A Broken Silence

x x x IV.

Numbing the pain for a while will make it worse when you finally feel it. - Albus Percival Wulfric Brian Dumbledore

Говорят, все змеи в Индии — ядовиты. Чжань сидит на ступенях медитационного зала, обнимая свои колени. Он занят наблюдением и порой не может скрыть улыбку: Ибо играет с мальчишками в футбол. И он не очень хорош. Обет молчания даётся ему сейчас особенно тяжело — Ибо издает разные звуки, не в силах руководить процессом словесно, вскидывает руки, порой их же упирает в бока и смотрит на какого-то юркого пацана с непередаваемым выражением лица. «Ты что — предатель, Аджит? Ты за кого вообще играешь? Наши ворота — вот они!». Футбол никогда не интересовал его, но альтернатив вокруг ашрама довольно мало. Чжань как-то упустил тот момент, когда именно его муж стал героем местной детворы, но гоняя мяч по пыльному полю, каждый участник явно ощущал прилив счастья. Клубы песка поднимались из-под их босых ног, и только один Бо-ди был обут в потрепанные кроссовки. Не совсем равные условия, но никто не жаловался. Чжань усмехается и отводит взгляд, чтобы увидеть змею. Он плохо в них разбирается. Она ползёт мимо его ноги и всё, что он может сделать сейчас — замереть. Существует легенда. Её рассказала Чжаню Дебора — его психолог и строгий наставник «на путь истинный». Если положить перед коброй достаточно продолговатый цветок, она может «узнать» в нём другую змею. Кобра зашипит и бросится в атаку. Но сколько бы раз она не пыталась повергнуть врага, расходуя свой яд, ничего не получится. Тогда, чтобы не оказаться съеденной заживо, кобра идёт в атаку в последний раз. Кусая саму себя. Сяо Чжань не уверен, что такая легенда правда существует, но он не пытался найти истока. Метафора была достаточно убедительной. Сяо Чжань не умеет кусать в ответ. Он рубит головы. Этим фактом Чжань никогда не гордился, считал изъяном и всячески работал над собой, но порой его стоп-кран барахлил. Он никогда не мог парировать достаточно безопасно, обычно после его фраз логично было ждать удара в морду лица. Этому было несколько буквальных подтверждений. Взять хотя бы тот случай в баре Питтсбурга*. Остальная «коллекция» насчитывала парочку казусов времён жизни в Китае. Чжань не любил вспоминать. Это тоже было хреновой привычкой — ему легче было делать вид, что ничего не было. Он мог анализировать своё поведение, пытаясь найти покой в ароматных маслах для ванны, или слушая классическую музыку в семь утра после своей йоги. Но без пинка под зад от своего психолога, он предпочитал спускать это на тормозах. Он не нравился самому себе в такие моменты, хорошо? Так было с детства. Он видел людей цельным образом, но всегда подмечал детали. Даже при знакомстве. Он мог сразу увидеть то, что порой сам человек в себе не замечал. И запомнить. Парирование выпадов в свою сторону требовало тщательного анализа и контроля. Чжань не мог выдать то, что крутилось на его языке, потому что последствия, как ему подсказывал здравый смысл, будут аховыми. Если вам намекнули, что были бы не прочь интимной близости, как бы гадко вам ни было, нельзя говорить фразу: «вы решили компенсировать свой эдипов комплекс, дорогая, но припозднились лет на двадцать в обратную сторону?». Нет, можно, конечно. Но вы собираетесь сказать это главному редактору «Interview». Мозг начинает тормозить, ведь он искренне не понимает, почему эти слова до сих пор не сказаны вслух, и Чжань делает ещё один глоток шампанского, если ему повезёт держать бокал в руке. Тогда-то на помощь и приходит Ибо. Он умеет «посмотреть», вежливо улыбнуться, и сказать что-то вроде «Мелиса, Чжань играет за другую команду, не смущай его, иначе мне придётся смутить тебя». Чувствуете, да? Завуалированная угроза в обёртке из комплимента. Все всё поняли, мило улыбнулись, повернулись к фотоработе Герберта Дайлса, и Чжань уже может спокойно рассуждать вслух о чувстве цвета и построении кадра. Хуже всего бывает на интервью с журналистом, цель которого заключается в поиске сенсации. Не очень профессионально, и до сих пор встречается чаще, чем можно представить. Тебя пытаются вывести на эмоции, сбивают с мысли, перескакивают с одного на другое, и всё, что ты хочешь в такие моменты: встать и выйти. Ибо делает так, его имидж это позволяет, и он всегда таким и был. Но Чжань, даже учитывая смену площадки, не мог позволить себе этого. Из-за репутации и образа, это не выглядело бы «волевым решением», такой выпад не презентовали бы на ютубе, как «прямой уход от атаки». Это назвали бы чем-то вроде «Сяо Чжань смутился до крайней степени и сбежал с интервью: что же скрывает Шон на этот раз?». Он будет вежливо улыбаться, лавировать и сидеть до конца, пока человек напротив не испробует все свои фокусы. Потом Чжань будет выжат, задумчив, бесконечно перебирая все достойные и не очень ответы. Уточнять вслух у всех, можно ли вывернуть его слова так и эдак, и просто готовиться. Китай научил его, что любое твоё слово можно использовать против тебя. И твоих близких. Слова публичного человека — большая ответственность. А репутация, будь то Нью-Йорк, Абу-Даби или Пекин — фундамент, инструмент и оружие. Люди всё равно везде приблизительно одинаковые по сути своей. Какой бы ни была картина общества, всех волнует одно и то же. И все обожают перемывать кости друг друга. Свои Сяо Чжань предпочитал хранить под семью замками. Нападки на себя он переживал с достоинством. Если это были откровенные подъебы, срабатывал тот же механизм. Ему могли сказать, что-то вроде: «Чжань, твоя новая постановка… мне кажется, или там так и попахивает влиянием Дэмьена Шазелла? Пёстро, вычурно, но как-то… пустовато? Не в обиду, конечно». Конечно же не в обиду. Просто это Сяо Чжань выгрыз себе финансирование и обеспечил труппу всем самым лучшим (в том числе из собственного кармана), а ты сидишь тут, пьешь Proseco за чужой счёт, пишешь сплошную пошлятину последние полгода и твоя бывшая жена отсудила у тебя квартиру в Бруклине, которую твоя бабуля просила сохранить на смертном одре, Рич. Чжань промолчит, вежливо улыбнется и сделает внушительный глоток. Если рядом будет Ибо, он скажет: «Ричард, а ты не смотрел фильм «Неудачник» с Джейсоном Биггсом? Кажется, 2000 год. Такой откровенно хреновый, мы недавно заценили с Чжанем. Он говорит, что я просто не понял сути, но картина ведь настолько банальная и тупая, скажи?». Если вы ещё не поняли — Ричард сценарист этого фильма. Но он не будет напоминать об этом, а начнёт разносить ленту в пух и прах, а потом сбежит под каким-нибудь предлогом. Чжань выдохнет и устало посмотрит на Ибо, который подарит ему поцелуй у виска и скажет, что им пора домой из этой клоаки. И это не значит, что Чжань не будет думать весь вечер о том, что его новая постановка «пёстрая и пустая». Он сгрызёт себя до основания, а под утро, где-то между чашкой зелёного чая и желанием сожрать бургер, он пообещает себе стараться ещё больше, и поставить такой хренов бродвей, что сам Лин-Мануэль Миранда будет плакать и размазывать сопли по лицу после финала. А что же происходит, когда Ибо нет рядом? Чжань всегда молчит достаточно, чтобы оппонент осознал намек, сменил тему, а лучше — свалил. Но если этого не происходит, Чжань отвечает всё с той же холодной вежливостью, говоря размеренно и чётко, и всегда куда дольше, чем все выпады в его сторону. Он жесток в эти моменты и знает это. Тест на Pottermore стабильно выдает результат в виде Слизерина уже третий год подряд и Чжань, на самом деле, тихо радуется, что это не Хаффлпафф. Ничего личного, но быть милым одуванчиком просто невозможно, если твои амбиции равны премии гильдии актёров. Когда Ибо нет рядом, люди к тому же имеют тенденцию наглеть. Обратное свойство утонченной красоты: рядом с тобой либо нервно заламывают руки, либо идут в нападение, в желании если не стать частью этого, то хотя бы разрушить. Самое смешное — Чжань никогда не считал себя красивым и даже не начинал себя так чувствовать. Это расцветало в нём только когда Ибо смотрел на него, шептал свои совершенно дебильные комплименты (у тебя такой трогательный прыщик на лопатке, как он там оказался вообще, я выдавлю?), и целовал в нос. Ибо никогда не смотрел на него со слепым обожанием или желчной завистью. Это две крайности одного и того же чувства — глубокой, внутренней ущербности, которая превращала людей вокруг Чжаня в их подобия. Будь то визжащая толпа или снисходительные шепотки. Даже в этом ашраме. Чжань прекрасно видел, как на него смотрят. Это не прослеживалось во взглядах всего нескольких людей в этом месте: Ибо, старушки Саджиджы, Брайана-из-Калифорнии, Дерека, влюбленного в свою девушку до состояния сладкой халвы и, собственно, самой Люсиль, которая смотрела только на своего дредастого принца. Все остальные — картина маслом. Чжань слышал все шепотки, был в курсе слухов и понимал, что популярность работ в саду вовсе не заслуга хорошей погоды, которая вернулась в эту деревеньку. Чжань стал вписывать свое имя в распределение самым последним и куда подальше. Но сегодня он решил не отрабатывать свою карма-йогу вовсе, а просто наблюдать. За своим мужем. И научиться медитировать на камни в саду. Ибо забивает гол и решает, что плюхнуться на колени, высоко вскинув руки, отличный эквивалент довольному ору. Чжань расплывается в улыбке. Они продолжали пересекаться во время завтрака и обеда, изредка — ужина. На него они могли прийти в разное время. Чжань больше не приходил в комнату к Ибо, но тот умудрялся оставлять на его постели то апельсин, то яблоко, ладду в кокосовой стружке, а вчера Чжань обнаружил на своей подушке цветы. Пышный букет из огромного количества разноцветных цинний. Чжань пытался представить, как Ибо грабит кусты недалеко от ашрама и мысленно просил за него прощение у индийских богов, культуры в целом, и хозяев несчастных растений. Но цветы эти, конечно же, он поставил в ведёрко, которое честно и молчаливо стырил из кухни. Смотря на них, он вспоминал, как Ибо краснел и мялся несколько лет назад. До Америки, до всего, в конце того самого лета. Он купил ему цветы и пытался вручить с фразой «я знаю, что обычно цветы дарят девушкам, но мне кажется, что цветы можно и нужно просто дарить кому-то, кто их достоин, а ты достоин самых красивых цветов, поэтому вот, и нет, я вообще не пил с Ван Ханем и это не его идея, но он же не знает, что ты, ну, не девушка, но какая разница, правда ведь? Ты же не обижаешься? Они правда такие красивые, и ты должен их понюхать. Ты просто понюхай!». Чжань смеялся очень долго, потом просил прощения, потому что Ибо смутился так сильно, что его шея умудрилась покраснеть. Не щеки или уши — шея. И конечно же Чжань понюхал несчастные пионы, половина лепестков которых опала за время путешествия Ибо на другой конец Пекина. Потом он говорил ему, что ему не нужно дарить цветы, и вовсе не по той причине, что он мужчина. Срезанные цветы — мертвые цветы. Тогда Ибо подарил ему гребаный кактус в вазоне. Но сейчас, видимо, срывая циннии охапкой, он скорее хотел напомнить о том, как всё начиналось. И это чувство было взаимным. Они словно заново влюблялись? Все эти долгие взгляды с других концов зала. Случайные касания, если вдруг они оказывались поблизости. Недавно Чжань вызвался намывать посуду после ужина и Ибо присоединился к нему. Он передавал мокрые тарелки, Ибо вытирал их тряпкой и складывал в стопки. Каждый раз, когда их пальцы случайно соприкасались, они улыбались друг другу. Теплая щекотка распространялась по телу, словно мягкие разряды тока, и в конце концов они просто… рассмеялись. В ашраме многие вели себя подобным образом. Это кажется самым естественным поведением в этих стенах. Да, они словно начинали заново и в этом был… шанс. Чжань не знал, хватит ли ему смелости воспользоваться. Ибо подходит к нему, потный и грязный. Чжань протягивает ему кувшин с кипяченой, но холодной водой. Ибо пьет большими глотками, а Чжань наблюдает за его кадыком. Ему возвращают кувшин, где осталась ещё половина. Бо-ди падает рядом и устраивает свою голову на чужом плече. Из-за того, что они оба молчат, но стали вести себя куда ближе друг с другом, о них по ашраму ходят легенды. То они потерянные когда-то братья, то Ибо стал учеником монаха Шона. Самая банальная версия, конечно же, про их любовь с первого взгляда. Некоторые испанские старушки порой досадливо хлопают в ладоши — эти же двое женаты! У них кольца на руках! Но, раз так встали звезды… Забавно. Все вроде как приехали за личной трансформацией, в поисках духовного, но все равно находят в себе силы и время, чтобы обсуждать кого-то ещё, а не «концентрироваться внутрь себя», как советует им Брайан-Гаутам изо дня в день. Недавно он посоветовал кое-что ещё и персонально Чжаню. Брайан жил в ашраме уже десятый год и был правой рукой здешнего гуру. Тот был в разъездах сейчас, по этой причине и наплыв в ашраме был ниже среднего. Но Брайан был достаточно просветленным, чтобы руководить процессом, проводить обряды и помогать всем, кто в этом нуждался. Чжань не думал, что по нему это заметно. Но, возможно, дело было в первом образовании Брайана-Гаутамы — он был клиническим психологом. Конечно, Чжань молчал с момента приезда в ашрам, но этот йогин прожил достаточно и видел многое, чтобы сделать выводы. И просто чувствовал. История и правда была занимательной, но он единственный в этом ашраме понял сразу, что этих двоих связывает вовсе не случайная вспышка чувств, которая возникла под солнцем Индостана. Чжань сидел в том самом саду камней на рассвете, когда Брайан-Гаутам к нему подсел. В его пальцах были простые четки из можжевельника. Если долго работать с ними, пальцы потом терпко им пахнут. Можжевельник всегда считался растением, способным отогнать злых духов. И змей. Брайан сказал, что ему знакома тьма в глазах Чжаня, когда тот смотрит перед собой. Фраза, конечно, в стиле мудрецов в йогических одежках, но почему-то Чжань не смог найти в себе силы для непонимающего взгляда и смущенной улыбки. Брайан сказал, что говоря с ним, он словно будет говорить сам с собой, так что обет молчания не будет нарушен. Если ему есть, что сказать и он готов быть услышанным. Сложно. Быть услышанным кем-то, это словно оказаться болезненно голым. Не самая уютная вещь на свете. Чжань молчал. Брайан-Гаутам дал ему свои чётки и прикрыл глаза. Никакого давления, ни единого взгляда. Чжань стал перебирать деревянные бусины. На семнадцатой он поджал губы, а затем тихо сказал: — Есть ли такие тайны, которые важно продолжать хранить от близких тебе людей, чтобы не причинить им боль? — Ты боишься причинить боль им… или что больно будет тебе? Чжань усмехнулся и продолжил ощупывать чётки. Ему хотелось, чтобы запах можжевельника въелся в пальцы. Брайан-Гаутам как-то совсем по-детски вытянул ноги вперед и хлопнул себя по коленям, упираясь в них ладонями после. — Почему ты определяешь свою ментальную боль как-то иначе, чем боль физическую? Это ведь точно такой же механизм. И почему ты прячешь её, называя тайной? Она ведь от этого только продолжает расти, распирая тебя изнутри. Боль должна пройти, это её свойство. Когда ты долго сидишь в какой-то позе и чувствуешь боль в ногах, это позволяет тебе осознать, что они у тебя есть. И они в плохом состоянии. Боль дана нам, чтобы обратить внимание и сделать с этим что-то. А не хранить её. — А если… если эта боль, если выпустить её… Она способна разрушить всё то, что так… важно? И принести ещё больше боли? — Как на самом деле важно то, что может разрушиться из-за боли, а не выстоять и стать лучше, чтобы этой боли больше не возникло? И как ты измеряешь её интенсивность? Брайан-Гаутам поворачивает голову, чтобы заглянуть в чужие глаза и Чжань не успевает их отвести. Вот он. Момент болезненной наготы. Чжань поспешно опускает взгляд и смотрит на чужие четки в своих пальцах. Интересно, сколько здесь бусин? — М-м. Так у тебя есть… ориентир. По боли. Эталон, да? И он же и есть твоя тайна. Чжань усмехается и поднимает голову, чтобы глубоко вздохнуть, прикрыв глаза. Рука не может дрогнуть так, чтобы снотворное возымело эффект передозировки. Во всяком случае, Чжань это осознает, но проблема в том, что он не помнит. Амнезия — частый гость тех, кто согрешил бензодиазепинами. В этом можно найти чудесное освобождение, ты ведь не помнишь. Но Чжань знал себя и рассуждал логически. Он говорил, что это не было намеренно, потому что хотел верить в то, что он тот человек, который бы не поступил так. Но кто знает на самом деле? В тот период, который лучше бы забылся весь, он не мог найти выход и ощущал постоянную беспомощность. Безнадёжность. Отчаяние. Как из всего этого выбраться? Что делать? Как ему продолжать? Как остановить это? Как остановить собственные мысли? Он никогда не думал, что психическая боль может быть настолько невыносимой. Всё произошло слишком резко. Вот ты целуешь человека, который для тебя больше, чем весь мир, а вот ты отдаёшь менеджеру телефон, чтобы не читать новости. Скандал, скандал, скандал. Грязь, грязь, грязь. Ненависть, ненависть, ненависть. Да, самый главный софит был направлен на Ван Ибо. Но их слава в КНР всегда шла в связке. Практически все фанаты Ибо автоматически стали персональными хейтрами Сяо Чжаня. Довольно предсказуемо, да? Ибо уехал, а он остался. Ибо заявил о себе громко, указал на тех, кто, имея большую власть, пользовался ею по-скотски, и таким образом дал голос тем, кто пострадал от их действий куда сильнее. Об этом не прекращали говорить месяцами, и слухов стало ещё больше. Да, это вызвало большой диссонанс, сдвинуло вопрос потребительского рынка шоу-бизнеса с мертвой точки и приоткрыло завесу тайны. Были раскрыты преступления, некоторые актеры даже смогли подать в суд на своих продюссеров и режиссеров, и более того — выиграть. Были созданы юридические сообщества, призванные защищать публичных людей и их личную жизнь на новом уровне. Ибо вывернул нутро системы и продемонстрировал изнанку, на которую все предпочитали закрывать глаза. Но что это означало конкретно для Сяо Чжаня? Он понимал его мотив, и даже нашёл этому подтверждение, хоть куда позже, чем следовало бы. Он держался без этого считай год. Каждый день казался бесконечной, мутной и ноющей пыткой. У Чжаня было чувство, что от него оторвали кусок мяса и оставили валяться, истекая кровью. Каждый раз, когда ему казалось, что вот-вот эта рана покроется хотя бы сукровицей, какая-то информация или воспоминание сдирали кожу заново. Изо дня в день. Ни слова. Ни звука. Ничего. Боль от ощущения боли. Если снизить страдание хотя бы на немного, то человек всегда выберет жизнь. Какой бы дерьмовой она ни была. Пока Чжань пытался нащупать хоть что-то, за что стоит держаться, при этом постоянно чувствуя вину, из него в срочном порядке делали протагониста Ван Ибо, в жалкой попытке восполнить ущерб. Сяо Чжань не успел опомниться, как уже произносил какие-то речи и пел «Алеет восток». Красивая ведь история. Лучшие друзья по разную сторону баррикад — что может быть более классическим раскладом? Противостояние «добра» и «зла». Ван Ибо хотел спасти его от позора и краха всего того, чего он добивался в своей жизни. Не хотел, чтобы их связь в итоге стала причиной ненависти друг к другу. Решил поступить по-взрослому и взять всю вину, выставив лишь себя «обрезанным рукавом» и «подстилкой запада». Но как-то упустил из виду, что как раз это Чжань бы пережил. И на ненависть уж точно способен не был бы. Вина? Конечно же. Но он и так её чувствовал. И чувствует. Просто за то, что он допустил это. За то, что есть люди, которые страдали и страдают намного сильнее и по более объективным причинам, а его приступ - не блажь ли это? Стыд. Грязное пятно стыда, какой уж там свет. Рука не может дрогнуть так. Чжань потирает свое плечо, снова берется за четки. Эти раны давно затянулись, покрылись шрамами, и ноют лишь изредка. Сейчас всё совсем иначе. Он проделал огромную работу над собой. И продолжает делать это. Они даже имеют право возвращаться в Китай, правила игры были урегулированы и приняты. История пересмотрена и переписана. На оригинал всем было уже плевать, да и появилось большое количество новых фастфудных звёзд, скандалы о которых сотрясали вэйбо. Но такие раны умеют напоминать о себе, когда совсем не ждёшь и наивно думаешь, что всё прошло. Ты справился. Чёрта с два! Это именно тот момент, когда эта тварь выпрыгнет и отожрёт от тебя кусок пожирнее. А ты ничего не сможешь сказать. Не говоря уже о том, чтобы сделать. Такие раны уродливы, и ты пытаешься их скрыть, чтобы не разочаровать. Ты отвечаешь «нет» на прямой вопрос и позволяешь человеку в это «нет» поверить. Пытаешься убедить в этом самого себя. Нет. Это не было намеренно. Это было случайностью, Бо-ди. Потому что ты не в состоянии пережить то, что можешь увидеть в его глазах в этот момент. Ты не хочешь, чтобы он взял на себя вину снова и не хочешь, чтобы это стало стеной. Ты забываешь об этом. Идёшь дальше. А потом возникает его ревность. Ты говоришь правильные слова о вопросе доверия, но самого грызёт мысль — чем ты, блять, лучше? Не лицемерие ли это, говорить такие пафосные речи, когда ты сам скрываешь что-то, что заставляет тебя чувствовать себя грязным и слабым? Потому что Чжань помнит, как Ибо сказал однажды: «Я не понимаю поступка этих Ромео с Джульеттой. Намного сильнее жить ради кого-то, а не умереть. Разве не так?». Разве не так? Голос Брайана влетает в его мысли, как поток свежего воздуха после духоты. Сейчас раннее утро, но уже почти плюс тридцать. Чжань моргает и поднимает голову. Брайан-Гаутам смотрит на него и повторяет, так как уверен, что Чжань его не услышал. — Ты жив. Ты жив прямо сейчас. Скажи это себе и скажи это тому, кто заслуживает этого. И твоя боль сначала будет разделена надвое, а потом, расколотая, она рассеется между вами. И ты наконец-то почувствуешь это в полной мере. Как не чувствовал никогда раньше. — Почувствую что? Брайан-Гаутам отводит взгляд и пожимает плечами, его глаза улыбаются, но в этом лукавстве нет насмешки. Он уходит, оставляя Чжаню свои чётки.