас будет ещё шесть минут жизни, если это всё же случится… Старушка Саджиджа качает головой, провожая взглядом пёструю толпу. Она заглядывает в зал ещё раз и крепко закрывает двери. Подтащив низкий табурет, она садится на него и прикрывает глаза, решая посвятить время полуденной медитации. И, конечно, проследить, чтобы «ритуалу» никто не помешал.