Where everybody goes

Баки

— I knew a simple soldier boy Who grinned at life in empty joy, Slept soundly through the lonesome dark, And whistled early with the lark — Серьезно? Из всех стихов про солдатов ты выбрал этот? — смех. Человек улыбнулся, тепло и в то же время ярко. — Он красивый. — А ты больной. — Иди ты. — Ладно, давай дальше. — Ты же сказал… — Не заставляй меня повторять. Мне скучно, так что заткнись и читай свою унылую поэму. — In winter trenches, cowed and glum, With crumps and lice and lack of rum, He put a bullet through his brain. No one spoke of him again. — Это правда самый разочаровывающий стих в моей жизни. — Ты просто никогда не читал стихи. — Зачем? У меня и так больше свиданий, чем у тебя. — Я сейчас… — Прости, продолжай. — … Ладно. Ты дослушай только. You smugfaced crowds with kindling eye Who cheer when soldier lads march by, Sneak home and pray you’ll never know The hell where youth and laughter go.* Вокруг много белого, и это горько. Темно, листья, песок и пистолет. Шумно, кто-то ревет, в моторе цветы. No tengo ni la menor idea quien soy. Много голограмм, сплошные лица и брови и желтая скатерть. Это сладко и розово, а кабриолеты стоят в ряд. Световой фон достигнул пика, и он крупно вздрогнул, осознавая — у него сильно чесался нос. Он чихнул, и это было блаженство, облегчение, иглой вонзающееся в расплавленный мозг. Открыть глаза — чертовски простая задача, даже слишком простая. Он не был уверен, но он был где-то под землей, а сон был не слишком долгим, раз мышцы не успели затечь. Голоса. Много голосов, которые мешали сосредоточиться и подумать. Но он не должен был думать. Он должен был слушать команды. Голубой, волосы, мокрое стекло. Он открыл глаза. — Доброе утро, Солдат, — мужчина перед ним был взволнован, будто был новичком. Но не был — пошитый на заказ костюм, из кармана которого торчал бейдж с знаком «альфа», и пряный аромат дорого парфюма так и взрывались фейерверками в голове, крича: дорого, дорого, дорого. — Жду приказаний, — выдал он на чистом автомате, даже не успев проследить за собственными словами. Язык был тот же, что и у нового (старого? Он видел его раньше?) босса — американский с северным акцентом, чистый и непринужденный. Распахнутые глаза, лучи, лес и шелк. Снежные звери ходят по шипам, и это так же приятно, как если бы эти шипы втыкали ему под ногти. Он оглядел мельтешащих перед глазами людей, а потом сфокусировался в замершей в тени фигуре. Мужчина. Высокий и темноволосый. Явно двойной агент. Мужчина выдержал его прямой взгляд (целую секунду) и отвернулся. В голове запульсировала боль. Он промолчал, стискивая зубы, пока мозг поворачивался против часовой стрелки, анализируя, думая, вспоминая. Голый лист. Он не знал своего имени, возраста, цели в жизни, но ему не было положено это знать. Несущественно для работы. У него было задание — слово — Роджерс — и что бы оно ни значило, его надо было выполнить. Странная и холодная уверенность подсказывала, что он всегда все выполнял. Его боялись — смотрели с недоверием, выдавая оружие, а он шевелил железными пальцами. Кровь, лед, опилки, вездесущий немецкий. Это должно было что-то означать, но вместо этого покалывало плечо, словно его долго терли куском льда или снегом или всем разом. Вот тебе и подсказка. Темноволосый вновь смотрел прямо на него и ни капли не боялся. Они знакомы? Взгляд-взгляд. Он боец, оперативник, причем хороший, ни на одной обозримой части тела нет рубцов, что остаются на коже неосторожных. Походка и наклон головы — явная выправка военного, причем бывшего. Он знал, он — не госпрограмма, а проект Гидры, сверхсекретной организации. Он помнил все, но ничего — о самом себе, и это было серо. Мозг, вновь получивший пищу, всасывал в себя факты со скоростью света. Темноволосому мужчине было за тридцать, он недавно был в переделке, так его лицо становилось напряженнее, стоило ему пошевелить левой рукой. На пальцах — следы пороха, переделка была недавно, его потрепало. — Рамлоу, — заговорил первый, в костюме и духах, — выдай материалы Солдату, пусть работает. А ты, — он повернулся к нему, — поспеши. У нас нет времени на трогательные разогревы. Он — Солдат, и это обширное слово, исходя из многочисленных загруженных в мозг словарей. Солдат. Не имя даже. Кличка. У темноволосого есть имя. Рамлоу. Не слово из известных ему языков, он не уверен в древнекитайском — но там, как водится, звука «р» не было, значит… Два корня? Рамлоу — не задание, но сознание застопорилось, зациклилось. Анализировало. Для Солдата очевидно практически все. Он просто не уверен, что он — человек. Одеваясь, он размышлял о всякой чуши: теории Дарвина, теологии и Ренессансе. Перед глазами проносились строчки из десятка книг, но к пониманию картины вело лишь одно — кто такие люди? Словари, страницы, пыль в переулке, опять глаза. Вспышка в голове, боль, холод. Никакой сосредоточенности. Сознание сопротивлялось, боялось и скукоживалось, Гидра в его голове оплетала многочисленными шеями мозг, и это, благо, он помнил. Паразиты — это благо. Он сам — Паразит. Рамлоу хмыкнул и вышел вон вслед за человеком в костюме, засунув руки в карманы, что было совсем для него не типично. Типично? Да или нет? Знакомы? Ich hṏre dich, lieblingz. Немецкий. Лето. Фиолетовый дым. One. More. Code. США. Вот где он, и думать должен на американском, можно без противного акцента, но и без вставок всех этих языков, которые вбрасывает взбудораженная от пробуждения оперативная память. Это утомительно. От головной боли проще побиться об стену лбом, наверное, потому что он не уверен, что на него действует аспирин. Голубые глаза слезились от ветра, а внутри орало что-то очень большое и злое. Такого раньше не случалось, и он был напуган, хотя это и было невозможно. Он знал, что это невозможно. Он вообще ничего не должен был чувствовать. На такой верхотуре надо бы бояться, это то, что сделал бы человек — боялся. А он боялся, но не верхотуры, а этих глаз, которые просто Смотрели. Так, словно это было в порядке вещей. Все это — слова и взгляды, которые солью разъедали мозг, то, что он вытащил его из-под балки, подписывая себе смертный приговор, сделал, не задумываясь. Такими были люди? Щит улетел в пропасть — примерно туда отправился его контроль над ситуацией. Роджерс. Задание. Что за нафиг. — Ты мой друг, — бросил этот странный человек, который был сильнее предыдущей цели как минимум раз в пять и который творил что-то, что не вписывалось в его понимание. Точнее — больше не вписывалось. Если цель отказывалась сопротивляться, это ничего не меняло. От этого ему не было ни горячо, ни холодно. А теперь что? — Ты мое задание. Вмазать точно, с расчетом удара — градус меньше восьмидесяти, сила достаточная, чтобы свалить с места, если бы он уже не лежал на зависшей в воздухе балке. Он Солдат. — Я с тобой. До последней черты. Пошел ты. Задание. Задание. Он Солдат, Солдат, Солдат. «I knew a simple soldier boy Who grinned at life in empty joy, Slept soundly through the lonesome dark, And whistled early with the lark» Картинка смазалась. Пальцы разжались. Человек ухнул с высоты, безвольной куклой повалившись в голубую пропасть, а он, задыхаясь и убирая с лица прилипшие к губам волосы, проорал что-то, непонятное для себя самого. Ощущения были примерное такие же, как если бы голову засунули в ядерный реактор — плавилось сознание, а воспоминания будто выпотрошили изнутри, оставив кровавые ошметки, и не было ничего, что он мог с этим сделать. Человека он вытащил из реки на раз-два, морщась от боли в капиллярах, и, не дожидаясь того, чтобы тот пришел в себя, ушел. Ощущение стекающих по лицу капель воды было куда ярче, чем картинки прошлого, мелькающие перед глазами. Боль из тупой и неприятной стала обжигающей, и пришлось прокусить губу почти насквозь, чтобы не заорать и не выдать свое присутствие. Стив. Тот человек из реки был Стивом, и одного знание этого факта раздирало на крошечные части те остатки здравого смысла, что у него оставался. Программа Гидры ревела и вопила в сбоящем сознании, как сирена, и от этого звука было некуда деться, только сходить с ума снова и снова, не в силах ткнуть в чертову кнопку «стоп». Он бежал. Избегая трасс, по полям и заброшенным фермам. Бежал к горам, потому что там были густые, непроходимые леса. Час, два, три. С картечью чуть ли не в печени. Наверное, это было его наказание за неповиновение. Паразиты всегда находили способ прогрызть себе путь к свободе — на этот раз сквозь его черепную коробку. Его вырубило в лесу, когда сил не оставалось уже ни на что, и максимум, что он успел сделать, чтобы его не обнаружили так просто — забился в вековые корни какого-то дерева, в которых копошились мокрые от росы жуки. И ему снился — впервые за очень долгое время действительно снился — сумбурный, бешеный сон, в котором не было ровно никакого смысла, так как мельтешащие перед глазами картинки сменяли друг друга со с маниакальной скоростью. Он кричал, задыхался, пытался вырваться из этой тюрьмы красок и звуков, в жуки заползали ему в горло и копошились в желудке, мерзкие личинки из грязи и гнили. А когда он пришел в себя, покрытый комками мягкого чернозема, с раскаленным горлом и сухими глазами, это был уже не он. Это был Баки Барнс. Что бы это ни значило.

•

Румыны были народом простым. Они не заморачивались, и в этом заключалась их самая главная ценность. Незаметная для остального мира Румыния сочетала в себе парижскую архитектуру и коммунистические взгляды, и граф Дракула вовсе не расхаживал по улицам, выпятив острые клыки. И сливы на воскресном рынки были хорошие, и сладкий сок стекал по подбородку, стоило прокусить тонкую кожицу. Баки не думал оставаться тут так долго. В голове по-прежнему царила каша, и только статьи, изучаемые урывками в замшелых кафе да парочка музеев помогали как-то освежить тлеющую память. И он ждал. Ждал, пока кто-то не ткнет в него пальцем, и ему придется бежать, как кролику от хитрой лисы, оглядываясь и чертыхаясь. Но румыны были народом простым, а их страна — далеко не самым популярным туристическим местом. Прошло пять, десять, пятнадцать месяцев до того, как он освоился и перестал выходить лишь ночью, чтобы купить в автомате на заправке парочку пакетов с крекерами. Прошло полтора года с того момента в хэликэрриере, а Баки так и не понял до конца, кем был для него Стив Роджерс. Если он и был в чем-то уверен, так это в том, что он был его заданием задолго до того, как напомаженный дорогими духами человек сунул ему под нос папку с его фотографией. Что-то было в Стивене Роджерсе такое, что заставляло Баки наморщиться и потрясти головой, будто муху отгоняя. Нужные воспоминания не приходили, лишь всякий бред, который не проливал свет на картину. Баки было все равно, на какой улице Роджерс рос и в какую школу ходил, или как звали его мать и что они ели четвертого июля через год после знакомства. Он просто хотел понять, какова была роль Стива в его жизни, и какого черта случилось потом. Баки помнил себя в семидесятых, девяностых, помнил, как встретил начало нового века, покрытый кровью с ног до головы, но он не знал, чья кровь это была. Забавная вещь память. По утрам его часто выворачивало — как правило, после снов, в которых было слишком много немецкого и слишком мало Стива. В такие дни он выходил на улицу сразу после, прогоняя ужасный запах рвоты, и слонялся по проулкам, заслоняя лицо козырьком поношенной кепки. Немецкий вызывал у него ненависть, поэтому он взял за правило держаться подальше от туристических групп, чтобы ненароком никого не прикончить. А еще в этих обрывках его прошлого был Брок Рамлоу. Картинки с ним были более четкие, не такие изношенные временем, и после снов о нем Баки, наоборот, оставался в комнате весь день, не вылезая из тонкого спальника, скрючившись на пружинах старого матраса. Потому что он бесился, на самого себя и на тупую программу, которая стерла все, что было важно, оставив всю ту грязь, что творилась с ним в бункере Гидры, бесился и ненавидел сам себя. Или думал, что ненавидел. Баки не был уверен в том, что ему следовало чувствовать, и его новая проблемка нисколько не помогала. То, что его использовали, как дешевую проститутку, было дико, и Баки знал, что большая часть его прежнего ни за что в это бы не поверила. Но эти воспоминания не были ложны, он знал это, потому что каким-то шестым чутьем учился отделять паразитическое от правильного. Процесс сопровождался потом и ломкой, но Баки было все равно. Ему нужно было докопаться до правды, и он рыл. Рыл себе могилу. 我不知道我是谁。 Потому что с каждым новым разом, каждым человеком, каждым членом, что имел его, Баки терял связь с реальностью. Ему не было дела, как такое могло произойти. Гораздо важнее — почему, блять, он острее всего запомнил Рамлоу. Потому что Рамлоу был тем, кто трахал его так, будто ему действительно было какое-то дело до самого Баки. Он даже называл его Барнсом, а не шлюхой или Солдатом, как это делали все остальные. Потому что Рамлоу был последним, кто его вообще трахал. Его тело теперь принадлежало только ему, но уродская программа явно успела запомнить наиболее часто повторяющие алгоритмы, и он вновь и вновь был вынужден ощущать чужие руки у себя на горле, прерывистое дыхание и хрипы, и — о, это было гораздо хуже, чем падающие с кончиков пальцев капли крови. Призрак Брока Рамлоу преследовал Баки на каждом квадратном метре его жалкого существования — висел ореолом у правого плеча, и рука так и подрагивала от желания врезать по ухмыляющейся роже как можно сильнее. Через шестьдесят три дня и пять часов с того момента, как он вспомнил про него, Рамлоу был рядом круглые сутки. Вряд ли на свете существовал более сумасшедший человек, чем Баки. Так что, когда он узнал, что кто-то с его лицом совершил теракт в Вене, первой мыслью было — что он вчера пил на ночь? Мало ли, отключился, а потом злобное альтер-эго прошло за ночь пешком несколько тысяч миль. Баки сомневался, что в этом мире было что-то, во что бы он не поверил теперь. А потом появился Стив. Стив-мать его-Роджерс, которому не хватало только белогривого коня, чтобы сойти за принца из детской книжки. Стив Роджерс, который парился о его жизни и правда думал, что может распознать в его словах ложь. Стив Роджерс, которому Баки какого-то черта верил. Когда он пришел в себя, с рукой, прижатой грудой металлолома к станку и с раскаленным добела сознанием, он знал, что что-то пошло не так. Но очередное обнуление, как ни странно, помогло — ядреная смесь картинок, звуков и фраз оказалась грамотно расфасована по местам, будто в его голове кто-то провел генеральную уборку. Незнакомый человек с железными перьями отошел, набирая кого-то на телефоне, когда Стив уселся напротив и посмотрел ему прямо в глаза. Баки слегка дернул плечами — насколько это было, конечно, возможно в таком положении, но взгляд вернул. Почему-то казалось, что после слов о газетах вместо обувных стелек между ними протянулась давно оборванная нить. — Что еще ты помнишь? — тихо спросил он, и Баки поджал губы. — Лучше мне не начинать перечислять все. Там много такого, что я бы предпочел забыть. Стив кивнул. — И как это работает? Баки моргнул, слегка наклоняя голову. — Что? — Это, — Стив постучал указательным пальцем по своему виску. — Тебя просто выключает, и потом ты ничего не соображаешь? — Все… сложнее, — признался Баки. — Последние два года я потратил на то, чтобы восстановить какие-то файлы, но… — Файлы? — Стив нахмурился, и Баки дернул уголком губ. — Моя голова — это полноценный компьютер, который можно перезагружать, подчищать ненужное, вписывать новые алгоритмы и так далее. Там был сплошной белый лист, и разобраться, что правда, а что добавлено Гидрой, было… довольно болезненно. — Но теперь ты в порядке? — живо одернул его Стив. Баки промолчал. Он не знал, как правильно объяснить этому невероятно приставучему человеку, что восстановление удаленного не всегда возможно, что стертое стерто до конца, и что есть вещи, которые никогда больше не будут ему доступны. Он видел, что Стиву нужно что-то. Видел, что тот знает что-то, что должен знать и Баки, но лезть в те уголки сознания, где по-прежнему вместо упорядоченных шкафов царило безумие, было страшно. Настолько страшно, что железная рука сжалась в кулак при одной только мысли об этом. — Я никогда… никогда не буду в порядке в полном смысле, — Баки вздохнул. — Мне раскурочивали мозг слишком долго и слишком часто, Стив. Прости. Стив вздрогнул, услышав свое имя. Баки притворился, что не заметил этого, но мимоходом подумал, что для него это, наверное, прозвучало, как голос из могилы. В конце концов, как сообщали «файлы» в его голове, они были друзьями. — Нет, я, — Стив осекся, — ты не должен извиняться, Бак. Мы придумаем что-нибудь. — Вы сначала придумайте, как уйти от закона и ООН, которая не слезет с нас, и от Тони Старка, который найдет нас очень скоро, — прозвучал голос того мужчины, который сопровождал Стива. Баки заинтересованно взглянул на Капитана. Собственная шкура его мало беспокоила, равно как и перспектива провести в тюрьме то время, пока суд будет решать, как же его прикончить. Но он помнил Стива Роджерса из Бруклина, который стоял на своем, как упрямый баран, и теперь дождаться не мог, чтобы увидеть это снова. Потому что Стив — зрелище куда более захватывающее, чем мясорубка в собственной голове. Если Баки когда-то и думал о собственной смерти в прошлой жизни, то ему всегда представлялось нечто героическое — например, что он заслонил от пули боевого товарища, или умер, прокладывая путь освобожденным заложникам. Но в ударах по лицу, наносимых Тони Старком, было мало чего героического. Баки убил его семью, Тони убьет Баки, — вот он, идеальный баланс Вселенной, умойся, правосудие. И все же нет. Это не было дуэлью, это была расправа, и, если бы не Стив, Баки бы отбросил коньки гораздо раньше. Быть может, даже не в этом бункере на отшибе планеты. Он по-прежнему не знал, кто он такой. Один малейший шажок не туда — и уже не он, а Солдат начнет сопротивляться, и это совсем не то же самое, что происходило с Брюсом Беннером (потому что Баки старательно изучил его дело, даже слишком старательно). Переключатель личности Халка был нестабилен и опасен, в то время как переключатель Солдата утопал в крови. Вшитая в его подкорку программа управляла его головой и телом, и от этого он никуда деться не мог. Красная тетрадка была его погибелью, самой жестокой и самой настоящей. Несколько слов, и Баки вырубало, а включалась машина, готовая на все, что угодно. Пока красная тетрадка и те, кто знал о ней, были живы, и пока паразиты распивали коктейли прямо на его извилинах, Кэп не должен был доверять ему и пускать в общественные места. Это как закопать ядерную бомбу в Центральном Парке. Щелк, бум, и ничего не осталось. Так что пока Стив тащил его по снегу к джету, Солдат внутри Баки рвался обратно к Тони Старку, грозя убить, убить насовсем, сам Баки оставлял на льду кровавый след и лениво думал о том, что остаться здесь — не самая плохая идея. Солдат умел лишь убивать (и пытать, и вести допросы, и притворяться), а Баки, теперешний Баки, умел лишь страдать (и думать, и вспоминать). А еще Стив снова Смотрел. Так, будто Баки действительно был его другом, и это ощущалось гораздо хуже, чем удары Железного человека по лицу. Баки ничего не чувствовал восемь десятков лет. Ему было не до этого. А теперь эмоции то захлестывали, температурой на порядок градусов выше, чем это было бы нормально, то исчезали напрочь, будто их замораживало во времени. Или он просто забыл, что это нормально и так было всегда, и что все люди действительно ежедневно таскали в себе эту боль. Потому что Баки было больно, и ему хотелось наорать на Роджерса, чтобы тот не смел так смотреть. Он бы и наорал, проявляя эти чертовы непонятные эмоции, если бы не сломанные ребра. У Стива не было никакого права смотреть на него. Только не вот так. Словно он ждал, что Баки скажет что-то в духе того, прежнего себя, и все вновь станет нормально. Но все существование Баки было Ненормально. Даже руки — верной и надежной — больше не было. Так что решение заснуть — в простой белой одежде, никаких молний и пуговиц, — казалось ему единственно верным. Стив хотел было предложить ему место в своей команде, мол, «мы все с поехавшей крышей», но Баки не мог. Просто не мог. Потому что видел это в голубых глазах — веру и желание показать, что все так же, как было прежде. Что он доверяет ему, маньяку без памяти, чисто по старой дружбе. И просто — нет. Баки не высказывал свою позицию. Молча и сухо кивал, изредка что-то спрашивал, но чувствовал, что Стив, несмотря на все их прошлое, не понимает самого важного — Баки не был Баки. Их теперь было двое: он и Зимний Солдат, и его «нейтральное» эго балансировало ровно между ними. «Прежнего Баки» на шахматной доске попросту не было. Он был глубоко внутри, во снах и краткосрочных воспоминаниях. А «Солдат», самый сильный из них, наоборот, был везде и сразу. И Стив этого не видел. Он радовался, что Баки не убивает и что помнит, и ему хватало этой радости. «Выходит, и ты не идеален». Земо и не догадывался, насколько был прав. Ради призрака своего лучшего друга Стив наплевал абсолютно на все. Встал против прежних соратников, пошел против закона и перевернул весь мир. Только это того не стоило. Баки был призраком, причем не просто призраком, — тенью, эмоционально разъебанной изнутри. Он не знал, что чувствовать правильно, а что — нет. Это не выучить, прочитав бестселлер по личностному росту. И квинтэссенция всего его существа, по Роджерсу, лежала в тридцатых годах прошлого века, которые не вызывали в Баки ничего, кроме боли в голове и кругов перед глазами. Стив сам не догадывался, как многого он от него требовал своим чертовым взглядом. Совершенно иначе вел себя Рамлоу. Да. Баки же уже упоминал — он не покидал его с тех пор, как воспоминания о нем пришли в хаотичное сознание. Рамлоу строил его шкафы памяти, комментировал все, что происходило кругом, и постепенно стал восприниматься как нечто обыденное. Его существо крепко запомнило — если рядом Рамлоу, то Солдат спит. И… да. Тот час после обнуления Солдат провел без оперативника. Видимо, воображение не входило в подпрограмму Гидры, так что, увидев Брока на том заброшенном заводе, Баки понял, что вернул себе контроль над телом, и чувство облегчения было настолько мощным, что он упал бы, если бы уже не сидел. Теперь же он рассматривал свое будущее пристанище, и Рамлоу, обойдя камеру по кругу, цокнул языком. — Выглядит удобнее, чем прошлая. Баки дернул уголком губ. Он никогда не отвечал, потому что у его безумия тоже были рамки, и он старался держаться в их пределах. Стив проследил за его взглядом, уперся в стену и удивленно вскинул брови. — На что ты смотришь? Рамлоу широко усмехнулся. — Даже жалко, что Капитан-сладкие-щечки меня не видит. Хотя, признаюсь, его рот я бы взял. Жестко. — Просто так, — Баки прикрыл глаза. Нахождение в одной комнате с этими двумя очень, очень утомляло, особенно когда Рамлоу начинал фантазировать о Стиве так, словно это было в порядке вещей. Словно это не Баки он имел перед тем, как Солдат взял выходной. — Мы вытащим это из тебя, Бак, — пообещал Стив, подойдя поближе, и Рамлоу глубоко вздохнул. — Не понимаю, почему вы оба так одержимы этим. Сожгите коды, пусть Старк все сотрет из сети, а Солдат мирно спит, пока не понадобится. Злость подступила резко, как если бы на него вылили кипяток. — Он никогда не понадобится! — рявкнул Баки на Рамлоу, и Стив уставился на него, как на пришельца. — Ты кому? Баки хрустнул челюстью. Если бы Рамлоу уже не был мертвым, он бы его убил. Он чувствовал это — эту свою новую часть, которая не парилась, отнимая жизнь. Брок Рамлоу сделал ошибку, — ту ошибку, которую делали многие, сравнивая Брюса Беннера с Халком и наоборот. Даже простому человеку сложно уживаться с самим собой, что уж говорить о них, в головах которых примостилось сразу два сознания, две памяти и две личности, каждая из которых боролась за первенство. Баки и подумать не мог о том, чтобы оставить Зимнего и «включать» его по необходимости. Да, Солдат был лучше обучен и куда менее уязвим, более полезен при деактивации всяких кодов и при ведении допроса. Но Баки умел в бокс, имел неплохие навыки стратега, а еще в его крови бурлила сыворотка суперсолдата. Хотелось верить, что он не пропадет. — Никому, — огрызнулся он, и Рамлоу поднял руки в защитном жесте. — Все-все, я молчу. Стив же был куда упрямей, чем призрак агента. Он с подозрением покосился на стену, которую подпирал спиной Брок, а потом перевел взгляд на Баки. — Ты… видишь кого-то? Баки закатил глаза. — Нет. — Но… — Стив, я готовлюсь добровольно засунуть себя в морозильник. Я правда не хочу об этом говорить. Это, казалось, подействовало — во всяком случае, Стив, окинув его еще одним проницательным взглядом, тихо опустился рядом, но продолжать допрос не стал. Вместо этого он посмотрел на камеру. — Т’Чалла обещал писать мне о прогрессе. Возможно, им удастся что-то подчистить, и они выпустят тебя, или сотрут программу полностью. Я не знаю, я… по-прежнему не до конца понимаю, что конкретно у тебя в голове. — Я тоже, — просто ответил Баки, потому что это было правдой. Он понятия не имел, «что у него в голове», и что там должно быть, чтобы его можно было назвать «пригодным». — Бак, им… возможно, придется тебя обнулять, — признался Стив. — Я не хотел этого, но работать с программой можно, если она в рабочем режиме, что значит… — Нужен буду не скучный я, а другой парень, — Баки усмехнулся. — Я понял. — Да, — Стив хрустнул костяшками, а Брок у стены лениво потянулся. — Мне даже как-то жалко, что другой ты меня не видит. С ним было… занимательно. Я бы повторил. Баки бросил выразительный взгляд на Стива, и Рамлоу тихо засмеялся. — Я бы попробовал с вами обоими, дружок. Представлять подобное было… дико. Даже его искалеченному воображению. Баки плохо разбирался в таких вещах. На самом деле, на данный момент ему вполне хватало просто человеческого «бить гражданского — плохо, убивать никого не нужно, Стиву можно верить». Все остальное было за гранью добра и зла, белое, черное, серое, — цвета, с которыми у него раньше ассоциировались лишь рефлексы, записанные в код, — все это теперь было недоступно. Он шагнул в камеру быстро, выверенным движением, стараясь скрыться от добрых светлых глаз, наполненных надеждой, и Брок, который влез туда вместе с ним, поморщился. — Холодно. Будет холоднее. Холод заморозит его кровь и остановит сердце, и оба парня — плохой и хороший — отправятся спать. То, что сейчас нужно. Сон. Спокойной ночи, Баки Барнс. Спокойной ночи, Зимний Солдат. Код красный.