Lupin

      Стакан заполняется кубиками льда по индивидуальному предпочтению и на три четверти заполняется виски. Затем виски разбавляется на четверть колой и перемешивается. Никто в здравом уме не будет разбавлять дорогой виски ни колой, ни водой, однако о каких правилах может идти речь, если это юные соукоку?

      Соукоку такая же неоспоримая классика, как первосортный шотландский виски, а дешевая кола, как бурлящая юность.

      Душно. Тусклое теплое освещение лениво расстилается по лакированной поверхности барной стойки и теряется, путаясь в бесконечных отблесках бутылочного стекла и обнаженной прозрачности бокаловых тел. Клубы сигаретного дыма, собираясь в неясное туманное марево, делают камерную обстановку небольшого бара и вовсе ирреальной, размывая собой любые попытки окружающей реальности обрести конкретность.       Однако ни эфемерность обстановки, ни количество влитого в пустой желудок алкоголя никак не действовали на сознание Осаму Дазая. Казалось, вся реальность и конкретика, изгнанные из материи окружающего пространства, вгрызались в сознание, явно намереваясь лишить рассудка. Очередная капля скользнула вниз по вспотевшим стенкам стакана, увеличив собой расползающуюся лужицу воды вокруг донышка. Достаточно чуть сдвинуть стакан, чтобы таящий шарик льда тихонько звякнул о его бортик. Хотелось изо всех сил сжать стеклянную плоть, вжавшись в прохладную влажную поверхность каждой клеткой ладони, чтобы можно было почувствовать, как лед постепенно теряет себя, смешиваясь с крепким шотландским виски. А еще больше хотелось чувствовать только это. Вместо этого же на сознание обрушивался поток образов и ощущений. Дазай чувствовал слишком много. Дазай чувствовал. Это можно было бы посчитать забавным или интересным, если бы это поддавалось хоть какому-то контролю.       Дазай чувствовал каждое движение человека, сидящего по левую руку от него. Не было нужды оборачиваться – он знал, что именно сейчас тот откидывает небрежным движением головы непослушную прядь, спадающую на глаза и, цепляя двумя пальцами, подтягивает к себе измятую пачку сигарет. Как хотелось бы быть сейчас этим куском льда, который медленно растворяется в солоде. Какая красивая смерть. Медленно плавишься, пока слои твоего существа один за другим медленно слизывает скотч, и ничего не чувствуешь. Да, это самое главное. Однако, как известно, есть вещи нам неподвластные. Поэтому, испытывая всю несправедливость невозможности стать куском замороженной воды, Дазай продолжал чувствовать.       Реальность врезалась в глаза сочной и невыносимо детализированной картинкой, обретая поистине псилоцибиновый макро-эффект. Если бы такое происходило с ним только сегодня и только сейчас, он бы смог убедить себя в том, что решил развлечь себя парой грамм грибов и просто забыл об этом. Вот только такое творилось далеко не в первый раз и, увы, грибы тут точно не при чем. Обостренная восприимчивость касалась не только зрения. Он слышал. Он чувствовал запах. Он чувствовал движение. Он ощущал кожей. И все это происходило исключительно при одном обстоятельстве. Когда рядом находился Чуя Накахара. Стоило тому оказаться в непосредственной близости, как весь спектр ощущений Дазая выходил из-под контроля организма и настраивался на максимальное восприятие этого человека. Со временем эта чувствительность мутировала до такого состояния, что Осаму мог не глядя ощущать присутствие Накахары в помещении или то, что он недавно находился в нем, а несколько лет работы напарниками только стимулировали этот процесс.       Отложив пачку, Чуя подносит к лицу ладонь с зажатой в пальцах сигаретой. Губы обхватывают фильтр. Взгляд Дазая буквально прикован к этой точке в пространстве и времени. Металлически звякает крышка зиповской зажигалки во второй руке. Опаляемый кончик сигареты тихо шипит сухой крошкой вспыхнувшего табака. Первая затяжка питает собой тление, закрепляя успех. Слух питает звук вдоха, пропускающего в легкие струящийся дым. Глазами обводит, как от затяжки втягиваются щеки, еще сильнее выделяя аккуратные скулы, а приоткрытые губы на тихом выдохе выпускают побледневшую струю дыма.       Самой большой проблемой во всей ситуации оказалась потеря контроля. Поначалу это даже вызвало особо активную волну смертельных игрищ Дазая. Нет, он не собирался сбежать от неугодных обстоятельств, покончив с собой. Он вообще никогда не ставил перед собой цель умереть. Это слишком просто. Это слишком скучно. Умереть он всегда успеет. Истинный смысл бесконечной череды суицидальных актов заключался совсем в другом.       Дело в том, что Дазай всегда все держал под контролем. Он был безоговорочным и полноправным хозяином собственного сознания, собственной жизни и большей части окружающей реальности. А самой главной ценностью для Дазая всегда было ощущение контроля над собственной жизнью. И ничто не дает настолько остро почувствовать этот контроль, как осознанный шаг навстречу смерти. Именно отсюда и росли ноги у его суицидального хобби. Ведь ничто не делает человека настолько живым, как приближение смерти. И чем ближе, тем ощущение того, что ты живой сильнее. Поэтому, в действительности, Дазай никогда не стремился умереть, отнюдь, он настолько упивался чувством власти над собственной жизнью, что высшее наслаждение он находил в контроле над собственной смертью. Это была восхитительная игра на равных с достойнейшим из соперников. Взять и умереть может каждый дурак. А вот выиграть у смерти, потерпев неудачу – это искусство.       И если ранее Дазай баловался проверкой собственного бытия на прочность лишь время от времени, когда становилось невыносимо скучно, то теперь же он яростно пытался отвоевать собственную независимость обратно, заглядывая по ту сторону крышки гроба с пугающей регулярностью. Однако стоило быть честным с самим собой. У него была еще одна причина, толкающая его делать это снова и снова. Его попытки покончить с собой раздражали Чую. Чуя злился. Чуя орал на него, если заставал за этим. Чуя от души крыл его матом, в очередной раз вытаскивая его из петли или выбивая из ладони пригоршню таблеток, заставляя их с глухим стуком рассыпаться по полу. Дазай успевал насладиться обжигающим праведным гневом, который излучали синие глаза напротив, перед тем как неизменно получал вышибающий воздух удар по ребрам или смачный подзатыльник. Дазай слишком поздно понял, что стал зависим. Он бы даже не был против, если бы Чуя забил его до смерти, лишь бы продолжал так реагировать. На словах Чуя мог сколько угодно раз желать Дазаю скорейшей смерти, однако каждый раз, неизменно, продолжал оттаскивать напарника от края пропасти. И злился. Дазай наслаждался этой реакцией с пристрастностью наркомана. Пусть злиться, пусть бесится, главное, что ему не все равно.       Рыжий повернул голову в сторону Дазая, и его губы расползаются в озорной ухмылке. Кажется, он только что что-то сказал, вот только Дазай был настолько поглощен попытками взять под контроль ощущения, что все прослушал. Точно, Чуя о чем-то пошутил. Осаму моментально ориентируется и маскирует свою оплошность. Ему совсем не сложно сейчас изобразить искреннюю улыбку, ведь про себя он смеется над абсурдностью того, что с ним происходит. Не то что бы Дазай был вежливым собеседником, однако сейчас ему совсем не хочется, чтобы Чуя понял, что он его не слушал, ведь тогда тот снова заведется, а сегодня тот самый, довольно редкий, случай, когда они не грызутся и могут вполне себе неплохо провести время в компании друг друга вне рамок рабочих заданий.       Продолжая сверкать смеющимися глазами, Чуя подносит к ухмыляющимся губам стакан. Всего на мгновение показывается кончик розового языка, касаясь стеклянной кромки до того, как к ней прижмутся губы. Дазай осознает, что пялится. Но даже не думает отводить взгляд, провожающий руку со стаканом в опрокидывающем жесте. Алкоголь, сигаретный дым и критически низкий уровень кислорода уже разморили Чую, делая его движения расслабленными и слегка плывущими. Внимательные карие глаза впитывают в себя каждое движение кадыка, считая глотки, и моментально цепляются за рассеянный жест пальцев, оттягивающих черную ленту чокера, плотно обхватившую запрокинутую шею.       Опомниться позволяет звук стаканного стекла о барную стойку. Чуя встряхивает головой, заставляя рыжие локоны переливаться жидким пламенем в отблесках приглушенного желтого света. Он вскидывает взгляд и возобновляет разговор. Выпитый алкоголь и очередная затяжка делают его голос чуть более глубоким и хриплым.       Разговор их, в сущности своей, ни о чем. Они скачут с темы на тему, отбросив логику и глубокие рассуждения. Беседа то льется сама собой, то затихает, и они просто сидят молча, растворяясь в окружающих звуках бара. В основном говорит Чуя. С какого-то момента он, кажется, просто начинает озвучивать весь текущий поток мыслей, но Дазай совсем не против. Дазай слушает. Дазаю нравится слушать. Нравится слушать пьяную болтовню напарника, нравится слушать его голос. Удивительно, что при всем столкновении характеров, при спорах на грани с драками, при вспыльчивости Чуи и едкости Дазая, они действительно чувствовали себя друг с другом абсолютно свободно. И эта свобода была чем-то настолько правильным и настолько естественным, будто являлась чем-то настолько же очевидным как основа мироздания. Да, в этом все дело. Они чувствовали друг друга.       Взмах аккуратной ладони и легкий кивок головой мужчине на другом конце стойки. Тот, кивнув в ответ, уже знает, о чем его попросили. Через мгновение у стакана рыжего юноши появляется небольшая стеклянная бутылочка колы. Чуя наливает себе новую порцию виски, а затем слегка разбавляет солод сладкой газировкой. Дазай смотрит на то, как шипучая темная жидкость смешивается с сияющей янтарностью благородного первосортного скотча и ухмыляется. Только Чуя может позволить себе, не моргнув глазом, разбавлять дорогущий виски дешевой шипучкой и не терять при этом ни грамма достоинства. Будто им все еще по пятнадцать, честное слово. На самом деле, Чуя очень редко пил чистый виски, а в большинстве случаев и вовсе предпочитал ему вино. Собственно, каждому свое, просто Дазая искренне забавляла эта почти подростковая преданность кока-коле.       В бутылке оставалось уже около трети, когда Чуя вдруг медленно поднялся, нечитаемо взглянул на Дазая, с какой-то странной тщательностью проведя по нему взглядом и, встряхнув головой, ухмыльнулся. На мгновение Осаму показалось, что из взгляда напарника испарились весь хмель и веселье, однако в следующую секунду тот ухмылкой стер это впечатление, и на Дазая вновь смотрели лучившиеся шальной синевой глаза, в которых, пробиваясь сквозь хмельную дымку, плясали блики желтого света. Одной рукой подхватив со стойки свою чертову шляпу, надевает ее, в то время как вторая рука потянулась к бутылке. Ловкие пальцы, затянутые в черную ткань перчаток, подхватывают ее за горлышко, сжимая крепче, чтобы удержать норовящее выскользнуть увесистое стекло. Развернувшись, Чуя не спеша двинулся в сторону выхода. Дазай, не задумываясь, последовал за ним.       Звякает колокольчик открываемой двери, выпуская двоих из чрева бара наружу – прямо в летнюю ночь. На улице дышится едва ли легче, чем в прокуренном помещении. Воздух буквально застыл, прекратив всякое движение, заставляя легкие работать с усилием и не принося никакого облегчения. Благодаря зареву от освещения ночной Йокогамы можно заметить, как все небо заволакивает плотными тучами. Все вокруг буквально пропитано томительным ожиданием грядущего шторма.       Чуя, не оборачиваясь, медленно, но уверенно начинает двигаться в сторону ближайшей набережной. Походка его расслаблена, но не потеряла своей твердости, а вызванная алкоголем легкая небрежность, казалось, только сильнее подчеркивала природную грациозность Чуи.       По мере того, как Чуя удалялся, Дазай ощущал, как где-то внутри стремительно нарастало совершенно необъяснимое желание его остановить. Остановить и вернуть обратно. Просто потому что так правильно. Дазай понятия не имел, чего он хочет этим добиться и зачем ему это вообще нужно, а что-то на краю сознания шептало ему о том, что не стоит задавать вопросы, ответы на которые не хочешь услышать. Единственное, что он знал, что это чувство внутри – которое все сильнее вгрызалось в глотку с каждым шагом Чуи – иррациональное, первобытное и не поддается никакому контролю.       Несколько мгновений молча созерцая спину удаляющегося напарника, Дазай, раньше, чем успевает дважды подумать, произносит, растягивая слова:       – Неужели малыш Чу-уя совсем не умеет пить? Ты настолько пьян, что забыл, где живешь? Как хорошо, что рядом с тобой есть такой сознательный и великодушный человек, который может напомнить тебе, что твой дом находится в другой стороне.       Чуя останавливается, замерев на мгновение и медленно оборачивается, картинно закатив глаза.       – Я иду к морю. А вот ты можешь валить, куда хочешь. И за «малыша» ты сейчас не получил, потому что из нас двоих великодушный здесь я. И просто потому что мне слишком лень.       На последней фразе Чуя опасно взмахивает зажатой в руке бутылкой, всем своим видом демонстрируя свое отношение к остроумию напарника, и начинает шарить по карманам в поисках сигарет.       Дазай ухмыляется. Эта гордая и независимая Гроза Йокогамы настолько расслабилась, что забыла свои сигареты на стойке и даже не помнит об этом. Нащупав в кармане своего пальто ту самую пачку – он-то ее не забыл – медленно достает ее и демонстративно крутит в пальцах, привлекая внимание рыжего:       – Это ищешь?       Чуя вскидывает взгляд и, опознав родную собственность в руках напарника, протягивает руку в выжидающем жесте. Дазай и не думает двигаться с места, продолжая поигрывать пачкой в ладони, с выражением святой невинности на лице, делая вид, что понятия не имеет, что от него хотят. Чуя, состроив выразительный взгляд, который буквально переводился с человеческого на дазаевский как «ну давай же, придурок, хватит уже тормозить», обозначил желаемое, сделав манящий жест пальцами. Однако, так и не дождавшись никакой реакции, понял, что без переговоров не обойтись:       – Мать твою, Дазай, просто верни мне уже чертовы сигареты.       Дазай абсолютно игнорирует просьбу и протянутую руку. Дазаю сейчас очень хорошо. Дазаю удалось привлечь внимание Чуи, и он наслаждается.       – Фу, как грубо с твоей стороны. – Произносит брюнет с напускным драматизмом. – Ты мог бы для начала поблагодарить меня за то, что я забрал их для тебя.       Поняв, что оппонент сдаваться без благодарностей не собирается, Чуя мученически вздохнул и произнес:       – Спа-си-бо. А теперь гони их сюда.       – Ну так ты подойди и возьми. – Дазай помахал пачкой в воздухе и невинно улыбнулся. Взгляд же его был абсолютно бессовестным.       Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, не отрываясь, после чего Чуя не выдержал. Протянутая ранее за пачкой ладонь осветилась красным. Вместе с этим упаковка в руке Дазая дернулась, охваченная все тем же красным свечением, выскользнула из длинных пальцев и поплыла по направлению к хозяину. Дазай лишь хмыкнул – сложно ставить условия человеку, которому даже законы физики не писаны – и, двигаясь вслед за пачкой, подошел к напарнику.       Подойдя ближе, чем расстояние вытянутой руки, он остановился и, чуть склонив голову, наблюдал, как Повелитель Гравитации пытается одной рукой достать очередную сигарету. Однако даже будучи выпившим, рыжий мафиози справился с задачей быстро и элегантно, поднеся открытую пачку ко рту и одним ловким движением губ ухватив сигарету за фильтр.       – Кстати говоря, учеными доказано, что активное курение в твоем возрасте замедляет развитие растущего организма. Так что если будешь столько курить – точно никогда не вырастешь.       – Дазай. – Прорычал с зажатой в зубах сигаретой Чуя и, резко вскинувшись, чуть было не впечатался головой в подбородок нависшего над ним брюнета. – Мне насрать на то, что там доказали какие-то ученые, потому что я точно знаю, блять, что не нужно быть ученым, чтобы доказать, что ты мудак.       Кажется, Чуя сейчас действительно разозлился. Синие глаза из-под сведенных точеных бровей обжигали гневом. Ничего удивительного – проблема роста всегда была самой болезненной для Накахары, поэтому все шутки на эту тему он воспринимал в штыки и всегда заводился с пол оборота. Это точно был самый быстрый и надежный способ вывести его из себя. На самом деле, Дазай не собирался портить такой на редкость мирный вечер, но он просто не мог устоять. Соблазн был слишком велик. Горящие глаза напротив – такие живые, настолько настоящие, что ставили собой под сомнение действительность всего остального мира вокруг – они того стоили. Это было настолько захватывающе, что иногда Дазай начинал сомневаться в том, что ему когда-нибудь это надоест. Поэтому он продолжал провоцировать снова и снова, будучи не в силах остановиться. Это была зависимость, об истинных причинах которой Дазай предпочитал не задумываться. Причем Чуя, даже прекрасно зная Дазая, абсолютно всегда велся на эти провокации, даже самые дешевые. Казалось бы, это должно было быстро развеять интерес Дазая к этому занятию, однако в итоге, это обстоятельство и вовсе приняло роль бензина, выплескиваемого на огонь.       Дазай усилием заставил себя оторваться от созерцания стихийной концентрации гнева перед собой. Потребовалось подключить всю имеющуюся силу воли, чтобы сдержать в себе еще с десяток рвущихся наружу шуток по заданной теме. Было чертовски сложно, но он справился. Поэтому вместо того, чтобы столкнуть находящегося на грани напарника в бездну праведной ярости очередным познавательным фактом из жизни тех, кто смотрит на мир с высоты роста ученицы средней школы, Дазай молча выудил из кармана ту самую зиповскую зажигалку и, звякнув крышкой, произнес:       – Позволишь?       Чуя взглянул на огонь, а затем еще несколько секунд подозрительно вглядывался в лицо напротив, но, так и не обнаружив подвоха, заметно расслабился и, придерживая сигарету пальцами, потянулся к огню.       Когда рыжая голова склонилась к зажатой в бинтованной руке зажигалке, Дазай вскинул свободную ладонь и поднес ее к чуиному лицу, сбоку прикрывая пламя. Бледные, по-музыкальному красивые, пальцы коснулись гладкой кожи щеки. Чуя, который как раз только прикурил, будто окаменел. Он медленно поднял непонимающий и слегка растерянный взгляд на Дазая и посмотрел ему прямо в глаза. И все можно было бы списать на банальную случайность, вот только вокруг царила душная летняя ночь – ветра не было от слова совсем. Пламя прикрывать не было никакого смысла, а пальцы все еще лежали на щеке. И оба это прекрасно понимали.       Дазай уже готов был задать самому себе весьма интригующий вопрос о том, что только что произошло и какого черта он делает, и разозлиться из-за очередной вопиющей потери контроля, однако, в этот самый момент, Чуя вдруг стушевался, нахмурился и поспешно отвел взгляд, отстраняясь. Спустя мгновение он уже являл собой образец расслабленной невозмутимости, полностью проигнорировав произошедшее. Вот только Дазай заметил, как порозовели кончики его ушей. В этот самый момент он внезапно почувствовал, как где-то глубоко внутри подняло свою хищную голову какое-то большое и очень жадное чувство. А еще он чувствовал реакцию Чуи.       Сделав глубокую затяжку, Чуя развернулся и вновь направился в сторону набережной. Дазай молча следовал за ним, даже не допуская мысли о том, что можно было бы просто отправиться домой. Шли молча, но молчание это не напрягало. Это была та самая естественная тишина, когда достаточно просто быть, и совершенно не обязательно при этом разговаривать. В сущности, слова нужны только для того чтобы взаимодействовать с той массой людей, которых каждый из нас мысленно причисляет к «остальным». Ну, и иногда еще для того, чтобы добиваться от людей необходимой реакции. Однако слова отходят на второй план, когда ты начинаешь чувствовать другого человека. Это просто другой уровень взаимопонимания.       По мере приближения к набережной, стала ощущаться свежесть, которую выдыхали на измученный жарой город воды залива. Дазай чувствовал, как легкий бриз покрывает нежными поцелуями кожу лица, запутываясь в волосах. Прикрыв глаза, он полностью отдался этому ощущению – как ночной морской воздух легкими прикосновениями ощупывает лицо, будто слепец, который пытается своими касаниями собрать воедино образ перед собой. Он изо всех сил старался не обращать внимания на то, как покалывало кончики пальцев в том месте, где они касались лица Чуи. Однако взбунтовавшееся сознание раз за разом обжигало ладонь, возрождая ощущение кожи к коже.       Йокогама, будучи портовым городом, никогда не могла похвастаться отличными пляжами – да и вообще какими-либо пляжами – однако тот участок залива, к которому они вышли, имел небольшую и узкую песчаную полосу между набережной и водой.       Чуя тем временем, не раздумывая, перемахнул через ограждение променада и исчез из виду. Дазай не спеша подошел к границе пешеходной зоны и, облокотившись на перила, нашел взглядом напарника. Чуя как раз, со всем изяществом не особо трезвого человека на песке, разувался, балансируя на одной ноге. При этом идею поставить бутылку на землю, он явно даже не рассматривал.       Освободившись от обуви, он вздохнул с облегчением и, слегка подвернув края штанов, двинулся к волнам, набегающим из темноты ночи и плавно облизывающим кромку суши. Дазай, наблюдая за происходящим, размышлял над тем, каковы шансы того, что этот акт единения с природой превратится в акт утопления. Обнадеживало только то, что Чуя действительно почти не был пьян, иначе Дазаю грозило быть обыгранным на его же поле. Искать встречи со смертью вообще-то его прерогатива.       – Если ты надумал топиться, то лучше прыгать с моста, тогда не будет шанса передумать. – Высказался Дазай, перекрикивая шелест волн, когда Чуя зашел в воду по середину голеней.       На реплику Чуя лишь обернулся, продолжая стоять в воде, сделал глоток из бутылки и показал Дазаю фак.       – В отличие от некоторых, я не собираюсь на тот свет. Мне нравится жить. Так что зря стараешься, на меня не производят впечатления твои суицидальные советы. Я тебе не наивная официантка.       Не смотря на то, что фраза была до краев наполнена иронией, что-то в последних словах Чуи было такое, что заставило покалывающую волну удовольствия разлиться у Дазая внутри – от самой грудной клетки вниз – и осесть в районе солнечного сплетения, заставляя испытывать необъяснимое чувство восторга. Все-таки виски однозначно начинал брать свое, потому что неожиданно для самого себя Дазай вдруг представил Чую в форме официантки – скромное черное платьице, белый фартучек, поднос в руках и, все такие же, буйные рыжие пряди и самый непокорный обжигающий взгляд, который только можно себе вообразить. О небеса, Чуя даже в костюме официантки был бы просто неподражаем. Дазай с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в голос, запрокинув голову. Вместо этого, он лишь хмыкнул, подпер кулаком подбородок и чуть склонил голову вбок, продолжая созерцать ночные купания.       – Что ж, тем лучше, потому что если ты действительно утонешь, то Мори-сан меня точно по головке не погладит за то, что позволил так бездарно пропасть ценному активу. К тому же, мне все еще нужен живой напарник, у нас же большие планы на конец месяца, если ты помнишь. Хотя, конечно, ты помнишь, это же ты ходишь на все собрания исполнителей, а не я.       – Не твоя забота, так что катись к черту. – Ответил Чуя. До этого лениво разглядывавший Дазая, он презрительно фыркнул и отвернулся.       Отвернулся, чтобы чертов Дазай не видел выражения его лица. Изо всех сил всматривался в ночь в попытках поймать линию где небо сливается с заливом – до рези в глазах вглядывался, лишь бы не чувствовать, что на самом деле, резало в глазах от обиды. Ха, ну конечно же, «ценный актив», как вообще можно было ожидать чего-то другого – это же гребаный, мать его, Дазай. Он же в людях видит только активы и материал для своих блестящих стратегий. Чертов отмороженный гений. Бинтованный социопат. Как блядски тупо с его стороны было забыть об этом. Сам виноват, дурак. Выпил, расслабился, а ведь вечер начинался действительно отлично. Напридумывал себе невесть что. Опять. Какой же дурак. Просто иногда почему-то так хотелось, чтобы Дазай видел в нем не только идеальное оружие. Хотелось, чтобы как человек. Хотелось… Он сам не знал, чего ему хотелось. Или не хотел знать.       Ветер постепенно усиливался, порывы стали более резкими и ощутимыми. Вместе с ветром со стороны залива стали появляться пенные гребни на волнах, выделяясь в темноте призрачной белизной. Чуя продолжал стоять почти по колено в воде, ощущая, как усилившиеся волны толкаются в ноги. Обратившись невидящим взглядом в черноту взволнованного залива, делает большой глоток из бутылки, с болезненным удовольствием ощущая, как крепкий алкоголь обжигает горло, заставляя выступить слезы и сконцентрироваться на возможности снова дышать – первое неожиданно приносит облегчение, а второе приводит в чувства.       Дазай тем временем, перемахнув через поручень, оказался на берегу. Подумав, он скидывает ботинки, не вынимая при этом руки из карманов брюк, безжалостно оттаптывая им задники. Босые стопы становятся на сырой прохладный песок. Возникшее ощущение свободы на несколько мгновений заполняет собой сознание. Пальто, соскальзывая с плеч, падает рядом. Дазай медленно двигается к воде. Чуя его не слышит за шумом волн, а ветер, дующий со стороны моря, уносит с собой любую возможность быть услышанным. Он останавливается перед самой линией прибоя и, проследив взглядом за тем, как очередная волна почти дотянулась до пальцев ног, поднимает взгляд на фигуру напарника. Он смотрит на уверенно стоящего среди набирающих силу волн Чую с растрепанными и полыхающими даже в ночном мраке, волосами, выбивающимися из-под шляпы, на фоне зарождающегося шторма, и не может оторваться. И без того эффектное зрелище поистине завораживало от осознания, что из них двоих – Чуи и шторма – истинная стихия здесь именно Чуя. Внезапно нашло осознание, что если раньше он мог почувствовать жизнь, только находясь на пороге смерти, то теперь он мог ее ощущать, глядя на Чую. Это было очень странно, очень ново, но слишком захватывающе, чтобы оторваться.       Дазаю вдруг очень хочется, чтобы Чуя обернулся. Он ухмыляется сам себе и, слегка склонив голову вбок, произносит:       – Я, конечно, понимаю, что ты еще неопытный в таких делах, но поверь, той глубины, где ты сейчас стоишь, не хватит для того чтобы утопиться. Даже с твоим ростом.       Дазай с удовлетворением наблюдал, как напряглась спина, и свободная ладонь сжалась в кулак. Чуя медленно обернулся. Небеса свидетели – он выглядел гораздо более угрожающим, чем надвигающаяся с моря буря. Зная Чую, Дазай рассчитывал на то, что тот, ранее расслабившись и выпив, не станет применять способность, а подойдет, чтобы выразить свой гнев максимально просто и тактильно – с применением старой и доброй грубой физической силы. И Дазай не прогадал. Он знал, что нарывается и делал это специально. Он упивался реакцией и вниманием. Он с необъяснимой жадностью впитывал всем своим существом любую эмоцию, выдаваемую Чуей.       Чуя в несколько решительных шагов оказывается около Дазая. Для того чтобы смотреть прямо в бесстыжие карие глаза Чуе приходится слегка поднять голову. Разница в их росте невероятно злит, будто это очередная идиотская издевка Дазая. Он явно хочет что-то сказать. Очевидно, что-то максимально выразительное и нецензурное. Он тяжело дышит, тщетно пытаясь держать себя в руках и не реагировать, но эта игра заведомо проиграна. Алкоголь, необъяснимые эмоции и спутанные мысли сделали свое дело. Чуя настолько не знает, чего он сейчас хочет больше – сначала высказать все, что он думает по этому поводу, а потом закрепить успех ударом под дых, или же сразу приложить по роже, лишь бы стереть с лица эту наглую ухмылку – что в итоге не делает ничего из этого. Осаму же, не отрываясь, смотрит в сверкающие глаза напротив, сулящие скорую погибель, и наслаждается достигнутым результатом.       Дазай буквально пьет взгляд напротив, пока не замечает в нем, помимо бурлящего раздражения, что-то еще. На самом дне, прячась за отблесками огней ночной Йокогамы и непреодолимой жаждой разбить ему нос, лежит что-то еще. Что-то незнакомое, что-то новое. Что-то, что Чуя прячет не только от него, но и от себя самого. И это такое живое, такое настоящее, это какая-то часть Чуи, которую Дазай никогда не видел, и это однозначно что-то важное. Он чувствует это.       Это открытие буквально заполняет собой сознание Дазая, и он ощущает, как в животе от этого горячим клубком сворачивается обжигающий восторг. Он понятия не имеет, что это такое, и знает ли об этом сам Чуя, но он знает точно одно – ему нестерпимо хочется к этому прикоснуться. В этот самый момент по рецепторам резко бьет нахлынувшее с новой силой жжение в кончиках пальцев, будто подталкивая к действию. Сам не до конца осознавая, что делает, он повторяет тот самый жест, что сделал ранее в переулке у бара. Он поднимает руку и аккуратно кладет ладонь Чуе на лицо, едва ощутимо проведя большим пальцем по уголку губ.       Чуя настолько растерян, что кажется даже перестает дышать. Дазай же снова удивлен – он ожидал, что, совершенно закономерно, сейчас получит вышибающий из сознания удар в челюсть, однако ничего подобного не произошло. Вместо этого он внезапно увидел, как угрожающее выражение лица напротив сменяется удивленно-непонимающим, как растерянно взметнулись вверх брови, и широко распахнулись глаза. Дазай смотрел, как стремительно расширяются и без того крупные от недостатка освещения зрачки. Будто кто-то капнул черной тушью для каллиграфии на поверхность воды. Кожа щеки совсем горячая. Слишком горячая для того, чтобы это было последствием ночной духоты. Дазай готов был сейчас отдать что угодно за то, чтобы убедиться, что это румянец разливается у него под пальцами. На границе сознания проскакивает мысль, что самым потрясающим было бы быть стертым с лица земли чуиной энергией. Причем абсолютно неважно каким образом – под действием способности или быть задушенным им после очередной дурацкой шутки – ибо Чуя и энергия суть одно и то же.       Внезапно приходит осознание, что одной реакции на шутки уже недостаточно. То самое, большое и жадное, чувство, которое все это время просто ворочалось где-то внутри, разинуло пасть и оказалось огромным драконом, который не умеет и не хочет отпускать желаемое. Дазай буквально ощутил, будто стоит на краю бездны, в которой бушует чистая стихия – первородный хаос, из которого сложилось все это нелепое бытие, и куда оно же потом и канет. Все это настолько захватывает Дазая, что он не в состоянии заставить себя остановиться. Он просто знает, что хочет подойти к этому еще ближе, прикоснуться, ощутить острее. И, прикрыв глаза, делает шаг в бездну.       В реальности он тоже делает шаг, сокращая дистанцию до минимума. Любое расстояние между ними сейчас кажется абсолютной глупостью и ощущается как вопиюще неправильное положение вещей. Разглядывает, не отрываясь. Медленно, гладящим движением проводит по коже большим пальцем, изучая. Собираясь коснуться им губ, замирает. И решается стереть очередную нелепую границу. Не дав одуматься сбитому с толку Чуе, он просто наклоняется и прижимается к приоткрытым в удивлении губам напротив своими. Последнее, что он успел заметить, была вспышка шока в голубых глазах.       Губы у Чуи оказались горячие. Время перестало ощущаться. Дазай не знал, сколько точно прошло. Закончив упиваться первым восторгом от разрушения дистанции, он просто начал изучать чужие губы, собираясь попробовать как можно больше, пока его не настигла закономерная расплата. Однако, Чуя по-прежнему не двигался. Он не отвечал, но и не отталкивал. Дазай, решив, что не собирается упускать такую возможность, не раздумывая, проводит языком вдоль нижней губы Чуи и медленно, но уверенно проталкивает его в горячий рот. Как только их языки соприкоснулись, Чуя вздрогнул и слегка отстранился. Дазай замер, приготовившись получить за свою безграничную наглость. Собственно, он ожидал чего угодно – что Чуя его обложит самыми последними словами, что ударит, без применения способности размазав его ровным слоем по всей береговой линии, ну или хотя бы просто развернется и уйдет – но никак не того, что произошло дальше.       Начав было отклоняться назад, Чуя вдруг замер на мгновение, а затем мертвой хваткой вцепился в воротник рубашки Дазая и с силой притянул к себе, впечатываясь в губы напротив.       Дазай буквально захлебнулся восторгом. Он чувствовал, что с головой провалился в эту бездну, и она с готовностью поглощает его. Безумие захлестнуло с головой, окончательно срывая тормоза.       Поцелуй больше походил на драку. Они просто не могли иначе взаимодействовать, эмоции были слишком яркими. Вцепившись друг в друга, сталкиваясь зубами, остервенело пытаясь доказать что-то то ли друг другу, то ли самим себе. Казалось, будто способность Чуи вышла из-под контроля, и их сейчас вплавляет друг в друга непреодолимая сила гравитации. Боль от прокушенных губ, вместо того чтобы отрезвлять, распаляла еще больше. Металлический привкус чужой крови жадно слизывался языком, смешиваясь с точно таким же вкусом собственной.       В голове не осталось абсолютно никаких мыслей, поток ощущений захлестнул сознание, полностью подчиняя себе, не оставляя ни малейшего шанса. Нехватка кислорода тупой болью начинала сдавливать легкие и пускать мерцающие всполохи под веками, но остановиться казалось чем-то невозможным. Природа этих ощущений оказалась сравнима с природой лесного пожара – разгоревшись и вдохнув свободы, пламя начинало стремительно набирать силу и, разрастаясь, требовало все больше и больше.       Дазай с новой силой ощутил потребность подобраться еще ближе, провалиться в самый эпицентр бушующего урагана. Одной рукой обхватив основание чуиной шеи у затылка, тем самым лишая любой возможности отстраниться, второй – перехватывает ладонь, все продолжающую сжимать бутылку виски. Бутылка летит в сторону, с глухим звуком приземляясь на песок. В этот самый момент он делает шаг, продвигая ногу дальше чуиных стоп, и наклоняется сильнее вперед, чем заставляет Чую оступиться и потерять равновесие. Оба валятся на песок. Чуя не замечает удара спиной о землю. Дазай не замечает удара о чужую острую коленку. Никто из них не замечает того, как ладонь Дазая в последний момент прикрывает рыжий затылок от столкновения с землей.       Ветер разрывает в клочья неподвижный ночной воздух, приводя в совершенный беспорядок и без того растрепанные волосы и смятую одежду. Штормовые волны, шипя бурлящей пеной, обрушиваются на берег, заливая потоками брызг двоих на линии прибоя. Вымокшая ткань одежды, липнущая к телу и сырой песок, врезающийся в кожу, только обостряют ощущения.       К оттенкам крови во вкусе поцелуя добавилась морская соль. Хотелось кусать, хотелось заползти друг другу под кожу, чтобы сорвав все покровы обнажить неделимую суть, чтобы почувствовать все еще сильнее.       Дазай проводит рукой вдоль ребер Чуи и запускает ладонь под насквозь мокрую футболку, облепившую тело, почувствовав, как под пальцами дрогнули и напряглись крепкие мышцы живота. Чуя судорожно втянул носом воздух и крепче сжал ладонь в волосах Дазая.       Почувствовав, как сбивается чуино дыхание по мере того, как ловкие пальцы изучают его тело, Дазай ощутил, как внизу живота в горячий узел сворачивается напряжение, заставляя закипать кровь в жилах. Он делает полу-осознанное движение бедрами и упирается прямиком Чуе в пах. Секундную вспышку осознания положения моментально затмевает оглушающее осознание того, что он чувствует ответную реакцию. Ухмыльнувшись в чужие губы, Дазай медленно повторяет движение, прижавшись сильнее. От хриплого выдоха Чуи темнеет в глазах. Повторяя тягучие толчки бедрами раз за разом, Осаму скользит ладонью под футболкой к низу живота и медленно проводит большим пальцем вдоль пояса штанов, подцепив край. Замерев на мгновение, он отстранился и, разорвав поцелуй, взглянул на Чую. Дазай буквально почувствовал, как Чуя замер, задержав дыхание, и как на собственных губах расцветает хищная улыбка. Не отрывая взгляда от глаз напротив, завороженно наблюдая за бурей в разрастающейся бездне зрачков, он соскальзывает по гладкой коже пальцем под ткань штанов. Рвано вдохнув и рыкнув что-то сквозь зубы, Чуя одной рукой хватается за галстук и, притягивая Дазая к себе, кусает его за нижнюю губу, второй рукой вырывая полы дазаевой рубашки из-под пояса брюк.       Тело горит от прикосновений. Звякнула пряжка расстегиваемого ремня. Влажная одежда с трудом поддается сведенным от возбуждения пальцам. Опустив взгляд на их бедра, Дазай обхватывает ладонью их обоих, заставляя захлебнуться воздухом. Тела прошивает возбужденной дрожью. Остро. Кожа к коже. Поцелуи становятся рваными, неловкими, судорожными. Двое хватают губами сбившееся дыхание друг друга. Копна рыжих волос разметалась по мокрому песку, а на лицо летят капли с мокрых вьющихся прядей чужой темной челки. Зубы прихватывают шею. Соленую от пота и морской воды горячую кожу хочется пробовать снова и снова. По нервным окончаниям хлещет ощущение трения промокших насквозь бинтов на запястье обхватывающей обнаженную горячую плоть ладони. Внутри сознания неистовствует шторм. Отсутствие границ между ними ощущается таким естественным, таким правильным, вызывая ощущение, будто открылась какая-то очевидная истина, по страшной глупости не замеченная раньше.       Изнутри начинает разливаться обжигающая волна нарастающего экстаза. Ослепительная вспышка удовольствия выбрасывает на несколько мгновений из сознания, рассеиваясь по всему телу сладкой судорогой, заставляющей пальцы босых стоп поджиматься, зарываясь в песок. Из последних сил жадно кусают губы, изливаясь друг за другом. Хриплые стоны тонут в грохоте волн. Выплеснувшееся удовольствие расползается белесыми каплями, смешиваясь с брызгами морской пены на мокрой коже. В сознании остается лишь чужое рваное дыхание, которое растворяется в шуме ураганного ветра. Двоих на берегу залива накрывает ночной бурей, однако для них это не имеет никакого значения, пока они находятся внутри их собственного шторма. Никто из них не имеет не малейшего понятия, что будет дальше. Никто из них не собирается сейчас думать об этом. Да и имеют ли вообще смысл слова и понятия, если они могут просто чувствовать друг друга, как это было всегда? Им достаточно того, что больше не душно.