Один погиб и ты погиб.

Ловко делаешь вид, Что в твоем сердце гранит И места нет для любви.

▪︎▪︎▪︎

Жизнь медленно текла ручьем для каждого жителя очень тусклого и мрачного Санкт-Петербурга. Часто Питер называли «родиной поэтов» или «культурным городом», но таковым он не являлся. Так уж вышло, что после девяностых все быдло вместо того, чтобы пропасть навсегда, расплылось на все стороны России, заполняя каждый уголок и так невзрачной страны. Люди там — безнадежные меланхолики, обитающие в разбитых панельных домах на пять этажей, а люди побогаче — на десять. Хотя даже финансы в этом городе не меняли людей, что странно, ведь привыкать к богатству приятно и быстро, а зазнаться еще быстрее. В этом городе правили не деньги, в отличие от Москвы, а погода. Чем за окном грязней цвета, тем больше хотелось вздернуться с вешалки. Чем за окном ярче било солнце в лицо, тем сильнее хотелось его зашторить и никогда не видеть, ворча себе под нос мнимые слова. Двойные стандарты — никак иначе. «Чертов городишко, пристанище для маргиналов, быдла, фриков и дебилов. Были бы деньги, то уехал бы в Германию. Ну, или хотя бы в Москву, уже хорошо. Ничего, ничего, слава и популярность ждут меня!» — думал про себя одетый в халат цвета сажи Нурлан Сабуров, рано утром рассматривая сквозь ливень соседний дом за грязным окном и попивая растворимый кофе. «Блять, как же хорошо было на улице. Хоть солнце видел, кентов своих, а тут скукота и плесень какая-то. Вот сбегу отсюда, мамку навещу, Серому по ебалу дам, потому что нехуй меня в этом дерьме было оставлять. Ничего, ничего, свобода и кайф ждут меня!» — с мечтательной улыбкой от уха до уха трепетал Алексей Щербаков, смотря с ободранной койки на еле проглядывающие куски света и наблюдая за каплями воды, падающими на его тюремную робу.

▪︎▪︎▪︎

— Щербаков, быстро собрал нюни и бегом в столовую, не нарушай режим! Это тебе не медовый месяц, так что подбирай манатки и выходи из камеры! — казах в полицейском костюме простукивал дубинкой по немного ржавым прутьям камеры. В переднем кармане у него расположился пистолет. Он был больше для приличия, нежели для реальной стрельбы, ведь убивать заключённых нельзя, а жаль. Сегодня Нурлан был просто в отвратительном настроении, хотя его недовольное лицо стало для всех его коллег привычным после пять лет работы в тюрьме. — А какой месяц? Медовый? Может, месяц хуевый? А, Нурлан? — Щербаков всегда ехидничал над ставшим уже почти родным человеком за этот долгий год заключения. В начале он был аккуратней, но сейчас он ничего не боялся: ни боли, ни страха. В тюрьме очень сильно притупляются чувства самосохранения, знаете? Щербаков лежал на верхней койке, которая слегка прогибалась в основании от старости и прилагаемой на нее тяжести. Он улыбался. А Сабуров очень сильно нервничал. Каждый день ему приходилось терпеть эти назойливые докапывания к словам, жестам и мимике. Щербаков часто испытывал терпение и без того достаточно раздражённого человека, чувствуя садистское удовольствие от собственных действий. Он часто ощущал подобное, когда до полусмерти избивал людей, вышибая последние деньги. Да, он был коллектором, но не об этом сейчас. Это была последняя капля для Нурлана. Скрипя зубами, буквально стирая их в порошок, он стремительно вошёл в камеру, с неприятным скрипом и лязганьем отворив дверь. Всего одним движением Сабуров смог взять заключённого за одежду и с грохотом швырнуть в противоположную часть камеры. Никто не сказал ни слова. Было слышно лишь тяжёлое и агрессивное дыхание Нурлана, а где-то из угла — какие-то почти смертельные хрипы. На звук пришел другой надзиратель, который явно был не очень доволен произошедшим: — Нурлан, блять! Прекрати превращать заключённых в отбивное мясо. Можно же поспокойней быть, ну в самом деле. — Заткнись, Артур, тебе не понять, каково иметь дело с отбитыми выродками из таких же ебнутых семей! — Поверь мне, я тут работал подольше тебя, так что таким простым истинам учить меня не надо! Я и не таких на своем веку повидал, поэтому давай ты умолкнешь и перестанешь кидать людей об землю! — Люди?! Ты считаешь этих уродов людьми?! Этот мудак убил бабушку из спального района, только потому что она не вернула деньги за микроволновку! Да и что мне делать с этим скотом?! Если никто тут не хочет заниматься воспитательными работами, то займусь ими я! Нурлан очень активно жестикулировал, показывал на еле дышащего Щербакова пальцем, смотря снизу вверх на своего коллегу, Артура Чапаряна. Действительно, Артур работал здесь дольше Сабурова, но не слишком. Именно Артур, когда принимал еще пока что зелёного и неопытного новобранца в их команду «воспитателей», объяснял ему, как тут все работает, чтоб пока еще стажёр сразу не вылетел за двери прочь, ведь очень черствое у них было начальство. Поначалу Нурлан был очень наивным, полагая, что люди, попавшие в тюрьму, могут иметь сочувствие и сострадание. Даже был каким то чересчур инфантильным, но с годами это проходило и покрывалось толстыми слоями грубости и циничности. Артур видел, как мальчик с горящими глазами превратился в потухшего в душе взрослого. Честно, он и сам пережил такие изменения. Видимо, тюрьма меняет не только заключённых. Но Артур мог контролировать переизбыток эмоций, в отличие от его коллеги. Тот реагировал вспыльчиво на любое проявление неуважения в его сторону, даже если оно было минимальным. За последний год подобное поведение сильно выросло в геометрической прогрессии из-за новоиспеченного заключенного — Алексея Щербакова. Тот любил выводить людей из себя, начиная от безобидных шуток и заканчивая бунтом. Хоть Щербаков действительно был таким мудаком, но все же по правилам тюрьмы даже его нельзя было наказывать до крови или слишком сильных увечий. Поэтому приходилось часто на перерыве читать нотации Сабурову, чтобы тот покивал и в следующий раз все равно сделал так, как ему вздумается. Опять эта ситуация повторилась, но в этот раз Артур показательно отчитал его за подобное. Нурлан же лишь цокнул языком и вышел из камеры, пропуская внутрь Артура, чтобы вообще проверить, жив ли Щербаков после грандиозного удара об бетонный пол всеми частями тела — даже немного голове досталось. Артур, к счастью, смог нащупать пульс, даже услышал какие-то невнятные бормотания со стороны Алексея, и облегченно выдохнул. Конечно, он беспокоился не за Лешу, а за всех работающих в одном отделе с Нурланом, ведь подобное происшествие — когда кто-то умер от рук надзирателя, могло поставить под удар абсолютно всех, кто с ним работал. Пока Артур по рации набирал тюремному врачу, ведь кровь из бока — это ненормально, он все так же сидел на корточках, злобно поглядывая на Нурлана, даже глазами виня его за содеянное. Как ни странно, остальным было все равно на то, что происходит в камере номер семь. Вдруг Леша начал стонать громче, уже настойчивей пытаясь выдавить из себя хоть какие-то слова. Артур сразу обратил на это внимание, с удивлением развернувшись в сторону звука. Алексей весь скрючился, практически сложился пополам, пока не выдал первое, что пришло в голову: — Холодно, включите отопление… Нурлан снова был вне себя от злости. Его лицо стало чуть ли не пунцово-красным. С таким же напором он влетел в обратно в камеру, хватая еле живого Щербакова за шиворот потрепанной одежды: — Ты, блять, шутки даже в такой ситуации собрался шутить… — Нурлан, успокойся наконец, он еле живой. Тебе кажется нормальным, что у него из бочины кровь почти фонтаном бьет? — Артур снова поднялся на ноги, уже вызвав врача в этот проклятый на происшествия отдел. Нурлан давно перестал слушать голос Артура, желая размазать Щербакова по стенке, как таракана. Уже замахнувшись кулаком и эхом слыша голос Артура, он сосредоточился на полумертвом лице Алексея, пока из-за спины не уловил голос, который можно узнать из тысячи: — Да, Нурлан, советую тебе прекратить. Понемногу Нурлан начал приходить в себя и ослаблять хватку. Он убрал кулак за спину и разжал его, и тот стремительно превратился в дрожащую ладонь. Алексей понемногу начал выскальзывать из уже не такой цепкой руки Сабурова, пока тот вообще не отпустил его, но Артур ловко поймал заключенного и аккуратно положил на пол, не отводя взгляда от человека, стоявшего за спиной Нурлана. Этот мужчина явно имел здесь влияние, потому что любой шум сошел на нет. Некоторые работники начали удивленно собираться и глазеть в камеру под уже известным номером, чтобы наконец узнать, что спровоцировало ЕГО прийти сюда лично. Нурлан не мог поверить своим ушам. Глазам бы он тоже не поверил, если бы даже увидел человека, неподалеку стоящего за его спиной. Сабуров даже ощущал своим хребтом напряжение, нависшее во всем отделе. Ощущалось оно, как еле заметное, но неприятное покалывание. Нурлан медленно разворачивался, все еще желая думать, что это ему послышалось. Руки с каждым разом тряслись все сильнее, будто на его первом выступлении в КВНе. Да, он участвовал в этом проекте, но так и ничего не смог в нем добиться за три года. Нурлан уезжал с обещаниями родителям, что он точно сможет преуспеть в этом, ведь предки казаха очень скептично относились к труду, который не нуждается в ручной работе. В итоге, раз за разом команда Нурлана и до четвертьфинала не проходила. Людей становилось все меньше, пока через три года и сам Нурлан не опустил руки, поступив в институт на факультет социальной помощи, считая, что хотя бы так он сделает что-то полезное и не предаст родителей. Пробился он туда через знакомых, еле как отстояв право учиться там бесплатно, ведь не хотелось признавать перед родителями, что он «не справился». Спустя долгие годы он и оказался в подобной ситуации, как раз вспомнив всю свою жизнь от рождения и до сегодняшнего дня. Уже развернувшись, он боялся поднять голову как никогда раньше, но, собрав остатки воли в кулак, он взглянул на человека перед ним и выдал приглушенное, но достаточно уверенное: — Руслан Юрьевич Белый?..

▪︎▪︎▪︎

Ты — электрический ток, «Не влезай — убьет», А лучше не подходи.