Where everybody goes

Стив

— Известно, что самые вкусные бутерброды у Джеймса. — Да. Он как-то дал мне один, и я вас уверяю, его мать — ангел. — Ангел? Ну ты хватил. — Говорю тебе, это было невероятно. Жаль только, что вся вкуснота достается этой рухляди. — Стив хороший парень. Зря ты так. Мне кажется, что это хорошо, что Джеймс его опекает. — Джеймс — птица не роджерского полета. Это же очевидно. Стив оттолкнулся от двери и торопливо отошел за угол, пока те двое не обнаружили его. Он не собирался подслушивать. Честно. Так получилось. — Выслушал оду твоим бутербродам, — поведал он Баки, плюхаясь на скамейку рядом с ним и морщась от запаха, идущего от тарелки наваристого супа. — Опять? — Баки усмехнулся и полез в школьную сумку. — Их слава идет впереди моей. Стив подождал, пока на столе не окажется сверток. — А еще они думают, что мы с тобой зря общаемся. Что я — птица не твоего полета. Баки пожал плечами и развернул сверток, протягивая ему бутерброд, состоящий из двух толстых ломтей хлеба с кунжутом и толстой прослойкой мяса и сала. Что-что, а бутерброды Баки Барнса не просто так славились на всю школу имени Вашингтона. — Пусть думают. — То есть тебе не кажется, что это неправильно? Что мы общаемся? — Стив осторожно взял бутерброд — отказываться он перестал еще месяц назад. Баки был очень настойчивым. — Мне кажется, что это только наше дело, Стиви, — Баки придвинул к нему тарелку супа. — Знаю, пахнет как гадость, но ты должен есть. Стив покорно взял ложку. Как-никак, а в словах друга был смысл. Лучше поесть в школе, чтобы вернуться домой сытым и маме потом больше осталось. В больнице, конечно, давали пайки, но Стив видел их — этого не хватило бы даже ребенку, не то что взрослому с двенадцатичасовой сменой. А с бутербродом Баки суп вообще шел на ура. Мясо с салом даже нюхать было приятно. Стив подумал, что это хорошо, наверное, когда твой банк не разорился и все сбережения не исчезли в никуда, и у тебя каждый день вот такие вот бутерброды. «Великая депрессия», как окрестили их трудные времена газетчики, подкралась внезапно и одним точным движением свернула шею всей американской нации. Обрушились биржи, полетели в тартарары банки, началась массовая безработица. Из простых работников, которым худо-бедно удалось сохранить свое положение, вытягивали все жилы, и голод ледяными пальцами щекотал грудь. Стив никогда не был крупным, но полгода назад все штаны стали спадать с него, и матери пришлось отыскать старый отцовский ремень, чтобы как-то удержать их на его тощих бедрах. Была промозглая осень, он слег с привычным кашлем и не мог встать на ноги около месяца, а потом… на горизонте появился Баки Барнс, и его угрюмое существование внезапно стало напоминать ту жизнь, о которой пишут в книжках. Баки Барнс явился рыцарем, а стал другом, дополнительно проделанные на ремне дырки внезапно перестали быть так необходимы, и Стив… просто нашел свое место. Было тихо. Сухой ветер гонялся по полю, прижимая к земле выжженную на раскаленном солнце траву, и его свист пронзительно отдавался в ушах, тонкий и резкий. Отчетливо шелестели листья изогнутых сразу во все стороны деревьев, мерцающие и бледно-оранжевые, совершенно потусторонние, а по небу стремительно летели беременные тропическим ливнем пухлые облака, в которых сердито перекатывались раскаты грома. В остальном было тихо. Был Стив и природа. «В начале сотворил Бог небо и Землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Тишина звенела в ушах, заставляя все тело напрягаться, стягиваться, подобно струне скрипки. Ему, выросшему в Бруклине, этой живой артерии Нью-Йорка, тишина всегда казалась была плохим знаком. С тишиной редко все бывало хорошо — ему было тихо, когда его прижали к стенке в том грязном переулке и чуть не выбили челюсть, было тихо, когда он вернулся домой и обнаружил маму, которая уже не дышала, было тихо, когда захлопнулась дверь вагона, уносящего Стива прочь от сорвавшегося с высоты Баки Барнса… Он не любил тишину. «И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы полетят над землею, по тверди небесной. И было так». На равнину выбежало стадо буйволов, покрытых тонкой темно-серой шерстью, сквозь которую просвечивала темная, блестящая от пота кожа. Стив застыл, как был — одной рукой поддерживая лямку закинутого на плечо рюкзака, в видавших лучшие времена кроссовках, и, наверное, с невероятно тупым выражением на лице. Буйволы издали нестройный звук, напомнивший Стиву горн, и, не сбавляя шагу, исчезли в лесу. Ваканда была удивительной страной. В ней поразительным образом сочетались уникальные технологии, ушедшие далеко вперед от самого продвинутого оборудования США и Китая, и дикие древние нравы, которые были присущи предкам вакандцев еще до становления колониальной зависимости и открытия залежей вибраниума. Стив не разбирался в их обычаях и традициях, а потому ему оставалось лишь глядеть во все глаза на высоких чернокожих женщин, поддерживающих на голове плетеные корзины, наполненные сухой травой и питательными кореньями, осторожно обходить вывешенные прямо на улицах традиционные маски и изредка спрашивать дорогу, пользуясь выданным Т’Чаллой автопереводчиком. Стив не настаивал на сопровождении, логично предположив, что у короля дел по горло, а возиться с незнакомцем, пусть и супергероем, не входит в список его приоритетных задач. Где-то поссорились вожди кланов, и меж бровей Т’Чаллы теперь засела глубокая морщинка, которую Стив и так видел достаточно часто. В зеркале. «Думаю, пора, Капитан», — два дня назад сказал в телефон Т’Чалла, когда Стив, едва разлепив веки, ткнул в нужную кнопку. Он проснулся мгновенно, как это бывает, если на тебя опрокидывают ведро ледяной воды. Король звонил самолично раз в несколько недель, четко и быстро докладывал обстановку, Стив задавал пару вопросов, и на этом их беседа заканчивалась. Т’Чалла шел разбираться с политикой, а Стив шел разбираться с самим собой. Прогресса не было. Голову Баки исследовали лучшие специалисты, проверяя чуть ли не каждый синапс, и не находили ничего. Пока не копнули так глубоко, что сами чуть не потерялись. «Дыра, Капитан», — вздохнул в тот день в трубку Т’Чалла. «Мы нашли бездну». Что Стиву нравилось в Т’Чалле, так это его способность объяснять все простыми словами, не переходя на любимый язык Тони — науку. И он объяснял, понятно и доступно, пока Стив сжимал руки в кулаки и жалел, что не может воскрешать мертвых. Золу он бы воскресил. А потом отрезал бы по кусочку самым маленьким хирургическим ножом, который смог бы найти. В Баки сидела Бездна, и, пока Зимний Солдат удерживался на самом ее краю, Джеймс Барнс падал вниз. «Сотрем Бездну — сотрем твоего друга. Не думаю, что тебе нужна оболочка». Стив сделал глубокий вдох и шагнул вперед. На лицо упали первые дождевые капли. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды». Хижина выглядела так, словно ей было очень много лет. На самом деле, из земли торчала, фактически, одна ее крыша — перекошенная, с прорезями, в которые вездесущий ветер забил частички земли и семян, а дождь, оросивший их, дал жизнь побегам. Крыша цвела странными лимонно-желтыми цветочками, листья которых были похожи на маленькие сердца, и Стив, остановившись, втянул в себя их пряный, отчетливо ощущающийся в грозовом воздухе аромат. «Мы заблокировали код. Прости, Капитан, но это все». Дверь была прямо перед ним, такая же старая, маленькая, но светлая и приветливая. Дверь в персональную Бездну Стива Роджерса. «Думаю, пора, Капитан. Ты должен рассказать ему все». — Заблудился? — спросил низкий, до боли в груди знакомый голос, и Стив, не спеша обернувшись, улыбнулся. — Несколько раз. — Непохоже на тебя. — Раньше я не гулял по дикой Африке. На кончиках пальцев ощутимо покалывало желание дотронуться. Убедиться, что это не очередная фантасмагория, обнять, как они всегда делали. Стив хотел. Но не стал. Он не был уверен, что это будет к месту, хотя грудь сдавливало от одного присутствия Баки — живого и настоящего. По его носу скатилась большая дождевая капля, осевшая на кончике носа и упавшая вниз, Баки поднял голову… И начался ливень. Такое бывает только на экваторе, на этой черте мистики и дьявольской жары. Ливень обрушился на их плечи сплошной стеной, и Стив невольно засмеялся, промокший до нитки в одну секунду, а потом почувствовал на своем локте чужие пальцы, и смех застыл в горле, убитый самым жестоким из всех возможных способов. Баки бесцеремонно втолкнул его под навес и отступил, убирая с лица длинные пряди волос, отросшие по меньшей мере на полдюйма с их последней встречи. Влажные ресницы отбрасывали тень на покрытые щетиной щеки, он был замотан в какую-то грубую бордовую ткань, обнажавшую его единственную руку, и казался абсолютно чужим человеком. Но это был Баки. Наверное, Стиву стоило поблагодарить Ванду. Если бы не она, он бы сгреб Баки в охапку в первую же секунду, нисколько не заботясь о нем самом. О том, что Баки должен был чувствовать. Дело было после очередного отчета Т’Чаллы — до стирания кода, но после Бездны. Ученые искали способ извлечь из оперативной памяти слова, выключавшие человеческое и включавшие механическое сознание, и не было никакой гарантии, что они случайно не заденут какой-то важный процессор. Человеческий мозг — сложная и не до конца изученная штука, а мозг, который переплавили в компьютер… Стив прекрасно понимал, какой это риск. Ванда, всегда отчетливей других чувствовавшая перемены в настроении, опустилась рядом с ним и положила по-девичьи маленькую ладошку ему на плечо. И попросила рассказать. Стив рассказал, сбиваясь на факты и события, захлебываясь пучиной воспоминаний, теряясь в нитях, что связали его и Баки Барнса воедино, задыхаясь, выплевывая страшные вопросы, а потом забился мелкой дрожью на каких-то грязных ступенях. Он не понимал, что ему делать. Как заставить Баки поверить, что они — лучшие друзья. Нет. Не так. Что они — братья, что они прошли войну, что нет ничего, что Стив бы не сделал для Баки, потому что Баки — это весь мир, и что… Ванда прервала его. Конечно, весьма своеобразным способом, и Стив не сразу понял, почему с его плеч вдруг упало само небо, а легкие вернулись на место, а потом посмотрел на побледневшую ведьму и благодарно ей улыбнулся. Ванда слабо улыбнулась в ответ, смежила веки и покачала головой. «Ты требуешь невозможного, Стив. Парень прошел сквозь ад, запутался, не понимает, кто он, а тут ты со своими горячими объятиями. Я знаю, что это тяжело — видеть его и не иметь возможности соприкоснуться… духовно. Но ты только пугаешь его. Просто… научись ждать». Баки пропустил его в хижину первым, оставляя дверь открытой. Стив окинул небольшое пространство беглым взглядом, подмечая, что все помещение весьма аскетично. Устроено по-солдатски. Аккуратно заправленная небольшая кровать, грубо склоченный стол, пара стульев, глиняный пол, сохраняющий холод в жару. Никаких личных вещей в хижине не наблюдалось — ни книг, ни тетрадей, вообще ничего. Прежний Баки любил придавать жилью свой шарм. Даже в старой комнате Стива был «уголок Баки», где хранились забытые им вещи, от сломанных наручных часов до серой кепки, которая шла в комплекте с тем костюмом, что мать нашла ему на распродаже… Но этот Баки не был прежним. «Научись ждать» пропел в голове голосок Ванды, и Стив застыл посреди комнаты, не решаясь сбросить рюкзак на землю. — Мне сказали, что ты придешь, — Баки так и стоял в дверном проеме, и за его спиной не было видно ничего, кроме дождя. — Сказали, что это поможет. — Мы не знаем, — Стив все-таки аккуратно водрузил рюкзак на стул. — Теперь тебя нельзя «выключить», но воспоминания… — В ауте, да, — Баки дернул головой. — Не все. — В общем, я хочу попытаться помочь. Вспомнить, — Стив покривил душой. Никто не говорил, что к Баки когда-то вернется память в полноценном ее объеме. Но Стив не мог просто сидеть сложа руки, зная, что его лучший друг в маленькой гордой стране бегает по равнинам с бизонами, потому что больше ни на что не способен. «Зимний Солдат — многофункционален, эмоционально нестабилен и очень опасен. Увидев на улице, не приближайтесь, найдите укрытие и звоните по номеру…» Баки дернул плечами. Прежний Баки так делал, когда Стив лез на рожон и упрямо не слезал с него, пытаясь во что бы то ни стало добиться своего, и совсем по-отечески его отчитывал, хмуря кустистые брови. Стив уже внутренне приготовился к «Стив, ты полный придурок! А если бы…», но за этим передергиванием ничего не последовало, лишь только взгляд Баки дольше положенного задержался на пустом стуле. А ливень и не думал прекращаться, грозой разметавшись по равнине. На мгновение Стиву почудилось, будто они с Баки на Ноевом Ковчеге, единственные спасшиеся, у всех, что у них есть — они сами. — Как ты? — спросил он, садясь на стул и мимоходом снимая с себя мокрую ветровку. Джинсы липли к ногам неприятной тяжестью, но Стив предположил, что после ливня высохнет быстро, а потому не торопился что-либо с ними делать. Баки хмыкнул. — Как одинокий шакал в пустыне. Стив растерялся. — О, это… ужасно. — Почему? — взгляд серых глаз стал заинтересованным, и Стив окончательно запутался. — Шакалы обычно ходят в стае. Баки поджал губы, но промолчал и отвернулся к окну. Его профиль на фоне размытых красок смотрелся особенно четко, словно был выдолблен в камне. Влажные пряди волос напоминали мелких змеек, а пальцы спокойно лежали на подоконнике, не барабанили, как обычно, одну им известную мелодию. Стив вспомнил, как рисовал профиль Баки в качестве одной из выпускных работ Обёрдейла. Он вообще часто рисовал его. Баки нельзя было не рисовать. Он был сосредоточением энергии жизни, ему никогда не сиделось на месте: хотелось движения, хотелось подвигов. Даже в армию он шел с широкой улыбкой на лице, которую некоторые люди могли счесть легкомысленной — это же армия, а не парк развлечений, — и за которой Стив видел твердую решимость. Баки выделялся среди всех, кого он знал. Он был добрым, своим в доску в любой компании, храбрым и честным. Положительных качеств в нем было много, хоть половником черпай. Когда Стива выбрали для испытания сыворотки Эрскина, он первым делом подумал, что суперсолдатом нужно было делать Баки, а не его, Стивена-мелкого-Роджерса. Да, Баки имел определенный статус дамского угодника, и свидания сыпались на него, как листья осенью в Центральном Парке, и ему порой недоставало собранности. Но это окупалось! Воспоминания несли в себе боль. Прошедшее же время, в котором Стив думал о лучшем друге, раздирало пополам. Ночью он проснулся от какого-то шепота, и поначалу решил, что Баки снится сон. Какой-нибудь кошмар, вроде тех, что снились Стиву. Прислушался. — Не хочу. И прекрати влезать в мою голову. Тогда уйди. Есть, но я не стану на это отвечать. Из-за него, да. Мне нужно, чтобы ты ушел, — глубокий вдох, — я обойдусь без этой гарантии. Его собеседника Стив не слышал. Сначала он решил, что тот стоит у окна, и звук его голоса ударяется о тело Баки, но сыворотка всегда позволяла ему слышать то, что происходит в его жилом комплексе, равно как позволяла видеть в темноте. И рядом с Баки никто не стоял. — Ты с кем там, Бак? — тихо спросил он, и Баки резко обернулся. — Ни с кем. Иди спать, Стив. Стив сел. Он спал прямо на полу, на соломенном тюфяке, положив под голову в качестве импровизированной подушки рюкзак. Баки, конечно, предложил ему кровать, но Стив не был елейной барышней, да и во время войны как-то привык к жесткой земле под собой. — Давай начистоту. Я помню, ты… видел что-то перед тем, как заснуть в камере, — по спине поползли ледяные мурашки, и Стив осмелился предположить, — это Солдат? Он… приходит к тебе? Баки помотал головой. — Это неважно, Ст… Да заткнись ты! — в сердцах прикрикнул он на угол комнаты. Стив посмотрел туда. Никого. — Бак… Раздался сердитый вздох. — Не отстанешь ведь, — пробурчал Баки, после чего пересек комнату и присел на край кровати. Стив кивнул. — Да, я не отстану. Помнишь же, я Стив Роджерс, упертый баран? — Упертая креветка, — отозвался из своего угла Баки. — Стив, тебе это не понравится. — Не знать, с кем беседует мой лучший друг, еще хуже. — Ты… — Баки запнулся. — Ладно. Это Рамлоу. Да, Стив ненавидел тишину. В тишине вечно случались самые жуткие, странные, уродские вещи. Он молча смотрел — пялился — на Баки, которого собственное признание, казалось, отнюдь не тяготило. Он выложил все, как есть, и теперь спокойно взбивал подушку, будто его весть была из разряда «ма вчера пекла пирожные, держи». Пирожные удались на славу, Бак. Прости, но я ими отравился. Желудок у меня слабый. — Рамлоу. Стив потряс головой. Эта новая картина мироздания совершенно не вписывалась в его понимание. — Баки. Почему ты видишь гребанного Брока Рамлоу? — Стив не уследил за языком. Минус конфетка, Стив. Мама хмурится и говорит, что приличные люди так не говорят. В их доме никогда не было конфет. — А. Это, — Баки зевнул: будто издевался, будто нарочно. — Он был лучше, чем остальные. Стив буквально кожей ощутил это двойное дно. «Научись ждать, Стив». — Какие остальные? Ленивый поворот головы. Грация горного льва, обитающего в предгорьях Вашингтона. Опасного и осторожного. — Те, что меня трахали. Бум. Вдребезги разбилось нечто большое, и этот звук резал тишину, как японский нож сырую рыбу. Осколки под ногтями и в веках, крошатся стеклом ресницы и губы. Легкие отняли. Снова. Стив закашлялся, когда пересохшее горло дало о себе знать, жалея, что теперь не может сплюнуть на пол густой кровью. Ему бы хотелось, чтобы физически было также невозможно, как эмоционально. И дело было даже не в Рамлоу, пусть гниет в лапах Аида, не в кучке самодовольных агентов, этих безжалостных ублюдков, возомнивших себя неприкасаемыми и всесильными, в том, как Баки это произнес. На памяти Стива так говорили только давно умершие люди. Баки Барнс падал в бездну, и теперь он тянул за собой Стива. Стив знал, что эмоционален, и что его эмоции порой мешают. Как сказала однажды Наташа, он был наивен для своей работы, верил в лучшее в людях и никогда не сдавался. Просто, когда дело касалось Баки, это все дублировалось. Два на два. Три на три. Табличка умножения, Стиви. Это просто. Он не разнес хижину только потому, что ему вспомнился Тони. Ох, они были похожи, разве нет? Пусть даже Стив и твердил обратное. О, да. Похожи. Стив мог бы, поддавшись захватившим его эмоциям, сломать себе пальцы, вбивая кулаки в камень. Стиви-креветка-Роджерс так и делал внутри него, орал, рыдал и лепетал «почему» бессчетное множество раз. Капитан Америка же сел ровно и посмотрел на своего лучшего друга. И прыгнул в бездну. — Расскажи. Вполне вероятно, осень в Австрии всегда была теплой. Или Стиву теперь вообще не могло быть холодно. Или он просто еще не остыл от взрывов, хотя они передвигались по лесу уже два дня, почти не останавливаясь на отдых. А осень стояла теплая. — До лагеря доберемся завтра к утру, — его нагнал до этого выспрашивающий что-то у солдат Баки, — думаю, тебя уже похоронили. — Нет, я слишком живучий, — Стив усмехнулся. Баки покосился на него и кивнул. — Это точно. Вымахал с Эмпайр. Баки за левым плечом ощущался как конец. Конец бедам. Конец войне. Вдвоем они горы свернут. — Тут тепло, — заметил Стив. Баки вздернул подбородок. — Главное, чтобы было сухо. Ненавижу дождь. «И был вечер, и было утро: день третий». Ливень не прекращался три дня, а потом за четверть часа растворился, словно воду вытянули из воздуха очень мощным насосом. Из грязно-серого небо стало ядрено-розовым, как с картинки. Краски смешались в огненную палитру, заскользили по оживающей на глазах равнине, вылизывая ее в пламенное плато, и повисла та свежесть, что в Африке исчезала за считанные минуты. Щелчок пальцев — и снова стало жарко. Они почти не разговаривали. Баки, несмотря на дождь, куда-то уходил, а Стив позволял ему это. Вопросов он больше не задавал. Он не хотел знать. Его мир перевернулся — это случалось в последнее время слишком часто — но этот последний раз еще и умудрился поставить его на колени. Это пытались делать обозленные на весь мир соседские ребята, потом солдаты, а потом и инопланетные твари. А смог только Баки Барнс. (И ублюдок Рамлоу). Тот Баки, в чьем наклоне головы, шелесте голоса и позе Стив видел своего друга, и тот, в чьих глазах он замечал лишь пустоту и безразличие, которые сменялись на нечто другое, живое и опасное, стоило ему задержать свой взгляд на какой-то из стен. Теперь Стив знал, что он там видел. К счастью, призраку Рамлоу Баки ничего больше не отвечал, словно чувствовал, что Стив этого не примет. Он не вызывал его на разговор, не пытался растоморшить, — не делал ровным счетом ничего, пока Стив сидел на своем сене и вертел в пальцах найденную в рюкзаке пулю. Как она туда попала, оставалось загадкой. Он проводил пальцами по гладкому корпусу, нагревающемуся в его ладонях, и думал. Последний раз он видел Рамлоу, когда тот — о, ирония! — ставил его, опустошенного и не понимающего, что только что произошло, на колени, прямо посреди не самой оживленной улицы Вашингтона. Стив еще задавался вопросом, когда успела истончиться завеса между мирами, если мертвяки выскакивают из нее, как лягушки из болота, а следом обнаружил себя в дорожной пыли, забивающейся в горло. То были последние часы Брока, у которого не было восьмидесяти обожженных процентов тела. Потом он видел его еще раз (уже не Рамлоу, а злобное Существо), и тогда-то ублюдок и взорвался, оставляя после себя неприятный вкус проигрыша. До Гидры, когда Брок Рамлоу считался оперативником, Стив думал о нем, как о неплохом парне. Солдате, знающем, что такое приказы. Его мнение изменилось, когда Брок сунулся к нему после какой-то миссии по ликвидации тайваньских террористов. Стив жил в Вашингтоне, его устраивала его квартира и пробежки по утрам. Он привыкал к новому веку, новой жизни и своему новому статусу. Сосредоточенно вычеркивал пункты из составленного ближайшими знакомыми списка, лазил в интернете и пил тройной эспрессо из ларька на Луизиана-авеню. Это случилось после завершившейся более, чем удачно (для всех, кроме одного из команды Рамлоу), миссии, Стив получил право на отдых и вышел на парковку, где его уже ждал любимый железный зверь и… Брок. Оперативник стоял, прислонившись к мотоциклу: черные джинсы и футболка, мускулы, перевитые выделяющимися венами, тяжелый взгляд темных глаз. Они поболтали о задании, потом Брок что-то спросил про войну, и Стив ответил, а затем… Затем случился один из самых оглушительных опытов в его жизни. Сначала он не понял, зачем Рамлоу вдруг встал так близко, что грубые ладони забыли на его плечах и почему губы прижались к его рту. (Стив по-прежнему плохо разбирался в нравах этого суетного времени). Брок шевельнул губами, язык скользнул по крепко сжатым губам, раскрывая их, холодной устрицей пробуя его на вкус, и Стива отбросило прочь. Он не смог сдержать немалую долю отвращения, когда бросил «я не из таких» и запрыгнул на мотоцикл, оставляя Брока далеко позади. Гнал долго, вырисовывая по городу восьмерки, и брезгливость сворачивалась в кольчатый клубок где-то прямо в желудке. В тридцатые Стив слышал о подобном, но пропускал мимо ушей, или морщился, думая, насколько это все противоестественно и что люди — сумасшедшие. Баки в этом плане всегда отличался толерантностью, в шутливо-грубой манере приговаривая, что ему все равно, «кто кого трахает, главное, чтобы на меня не посягали». Впоследствии они с Рамлоу притворились, что ничего не было. Хоукай, правда, заметил взаимное напряжение, а Стив только порадовался, что Наташа на другом континенте — она бы раскусила его в два счета. Ее проницательность порой дико раздражала. А Рамлоу, как видно, не терпел отказов. И отомстил Стиву (не ЩИТу, не Капитану Америка, а Стиву Роджерсу) самым поганым образом — через его лучшего друга, будто знал, что это сорвет Стиву все до единого тормоза. Только вот потом Рамлоу сдох, и все равно даже из могилы умудрился его достать. Сделать еще больнее, куда больнее, чем прямое попадание в айсберг. Баки уходил, возвращаясь промокшим до нитки, молча кидал Стиву какие-то затейливые фрукты и ложился на кровать, закидывая руку за голову и просто сверля взглядом потолок. Они ограничивались ничего не значащими фразами, будто признание Баки поставило между ними стену из многовекового льда. А Стив думал, покручивая пулю в пальцах. Это для него с войны прошло шесть лет. Это для него Баки был мертв три года. Он не помнил холода, заморозки, семидесяти лет своего существования. Он заснул в сорок четвертом году прошлого века, а проснулся во втором десятке нового. В его памяти этого всего не было — полета человека в космос, холодной войны, марша «Биттлз»… У Баки же это все было. Зимний Солдат прожил эти года, совершая хладнокровные убийства, за которые теперь приходилось расплачиваться уже Джеймсу Барнсу. Прежний Баки пустил бы себе пулю в рот, если бы узнал, что творил, и Стив как безумный искал его без малого два года, опасаясь, что это и случится. Но этому Баки было все равно. Он общался с мертвыми убийцами. Потому что он сам был мертвым убийцей. Стив не знал, что ему делать с этим открывшимся ему знанием. Его душили слезы, а ведь он не плакал с прошлого века и думал, что разучился. Дождь кончился и выглянуло солнце, а Стив аккуратно собрал свой рюкзак. Тогда-то и пришел Т’Чалла. Сопровождаемый традиционной охраной, с лицом-маской, достойной правителя, и складкой меж бровей. Он поприветствовал Стива кивком головы, со знанием дела посмотрел на лес, на кромке которого возилась фигура Баки (видимо, туда-то он и ходил все эти дни), и заинтересованно склонил голову. — Вижу, дела у вас не очень, — заметил король, и Стив горько дернул краешком губ. — Вы поспешили, разрешив мне приехать. Т’Чалла вновь посмотрел в сторону леса. — Вы так думаете? Стив прикрыл глаза. — Он еще не… не он. Т’Чалла вскинул брови. — Капитан, я хоть раз говорил, что ваш друг полностью восстановился? Стив осекся. — Нет, но… — Разве не вы утверждали, пойдете с ним до конца? — Я пойду, — Стив начинал раздражаться. — Но поймите меня, Ваше Высочество, он был моим другом! Лучшим! Единственным! Другом! И вы говорили, что я должен помочь ему это вспомнить, но он помнит! Просто… ему все равно. — Ему не все равно, — возразил Т’Чалла, не обратив на его вспышку ни малейшего внимания. — Он просто ощущает все не так, как вы, Капитан. — Стив, — прервал его Стив. — Стив, — мягко согласился Т’Чалла. — Я сказал вам то, что должен был сказать. Вы приехали восстанавливать вашему лучшему другу память — за счет совместных снимков и трогательных историй, потому что думали, что это ему поможет. Если бы вы знали, что он вас помнит, но при этом не чувствует того же, что и вы… Вы бы ринулись сюда? — Он не… — Стив сглотнул, — он рассказал мне о том, что делали с Зимним Солдатом в Гидре. Не только о заданиях. Обо всем. Т’Чалла кивнул. — Я так полагаю, вы знаете о Броке Рамлоу. Стив удивленно поднял голову. Т’Чалла пожал плечами. — Довольно занимательный случай. Брок… представляет из себя его якорь. Он помогает ему чувствовать, хотя бы отдаленно, правильные эмоции. — Рамлоу умер и точно никому не помогает, — процедил Стив, и король согласно склонил голову. — Да, это лишь образ, выдаваемый подсознанием. Видимо, за это в ответе не Джеймс, а Солдат, потому образом являетесь не вы, а тот, кому Солдат доверял. — Да почему он ему доверял? — взорвался Стив, принимаясь мерить шагами футы сухой травы. — Рамлоу был жесток, безжалостен и ограничен. Он… делал с Баки вещи, а которых даже думать жутко. Он же… — Он относился к Солдату, как к человеку. И программа, перенастроившись на восприятие Джеймса, это запомнила. Фактически, это было последним, что она запомнила перед обнулением Земо. Стив устало сел на бревно сапеле. Как объяснил ему Баки, эти бревна он рубил здесь, у леса, а потом разносил по близлежащим селениям. — Прежний Баки никогда бы не выделил его в касту достойных. А вы говорите мне, что Рамлоу является его «якорем» и что это, видимо, хорошо. Т’Чалла вновь качнул головой, что-то обдумывая. — Стив, а вы не думали, что проблема как раз в этом? Вы сравниваете Джеймса с его прежней версией, и это сравнение говорит не в его пользу, поэтому вы мучаетесь и расстраиваетесь. Просто перестаньте сравнивать и научитесь видеть. Прежним он не станет, так что вы только тратите нервы, а Америке они еще понадобятся. Стив усмехнулся. — Предлагаете мне забыть о лучшем друге? Т’Чалла дернул уголком губ. — Наоборот. Предлагаю вам о нем помнить. Стив остался. Не ради Баки, на самом деле. И не ради Т’Чаллы. Он остался из самых эгоистичных и неправильных побуждений, в которых с трудом признавался самому себе. Он остался, чтобы прикончить Брока Рамлоу во второй раз. — А эти деревья не являются, например, посланными богами? — Стив вонзил топор в коричнево-желтый ствол, — а то местные нас еще проклянут и закопают живьем. Рядом раздалось веселое фырканье. — Они нас не догонят, — Баки утер пот со лба и бросил на него насмешливый взгляд, — но не переживай, эти деревья никому не нужны. А вон те, — он махнул топором в сторону пары деревьев, чьи стволы ветвились от самой земли, переплетаясь ветвями в бесконечные узлы, — лучше не трогать. Железные деревья — приюты для душ предков. — Это тебе местные рассказали? — спросил Стив, переводя дух. Они махали топорами с раннего утра, а теперь солнце встало высоко над равниной и беспощадно лизало кожу и губы. Баки, как оказалось, давно приноровился управляться одной рукой, и, казалось, вообще не испытывал дискомфорта. — Я просто знаю, — Баки пожал плечами. — Это… как если бы все, что когда-либо знал он, теперь знаю и я. А у него в голове были сотни энциклопедий. — Ты и языки все помнишь? — Нет… Или да. Я не знаю, — вздох, — когда местные говорят со мной, я отвечаю, но это получается само собой. С тобой я не могу…я не помню, как я это делаю. Стив медленно качнул головой и рубанул ствол. — Это интересно. «Это интересно», — какой потрясающий ответ. Садись, пять. Когда-то ради Баки Стив в одиночку вломился на базу Гидры, а теперь он не мог и двух слов связать. Он честно пытался. Спрашивал что попало, вызывал на разговор, и Баки отвечал. Порой граница между прошлым и новым стиралась, они смеялись, а затем Баки выдавал что-то такое, на что Стив не мог даже ответить. «Когда идет дождь, я вспоминаю канцлера. Я убил его, когда была гроза». «Я чувствую вкус еды, но не насыщаюсь». «Помнишь, тебя Скотт из параллельного звал Стьюи, и ты бесился? Ему тоже не нравится, когда ты зовешь меня Баки». Все это говорилось без тоски, упрека или страха. Баки генерировал эти факты по нескольку раз в день, просто поднимал голову и говорил, оставляя Стива с этим неподъемным грузом чужих ошибок, которые всякий раз складывали его пополам. Это ломало его, от этого хотелось взять Баки за плечи и трясти, умоляя проявить хоть какую-то человечность. Уж лучше бы Баки ненавидел его. Это была бы эмоция, хоть какая-то ЭМОЦИЯ, а не тупое и холодное БЕЗРАЗЛИЧИЕ. Стив понятия не имел, был ли это призрак Рамлоу или еще что, но Баки каким-то образом всегда знал, в каком тоне нужно вести определенные беседы. Он был как рыба, подстраивающаяся под течение реки. Стив заметил это не сразу, и переломным стал момент, когда он решил помочь Баки с его «внеклассными мероприятиями». Они были в поселении, одном из многих, с круглыми хижинами и ритуальными кострами, когда Баки окружили темнокожие дети, выглядевшие как с картинки из учебника: с жесткими смоляными кудрями и белыми узорами на лицах. Стив напрягся — новый Баки не был тем, кто сошел бы за хорошую няньку, а дети смотрели на него во все глаза. Они шептались, не решались подойти поближе, а потом хором залепетали: — Mhlophe ingcuka! Mhlophe ingcuka ifike! Баки хлопнул ресницами. Стив следил за каждой мышцей в его теле, готовый к броску, когда Баки внезапно опустился на колено и протянул маленькой девочке ладонь. — Mholo, ubuhle. На губах девочки задрожала слабая улыбка, и она протянула ему большое звездное яблоко. Позже, когда они шли к хижине, Стив спросил, что это значило. Фрукт они успели поделить пополам, как в старые времена, и медленно смаковали, наслаждаясь ядрено-оранжевым закатом, в свете которого блестело все их огромное владение. Баки помолчал, а после выдал: «Они называют меня Белым Волком». Стив переспросил. Он не знал, что в Африке вообще есть волки. «Да, земляные. Одиночки. В отличие от обычных волков, молчаливы. В отличие от гиен, умны. Сначала я жил там, — кивок на селение, — но мне, как понимаешь, не место среди семей, детей, костров. Я не вписывался. Сестра Т’Чаллы, Шури, учила меня быть человеком, но… У нее были и другие дела. А потом я попросил переселить меня подальше, и никто не стал возражать». Единственный Белый волк Африки жил в гордом уединении со своим домашним призраком, и теперь уже Стиву надо было вписаться в эту компанию. К счастью, он с подросткового возраста учился притворятся, что ему нравятся сильные и язвительные напарники Баки по боксу. Этот просто был невидимый. «И Создал Бог два светила великие, и поставил Бог их на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы». Прошла еще одна неделя. Никто его не искал, Т’Чалла не заходил, а Стив начал понемногу привыкать к своей новой жизни, которая казалась ему искусственной. Ненастоящей. Будто его заперли в стеклянном шаре с сувенирной полки. Никаких тебе машин, а война только одна — и ее не выиграешь оружием или хитроумной стратегией. Плана у него не было. Вернее, был, но заключался он в одном-единственном пункте — дать Баки повод проявить эмоции. Так что Стив попросил у местных краски, являющие здесь собой густую пыльцу, и плотную бумагу, которую ему нарезали грубым ножом прямо на месте. Баки заинтересованно уставился на принесенное Стивом добро, а Стив, стараясь и виду не подавать, что что-то не так, сел смешивать краски, так как приобретенных цветов ему было катастрофически мало. Это когда-то успокаивало его — толочь, добавлять воду, сравнивать цвета, переливать в пузырьки, выдумывая для каждого цвета название… Сейчас же он практически не мог сосредоточиться, чувствуя внимательный взгляд на своих пальцах, и мечтал, чтобы Баки сделал это. Спросил. Потому что Стив знал, что он хочет спросить, что он делает. Подсуетиться, завалить кучей ненужных (нужных!) предложений. Это всегда получалось у Баки чисто инстинктивно, и Стив привык, что мягкий звук голоса Баки сопровождает чуть ли не каждое его творение. Мелодия, разделенная на двоих. Но теперешний Баки никогда не проявлял интереса, разве что в обратную сторону, как бы копируя собеседника, подражая тону его речи и повторяя жесты. На самом деле, это было весьма точным описанием всех его действий — Баки был зеркалом, мастерски отражающим эмоции и чувства. Шпарил он точно по шаблону, но только тогда, когда его спрашивали. Стив счел бы это своей личной победой, если бы Баки самостоятельно сделал ход. Краски растекались по его пальцам. Он любил давать им только ему одному понятные имена. Так, теплый оранжевый назывался «Буйволом», в честь того кафе в Бруклине, где Баки уговорил его поговорить с Мирой Бэнкс, красивой темноволосой девушкой, которая страшно нравилась Стиву в его лихие семнадцать. Мира вежливо, но настойчиво отказала ему в свидании, и Баки в утешение заказал Стиву огромный стакан холодного апельсинового сока. Были другие цвета — «Сара» (мамина больничная форма), «Перекресток» (драка, кровь из носа, теплая и рубиновая), «Валькирия» (оглушающий черный)… «Баки». Цвет «Баки» был цветом шторма. Стив впервые смешал его по ошибке, когда рисовал пейзаж для проекта, и небо на картине колхоза выглядело недостаточно грозным, недостаточно плаксивым. Он добавил в эссенцию слишком много «Сары», вгляделся… и увидел Баки — лучистые серые глаза, сочащиеся теплотой и одной им присущей нежностью, и не смог заставить себя перекрыть этот уникальный по своей природе цвет. Небо в итоге получилось у него на четверку, и преподаватель сказал, что не почувствовал всех эмоций, в то время как Стив стоял, почти не слушая, и думал: «Это потому, что вы не знаете Баки». Сейчас перед ним оказалась задача не из простых — повторить тот цвет вновь, чтобы нарисовать Баки таким, каким он сам себя не видел. Это ведь только кажется, что лица дорогих нам людей въедаются в подкорку и остаются там навсегда. В первый раз «Баки» получился чисто случайно, несмотря на все предшествующие попытки, и Стиву надо было обернуться, чтобы воспроизвести все в точности как надо. Это он и сделал, — повернулся, заглядывая в родные глаза, смакуя, возрождая в памяти давно утраченное… Т’Чалле, наверное, стоило сообщить, что порой эмоций Стива Роджерса хватает на целую роту солдат, и он не прочь поделиться ими с частью себя самого. Баки ведь всегда был красавчиком. Девчонки шептались о нем с тех пор, как ему стукнуло пятнадцать, и он раздался в плечах за два осенних месяца, что сделало Стива еще меньше на его фоне — они в то время еще везде ходили вдвоем. Баки был смешлив, умен, приятен лицом, но Стив видел куда больше, чем все эти глупые девочки. Он знал историю шрама на его виске, знал, что его волосы отрастают летом на пару дюймов, и один непослушный локон спадает ему на лоб, придавая Баки сходство с героем какого-нибудь романа, знал, сколько родинок на его шее. И теперь эти мелкие детали врезались в голову, занимая свое законное место в паззле, который был настоящей бурей… Глаза Баки горели сухим огнем. Стив непроизвольно подался вперед, впитывая в себя каждую его частичку, не помня себя, протянул руку… И тут же отдернул пальцы, костеря себя, на чем свет стоит, и чувствуя, как самый густой оттенок «Перекрестка» заливает щеки. Он отвернулся, кусая губы, и потянулся было к пигментам, когда вдруг почувствовал прикосновение теплых пальцев к своей руке. — Стив. А внутри взорвалось что-то очень теплое. Не веря своим ушам, Стив опустил взгляд на руку, скользнул им вверх по загорелой коже и наткнулся на штопор чужих глаз, в которых могли бы утонуть киты. Осторожно, Стив. Передавали штормовое предупреждение. Баки взял его руку и поднес ее к своему лицу. — Я помню, что ты иногда делал так, когда хотел нарисовать. Подушечки пальцев коснулись щетины, и горло сдавило спазмом. Если бы кто-то сказал ему, что у него будет шанс сделать это еще один раз… Стив жадно скользнул вверх, к коже, к бровям и ресницам, к шраму, спрятанному под прядью темно-каштановых волос… и тут же сам все разрушил. — Рамлоу не против, что я тебя трогаю? Сказал и проклял сам себя. Пугливая белка снова спряталась в свое дупло. В серых глазах будто бы выключили свет, хлопнули ресницы… — Рамлоу? — непонимающе спросил Баки, бросая взгляд в угол хижины. — Он… молчал. Стив тихо вернулся к краскам, пряча лицо. Пальцы дрожали. Он не мог дать верного описания тому, что произошло. Даже когда его било излучением в капсуле, а организм жрал сам себя, Стив не чувствовал такого. Сердце стучало, как бешеное, в голове истерично бились сотни мыслей, а перед глазами стояла Бездна. Что. Это. Было? — Почему ты спросил о Рамлоу? — беспомощно поинтересовались сзади, и сухие пигменты рассыпались в порошок. Стив вскочил со своего места, попутно с этим ненароком опрокидывая стол, и запустил пальцы в волосы, сгибаясь пополам в немом крике, прямо там, перед единственно важным зрителем. Баки не понимал. Баки был как ребенок, которому нужно было все объяснять и которого нужно было учить, и этого было много, много, много. Стив мотнул головой и выскочил из хижины прямо в темнеющий мир, сделал глоток воздуха… и кинулся бежать. И не знал, куда бежал, несся, как раненый зверь, которого собирались положить в его самом эффектном прыжке, рычал и рыдал, и ветер срывал капли слез с его щек, а жесткая трава под босыми ногами ощущалась куда лучше, чем асфальт Вашингтона. Сколько боли вообще приходится на одного человека? Она удваивается, если ты — нечто большее? Как работают эти чертовы законы? «И сотворил Бог человека по образу своему». Бежать, бежать, бежать с бизонами и антилопами, бежать прямо по воде, бежать так далеко, насколько возможно. Солнце медленно умирало на горизонте, и так же медленно умирал Стив. Его сшибла тень, большая и теплая, накинувшаяся на него со спины в подлом броске. Стив не успел даже вдохнуть, как его повалили на траву и прижали к ней в мощном захвате, усевшись сверху для верности. В темноте блеснули штормовые глаза. Осторожно, Стив, кажется, будет буран. — Почему, Стив, почему? — тяжело дыша, спрашивал Баки, а Стив, не заботясь о том, что друг видит его вот таким, с солеными дорожками на щеках и покрасневшими глазами, припадочно мотал головой. Отражение. Всего-навсего отражение, не настоящий Баки, не его эмоции. Зеркало, Стив. — Не надо, Баки, — попросил он не своим голосом, порываясь встать. — Не надо. Висящее над головой небо взрывалось мириадами звезд. «Научитесь видеть». «Научись ждать». Баки ненавидел учиться, а Стив любил. Перемена ролей в этом дешевом спектакле была настолько необходима? — Ответь мне, — Баки не сдвинулся ни на дюйм. — Или мы проведем так всю ночь. — Не смей командовать, Баки! — рассердился Стив, забившись на по-прежнему сохраняющей тепло траве. — Слезай немедленно! — И не подумаю, — отрезал Баки. — Я жду. Стив слабо дернулся. — Тебе это неинтересно. — О да, именно поэтому мы застряли ночью в центре богом забытой равнины. — Нет. Это он сказал тебе, что тебе интересно, и поэтому ты тут. Хватка на горле усилилась. Недостаточная, чтобы причинить ему вред, но крепкая и стабильно удерживающая на месте. — Давай-ка разберемся, — прошипел Баки, склоняясь к его лицу, — он мне не указ. Не знаю, что ты там себе напридумывал, но то, что я его вижу, вовсе не значит… Стив расхохотался. Все происходящее казалось ему верхом абсурда, начиная с его пребывания в Ваканде и заканчивая этой истерикой, которая только и делала, что выходила на новые виражи. — Ты видишь его! — горько воскликнул он. — Ты видишь гребанного Рамлоу! Ты хоть понимаешь, насколько это дико? — Я не выбирал этого! — рявкнул в ответ Баки, проглатывая конец его предложения. — Напиши претензию Гидре! Рамлоу — призрак, он мертв, и я не знаю, что он делает в моей голове, но почему ты… — Да потому что я не хочу делить тебя с ним! — заорал Стив. Он никогда так себя не вел. Со стороны, наверное, никто не узнал бы сейчас Капитана Америку, собранного и ответственного, но нет, куда там, по земле катался вовсе не символ гордой нации. Всего лишь Стивен Роджерс, Креветка, Мелкий, который никак не мог принять очевидное. А это лежало на поверхности. Дело было не в том, что якорем Баки был Брок, а в том, что им был не Стив. Вот, правильная расстановка акцентов. Стив мог привыкнуть к Баки-киборгу, Баки-безумцу и Баки-киллеру. А к занятому кем-то Баки Стив привыкнуть не мог. Будто он променял его на другого друга. Даже хуже. Сменил друга-Стива на любовника-Рамлоу. Что. За. Чушь. Хватка ослабла. Баки выглядел так, будто из него по кусочкам вытрясли душу. Он тяжело скатился на землю и сел, позволяя Стиву сесть рядом. И глухо рассмеялся. — Ты думал, что я тебя променял? В этом все дело? Капитан Америка прощает все, кроме предательства? — Это плохая формулировка. — Зато верная. Стив подтянул к себе колени, упираясь в них локтями, и вздохнул. — Прости меня. Тебе сейчас тяжело, и мои истерики… — Уверяю тебя, vice versa все было хуже. Он мотнул головой. Не было бы. Потому что Баки был куда более понятливым. Если Стив был упертым в своей добропорядочности, то Баки был добрым и покладистым, и эта несчастная война извратила саму его суть. Решив, что терять ему уже нечего, Стив выдохнул: — Ты хоть что-то чувствуешь? Без… него? Баки молчал так долго, что он уже подумал, что тот не ответит. А потом ночную тишину прорезал его голос. — Это приходит… моментами. Когда ты тут. И эти слова выдернули из груди Стива огромный гниющий шип. Старк не верил людям без демонов, но… у Стива всегда был Баки. Ангел, демон, — ох уж эта вечная борьба противоположностей. В их единстве строился мир, в их схватке он же перерождался. Мир Стива же взорвался, пламенем пожирая опасения и страхи. Все это было не зря. — Тогда я буду рядом всегда. — Всегда? — До последней черты. — Бак, а что за чертой, о которой ты говоришь? — Ты о чем? — Ну, когда ты защищаешь меня перед Ранделом и компанией. Ты всегда говоришь, что ты рядом до последней черты. А что за ней? — Честно? Не знаю. Наверное, бездна. Это произошло, когда портрет был наполовину закончен. Даже смешно, как самые очевидные вещи прячутся прямо перед нами — опять же, древний закон, новое оформление. Баки умел сидеть неподвижно, подтрунивая над Стивом, когда тому надо было встать и пройтись по комнате, чтобы размять затекшие мышцы. Теперь Стив тоже умел сидеть неподвижно, и они вполне успешно могли сойти за парочку застывших во времени статуй. Солнце стучалось в их небольшую хижину, присыпало золотой пыльцой пол, стены и скулы Баки. Один особенно игривый луч скользнул по его ресницам, и Баки смешно поморщился, слегка отводя подбородок в сторону. Кисть замерла в воздухе. С нее грозила сорваться капля цвета осенней охры, но Стиву было глубоко все равно. Он застыл, как молнией пораженный, с бьющейся в голове правдой — любит. Без шелухи лучших друзей и боевых товарищей. Любит, как никого и никогда не любил, потому что и не было никого, кто стоял бы в его сознании на ступень выше Баки Барнса. Это пришло внезапно, как всегда приходит все самое важное в нашей жалкой жизни. Стив Роджерс любил своего лучшего друга. «И благословил их Бог». — Что-то не так? — Баки лениво повернул голову, облизывая пересохшие на жаре губы. Стив качнул головой. Изгиб этих губ мог заново переписать историю мира. — Все так, Бак. Не было страха. Будто он наконец пришел туда, куда вела его извилистая тропа проб и ошибок. Он любил Баки не потому, что тот был мужчиной, — при чем тут вообще гендеры, скажите, о странные люди этого времени? Он любил его потому, что Баки был Баки. Самые сложные проблемы имеют самые легкие объяснения. Не было непринятия. По-хорошему, с этим растущим в груди чувством Стив смирился еще в тот день, когда хлебал крепкую настойку и чувствовал пустоту, визжащую и затягивающую. Он просто не знал, что у этой пустоты такое определение. Его любовь разрослась, как железные деревья Ваканды, оплела легкие и сердце ветками, пустив корни глубоко в саму его суть. Рука дрогнула, и капля сорвалась с кончика кисти, солнечной кляксой падая на пол. — Все так, — повторил Стив. — Все так, как и должно быть. Что-то неуловимо изменилось. На первый взгляд все было в точности по-старому: молчаливый однорукий человек и его тень, смотрящая в ожидании. Но теперь тень играла по своим правилам. Она почему-то распоряжалась на территории ночи, куда ее в принципе не должны были пускать, не покорялась лучам солнца, своевольная и дикая. Стив не собирался сдаваться. Только не теперь, когда все наконец обрело смысл, которого раньше, казалось, и не было вовсе. Его спрашивали, за что он сражался. Какие у него были ориентиры. Почему он дал произойти тому, что произошло. Ответ был универсален. И он бы посмотрел на того, кто решился бы с ним поспорить. Раньше он мучился, потому что не понимал, что конкретно с ним не так. Сейчас, пусть любовь и выедала его изнутри, как особенно прожорливый хищный цветок, он учился ею управлять. Про Рамлоу больше ни один из них не заикался. Они таскали дрова в деревни, меняли их на фрукты и вино из ямса, в дни перерыва сидели в тени своей хижины, и Стив вспоминал, как правильно накладывать эмоции на рисунки. Словно война, которая шла целую бесконечность, дала ему отмашку, позволив узнать, каково все может быть без нее. И Стив не хотел возвращаться. Баки начал говорить. Белка выглянула из дупла и перестала швыряться в него орехами, будто дикий зверек почуял доверие и начал спускаться вниз, то и дело поднимая мордочку и принюхиваясь. Баки начинал с опаской, будто боялся, что Стив снова начнет наседать и требовать с него то, что он не мог дать, но Стив и не думал это делать. Он наконец понял, в чем ценность совета Ванды. Он научился ждать. Не лез, когда чувствовал, что Баки глубоко в себе, но ненавязчиво расталкивал, если пауза затягивалось. Они вспоминали фуражки, гангстеров и сухой закон, много смеялись и много молчали, устав от разговоров и текучей жары. Так что Стив не заподозрил ничего странного, когда они, в очередной раз таская какие-то жутко ценные для вакандцев листья в самодельные корзины, взяли паузу и сосредоточились каждый на своем кусте. Краем глаза он совершенно случайно заметил Баки — застывшего, дико оглядывающегося по сторонам с таким выражением лица, будто кто-то сообщил ему о конце света. Волосы Баки сегодня собрал сзади в неаккуратный хвост, а потому его лицо выглядело открытым и беззащитным, как у ребенка. В Стиве мигом взыграл Капитан. Он бросил корзину, подскочил к Баки в два больших прыжка и требовательно заглянул ему в глаза. Баки пошатнулся. — Стив, — беспомощно позвал он, цепляя пальцами воздух, и Стив схватил его за плечи, не на шутку перепугавшись. — Бак, что это? Программа? Код? Что? — Я не… — Баки обернулся так резко, что у него хрустнула шея. — Я не понимаю. «Точно, сбой в программе», — подумал Стив, нащупывая телефон в кармане джинсов. Баки перехватил его ладонь. — Стой, Стив. Это не то. — Что — не то? — не понял Стив, сжимая в пальцах ткань его робы. — Я не Солдат, — Баки сглотнул. — Почему я не он? — А ты хотел бы быть им? — Стив нахмурился. То, что происходило сейчас, не было нормально, но и точно не было концом света. Баки выдохнул, прикрывая глаза на несколько долгих мгновений, а потом он открыл их, и Стив захлебнулся. Он плавал в океане вместе с пресловутыми гигантскими китами, его напрочь сшибали бури непонимания, и он старался дышать глубоко, чтобы проплыть под смертельной волной. — Рамлоу, — наконец выдал Баки, и Стив, обожженный, сделал шаг прочь. Ненависть взорвалась вулканом глубоко внутри — они же оставили это, постарались забыть, Баки, что же ты творишь… — Его нет. Голос Баки дрогнул. — Его нет, а я все еще здесь. Стив моргнул. Баки вскинул на него потрясенные глаза. — Рамлоу нет. Баки почти не дышал, смотрел так, что душу выворачивало и ставило на место, и его выдавала лишь пульсирующая венка на лбу. Он был предельно сосредоточен и напряжен, прислушиваясь к самому себе. — Стив, почему… Почему он ушел? — спросил Баки, мечась взглядом по пустынной равнине, — я не смогу так, Стив, что мне теперь делать, он помогал, что теперь, я же… я же… — Ты человек, Баки, — грубо прервал его Стив. Он умудрился за одну секунду воспарить, позволяя радости заполнить его, и теперь его жестоко приложили о камни реальности, и это было больно. Баки не был рад. В отличие от Стива, он смог привыкнуть к присутствию говорящего мертвеца. Настолько, что теперь умудрялся… расстраиваться из-за его ухода? — Стив… — Баки сглотнул. — Стив, мне нужно… Мне нужен Рамлоу. — Да что ты? — Стив скрипнул зубами. — Зачем? Чтобы знать, что чувствовать? — Не ори на меня, — голос Баки ожесточился. — Ты не знаешь, что… — Знаю, — отрезал Стив, борясь с непреодолимым желанием врезать ему так сильно, чтобы само воспоминание о Рамлоу вылетело прочь, — я знаю, что за последние шесть дней ты начал чувствовать что-то сам. Ты не пользовался помощью этого чертового якоря, Баки, не лги мне! Рамлоу — лишь маска, удобное прикрытие, чтобы выборочно пользоваться эмоциями! А знаешь почему? — Стив почувствовал, как у него изо рта вылетела капелька слюны, — потому что тебе страшно. Баки зарычал, сжима пальцы в кулак. — Мне не страшно. — Нет, страшно! Ты боишься, Баки, и это та эмоция, которая уже тебе не подвластна! — Стив повел подбородком, — и именно поэтому ты не даешь себе открыться. Страх того, что тебя затопит чувствами, сильнее любой другой эмоции! — А сам-то, Стив? — язвительно кинул Баки. — Пытаешься заставить меня «включить» себя, стараешься, вот только ради себя самого! Потому что Капитан Америка не проваливает миссии! Не лицемерь, говоря, что беспокоишься обо мне. Тот Баки, о котором ты помнишь, умер, так что сделай милость и смирись! Что-то неуловимо происходило. Даже за пеленой покрывшего сознание гнева Стив чувствовал, что что-то происходит. Баки было страшно, Баки был в ярости, Баки было больно. К Баки возвращались эмоции. Одна за другой, учтиво придерживая после себя дверь. Эмоции возвращались к хозяину, толпились на пороге, борясь за первенство, суетно мечась по новому дому, выбирая апартаменты. Они смешивались, сталкивались, коллапсировали и взрывались. Баки терялся в них. Привилегия, которой он так долго был лишен. Боль, утрата, ненависть, тоска. Баки выдохнул и сделал шаг. К нему. И Стива поглотила Бездна: с первым прикосновением теплых губ к его губам. Радость, признательность, страсть. Баки прижал его к себе, настойчиво впиваясь в рот, смотря глаза в глаза, выпивая досуха. Стив не мог дышать. Они разлепили губы, и Баки уперся лбом в его лоб, судорожно проводя пальцами по его шее и шепча в агонии: — Стив, Господи, Стив… Я… — из-под ресниц брызнула влага, — я чувствую. Я чувствую все, это так много, Стив… — голос подвел его, и Баки уронил голову ему на плечо, сотрясаясь сильной дрожью. Говорят, что слезы — это зеркало души. А душа Баки наконец-то нашла дорогу домой. Он захлебывался, лепетал бессвязный бред, безвольно приникая к нему, плакал, как плачут только младенцы, появляясь на свет. А когда слезы высохли на жарком солнце экватора, Баки поднял голову. Благодарность, надежда. Последняя эмоция получила ключи. Любовь. Стив этого, конечно, не знал. Понимая, что нельзя одновременно бороться за Баки и бороться с самим собой, он сделал выбор в пользу первого. Даже зная, что Баки сейчас разрывает на кусочки. Целовать его соленые губы было как пробежать сто миль и глотнуть холодной воды. Стив бежал слишком долго и нуждался в этом так, как не нуждался до этого ни в чем. Он обхватил родное лицо ладонями, убирая выбившиеся из хвоста пряди с глаз, и приник к его рту, бережно и осторожно. Только вот Баки была не нужна осторожность. — Я не фарфоровый, — вскинулся он, и в следующую секунду к Стиву в рот скользнул жадный язык. И Стив ответил. В Бездне, как выяснилось, необязательно было следовать правилам. Бездна была его новым домом. «И увидел Бог все, что он создал, и вот, хорошо весьма».