Lupin

      

      Нарезанные дольки одного лайма выдавливаются в стакан и укладываются на дно. Затем в стакан засыпается 2-4 чайные ложки тростникового сахара (можно заменить на 15 мл сахарного сиропа). Сверху укладываются листья мяты и разминаются ложкой до выделения сильного аромата.       Бокал заполняется дробленым льдом. Наливается 50 мл белого рома, после чего до верха заливается тоник (можно заменить содовой или спрайтом). Аккуратно перемешивается коктейльной ложкой.       Украшается веточкой мяты и долькой лайма. На ваш вкус.

По самой распространенной версии название мохито (mojito) является производным от испанского мохадито (mojadito - уменьшительное от mojado), что буквально переводится как влажный, слегка мокрый.

       - Чуя-кун, скажи мне, когда ты последний раз спал?       Звук голоса заставил рыжеволосого юношу вздрогнуть и вскинуться, подняв голову от разложенных на столе документов. Он даже не слышал как открылась дверь.       На пороге кабинета стоял Огай Мори и не отводил от него внимательного взгляда. В щель меж неплотно задернутых штор заливались лучи утреннего солнца и текли полосой света через весь кабинет, выхватывая ярким пятном кашемировый шарф цвета венозной крови. Теплый свет и бордовые рефлексы от шарфа оседали на радужке, придавая глазам мужчины практически фиолетовый оттенок. Только самые приближенные к главе Портовой Мафии люди разглядели бы глубоко сокрытое за отстраненно-заинтересованным взглядом беспокойство. А беспокоится было о чем. Слегка рассеянный взгляд и покрасневшие белки глаз, заторможенная реакция и залегшие под глазами тени говорили сами за себя.       Не смотря на то, что они оба всегда соблюдали эту границу “начальник-подчиненный”, ни для кого не было секретом, что для босса Чуя не был просто исполнителем и, фактически, правой рукой. Мори всегда умел ценить свои рабочие кадры, однако, при всей своей рациональности и прагматичности, как-то по особому проникся к этому мальчишке из трущоб. И именно поэтому он сейчас старательно анализировал складывающуюся перед ним картину, намереваясь выяснить степень серьезности ситуации.       Молодой человек несколько секунд переваривал внезапный вопрос и только собрался с ответом, набрав воздуха в легкие, как Мори перебил его:       - И под этим вопросом я имел в виду нормально спал, а не потерял сознание на несколько часов, скукожившись на этой жалкой пародии на диван. - Мужчина указал глазами на явно знававшую лучшие времена и изрядно потрепанную жизнью софу у стены, на которой был небрежно брошен черный плащ, которым, судя по всему, укрывались, используя вместо одеяла, и вновь обратил пристальный взгляд на подчиненного.       Они никогда не обсуждали причины, почему среди новой и дорогой обстановки личного кабинета Накахары затесался этот весьма пожилой и весьма дешевый артефакт от мира мебели, который не только не соответствовал статусу хозяина кабинета, но и в принципе откровенно не вписывался в интерьер.       Эта тахта застала еще предыдущего главу Мафии, и будь его воля, Мори бы давно от нее избавился - как он и поступил со всей старой обстановкой главного офиса, переделав все на свой вкус. Таким образом он убивал сразу двух зайцев: подчеркнул смену власти и подарил наконец долгожданный покой своему эстетическому вкусу, который корчился в муках от дизайнерских предпочтений предыдущего владельца здания. Вот только эта тахта каким-то чудом умудрилась затеряться в бесчисленных помещениях огромного небоскреба, где позднее была обнаружена Дазаем, который из всей дорогой, качественной и удобной новой мебели облюбовал для себя именно это чудовище, и буквально сросся с ним душой и телом. Препятствовать этому единению Мори благоразумно не стал, так как наличие этой убогой лежанки оказалось самым простым и надежным способом заставить Дазая хотя бы иногда появляться в стенах офиса, а заодно снижало риск его праздного шатания в поисках того, что сможет развеять его смертную скуку, которое обычно не заканчивались ничем хорошим. Для всех, кроме него самого разумеется.       После ухода Дазая из Мафии, осиротевшая тахта как-то незаметно исчезла из поля зрения Мори, пока в один прекрасный день, не обнаружилась на этом самом месте, в кабинете у Чуи. Мори не удивился. И не стал ни о чем спрашивать. Он просто сделал вид, что вообще ничего не заметил. Однако с того момента свои попытки избавиться от неугодной мебели прекратил.       Глубоко вздохнув, Накахара провел ладонью в перчатке по лицу и откинулся на спинку кресла, сдаваясь перед проницательностью начальства.       Отговорка не сработала еще до того, как была озвучена, а отвечать на вопрос все равно не хотелось. Впрочем как и продолжать этот разговор. Поэтому Чуя предпринял еще одну попытку доказать, что все в порядке, в глубине души отчетливо понимая, что в первую очередь он пытается доказать это самому себе:       - Но вы же сами все еще тут, Мори-сан. Вы тоже всю ночь работали. К тому же, после последней операции обстановка еще не стабилизировалась, и я решил, что будет лучше, если я буду поблизости, на случай непредвиденной ситуации.       - Да, я действительно всю ночь провел здесь, и именно поэтому я прямо сейчас направляюсь домой. И я очень ценю твою преданность, Чуя-кун, ты знаешь, однако хочу тебе напомнить, что как раз таки "на случай непредвиденной ситуации" у меня есть целая служба безопасности, которой, смею надеяться, я плачу деньги не просто так, поэтому ты не обязан сверхурочно нянчиться со мной. Мне нужны здоровые и полные сил сотрудники, поэтому я тебе настоятельно рекомендую последовать моему примеру и отправиться к себе.       - Хорошо, как скажете, босс. Я только закончу тут с бумагами и сразу уйду. Сами знаете сколько нужно оформлять сразу после нескольких крупных сделок, одна из которых еще и прошла с осложнениями.       Пока Чуя это произносил, он машинально перебирал документы на столе, собрав их по двум стопкам, одну из которых он не глядя отложил в сторону - на самый край стола - так, будто она предназначалась для кого-то другого.       Этот жест не укрылся от цепкого внимания Мори. Проследив за тем, куда внезапно перенаправился взгляд босса, Чуя осекся. Он быстро подтянул к себе отложенную стопку и, приняв самый невозмутимый вид, на который был сейчас способен, начал с особой тщательностью заново перебирать бумаги так, будто бы это имело жизненную необходимость. Мысленно же, он проклинал себя на чем свет стоит.       Вздохнув, Мори, глядя Чуе прямо в глаза, произнес:       - Я еще не выжил из ума, и прекрасно помню, что еще год назад снял с тебя часть бумажной волокиты. В конце концов, там нет ничего, с чем бы не могли справиться твои подчиненные, и уж точно там не может быть ни единой бумаги, которая не в состоянии подождать до завтра. Так что сегодня у тебя выходной. Начиная с этой самой минуты. - Мори уже сделал шаг обратно в коридор, как вдруг обернулся, и сверкнув глазами, добавил:       - Это приказ.       Сказано это было спокойным, тихим голосом с обманчиво легкой интонацией бархатного тембра. О, Чуя прекрасно знал этот тон. Это означало, что босс настроен крайне решительно и не приемлет даже намека на отказ или промедление.       Убедившись, что его слова приняты к сведению, Мори легко кивнул в ответ на прощанье, после чего быстро и почти бесшумно покинул кабинет.       Все еще глядя в уже опустевший дверной проем Чуя продолжал бездумно перетасовывать кипу документации. Пальцы до хруста сжали печатные листы. Очнувшись, он остановился и уставился на треклятые бумаги в своих руках. Не будь он настолько измотан, он возможно даже не поленился бы разорвать всю эту чертову макулатуру. Или расколотил бы что-нибудь, первое попавшееся под руку, об стену. Без разницы. Однако сил хватило лишь на то, чтобы устало прикрыть глаза и глубоко дышать, раз за разом с силой прогоняя воздух через легкие, в надежде, что станет легче.       Чуя понимал, что Мори знает, что только что произошло, и от этого еще сильнее погружался в бессильное раздражение.       Такое с ним уже случалось однажды. Все началось после того, как Осаму Дазай ушел из Мафии. Сначала Чуя не мог до конца в это поверить и был убежден, что Дазай перебесится и вернется. Затем лавиной навалились все последующие за отрицанием стадии. Во всем меняющимся спектре ощущений выделялись постоянством лишь невозможность нормально дышать и ноющее чувство, блуждающее между ребрами. И вот, когда казалось, что Чуя наконец привык и смирился, тогда-то и началось это. Появился “фантом”. Именно так про себя Накахара называл то, что с ним происходило. Эффект действительно был идентичен тому, который испытывают на себе люди после ампутации конечности - конечности уже нет, а боль и иллюзия присутствия остались.       Сначала, Чуя даже не понял, что что-то не так, но по растерянным взглядам подчиненных, сочувствующим взглядам Хироцу и Коё и выразительному взгляду Мори, заподозрил, что творится что-то неладное. С ужасом он осознал, что ведет себя так, будто Дазай все еще находится рядом. Случалось, что в разговоре с кем-то он намеренно отпускал какую-нибудь колкость, рассчитанную на то, чтобы поддеть Дазая, и только по наступавшему следом неловкому молчанию понимал, что опять облажался. Он ловил себя на том, что ждал Дазая, прежде чем войти в кабинет Мори. Заказывая любимый салат в забегаловке неподалеку, он специально оставлял нетронутыми кусочки тофу, которые Дазай раньше постоянно таскал из его тарелки, чем неимоверно бесил Чую. Вернее, Чуя предпочитал считать, что его это бесит. Он продолжал садиться в баре, оставляя свободное место рядом, будто кто-то вот-вот должен появиться. Даже в собственном новом кабинете он периодически ловил себя на том, что оставляет свободное место на вешалке для еще одного пальто, держит на столе две ручки и постоянно прикрывает шторы в первой половине дня, потому что раньше так постоянно делал Дазай, так как яркий солнечный свет с утра "мешал ему сосредоточиться", как это называл сам Дазай, что по факту представляло собой "мешает мне спокойно дрыхнуть в рабочее время". Пройдя стадию яростного сопротивления безумию, Чуя вынужден был признать, что чем сильнее он злится и отрицает проблему, тем чаще возникают эти "фантомные" приступы. Пришлось взять себя в руки и со скрипом признаться самому себе, что уход Дазая не прошел бесследно. В тот же день та самая жуткая софа перекочевала к нему в кабинет.       И вот теперь, свидетелем именно такого приступа, буквально несколько минут назад, стал Мори. Чуя машинально разделил бумажную волокиту на две стопки, как всегда делал это раньше - когда босс, в попытках хоть как-то дисциплинировать талантливых, но бесшабашных подростков, заваливал их с Дазаем бумажной работой. Тогда Чуя быстро усвоил, что если не разделить работу на двоих самостоятельно, то Дазай, в лучшем случае, точно не поделит ее поровну, а скорее всего, вообще увильнет от задания. Давно забытый жест вышел так легко и естественно, будто тело не знало сомнений. В отличие от самого Чуи. И сейчас дело было даже не в том, что Чуя ужасно ненавидел, когда подобное происходило с ним при свидетелях, а в том, что все это осталось в прошлом, и вот уже больше года не случалось ни единого инцидента. Даже намека не было. До этой недели. И если все эти дни ему еще каким-то чудом удалось оставить свой рецидив незамеченным для окружающих, то сегодня он умудрился с этой херней попасться на глаза самому Мори. Теперь он будет еще как минимум месяц при каждой встрече подозрительно сканировать своим острым взглядом, видимо прикидывая не пора ли расчехлять свой список знакомых мозгоправов.       Тишина раннего утра и полумрак рабочего кабинета ненавязчиво обволакивали собой со всех сторон, помогая прийти в себя. Сделав очередной глубокий вдох, Накахара открыл глаза и отложил многострадальные бумаги в сторону.       Рассеянно похлопав себя по карманам брюк, но не найдя желаемого, огляделся и поднялся, чтобы подобрать плащ. Остановившись у кушетки, он потянулся, чтобы ухватиться за воротник, однако замер на полпути. Рука сама потянулась к подлокотнику. Пальцы аккуратно обводили затертую и местами потрескавшуюся обивку из искусственной кожи. Рассохшееся дерево ощущалось сколами лакового покрытия даже через ткань перчаток. Подлокотник с другого края софы отчетливо просел по середине от того, что в свое время был безжалостно продавлен перекинутыми через него длинными ногами в черных классических брюках. Скрещенные лодыжки приковывали внимание к крупным узким стопам в черных лакированных оксфордах. Рука, с подвернутой манжетой белой рубашки, демонстрирующей затянутое в бинты запястье, расслаблено свешивалась вниз, касаясь пола кончиками бледных пальцев. Голова с копной непослушных каштановых волос устроилась на самом краю второго подлокотника, заставляя выгнуться красивую бледную шею, выставляя на показ острый кадык и края бинтов, уходящих под воротник рубашки. С такого ракурса особенно заметны движения мышц горла, а расстегнутый на две верхние пуговицы ворот и приспущенный галстук позволяют разглядеть плавные линии ключиц . Вихрастая макушка внезапно отклоняется еще сильнее назад, практически свешиваясь, являя пробирающий насквозь внимательный взгляд карих глаз и шальную ухмылку. Даже в таком, “перевернутом” виде это было сравнимо с ударом под дых.       Накахара прикрывает глаза, отгоняя воспоминания, и подхватывает плащ. Запуская ладонь в карман, наконец обнаруживает пачку сигарет. Пальцы машинально откидывают крышку и цепляют сигарету, но затем замирают, так и не завершив движение. Чуя оглядывает кабинет и, еще раз мазнув взглядом по софе, решает, что ему действительно нужно домой. Толкнув сигарету обратно к остальным, стискивает пальцами упаковку, хрустя целлофановой оберткой, и решительно выходит из кабинета.       На улице стало ощутимо темнее, чем каких-то полчаса назад. Небо стремительно заволакивало тучами. Грозовой массив густой серой мглой навалился на город, один за одним затягивая верхние этажи небоскребов непроглядной дымкой. Замерший нагретый воздух обхватывал со всех сторон, наваливаясь на легкие тяжелой влагой.       Выйдя из здания, Чуя останавливается под навесом крыльца и оглядывается. Вот-вот ливанет. Вздохнув, пальцами одной руки откидывает крышку пачки и подталкивает сигарету наружу. Вытягивает ее, ухватив губами за фильтр. Несколько крупных капель разбивается о прогретый асфальт.       Огонь жадно перекидывается на сухой табак в тонкой бумаге. Долгожданная затяжка успокаивает, хоть и дается с трудом из-за спертого предгрозового воздуха. Перед глазами всплывает образ стопки документов на краю стола, мгновенно перебивая новообретенное чувство облегчения. Хруст сминаемой бумаги заставляет взглянуть на ладонь, стиснувшую сигаретную пачку, превращая ее в бесполезный мусор. Чуя обреченно вздыхает. Он был уверен, что такое с ним больше не повторится.       Где-то наверху утробно пророкотало, и небеса разверзлись шумными потоками воды. Делая последнюю затяжку, Чуя задумчиво глянул вверх, а затем, щелчком отправив окурок в ближайшую урну, шагнул в пелену дождя.       Тогда - почти два года назад - “фантомное” наваждение закончилось так же внезапно, как и началось. С возвращением Дазая. Оно исчезло ровно в тот самый момент, когда Дазай, эффектно преподнеся себя в качестве страждущего пленника в карательных подвалах Портовой Мафии, ворвался в жизнь Чуи, который только-только заново обрел почву под ногами.       Дазай всегда получает то, что ему нужно. И на этот раз, спустя столько лет, ему понадобился Чуя. Для работы, разумеется. И по-хорошему, его следовало бы послать куда подальше, пусть сам разбирается со своими проблемами, но Чуя не смог. Он заранее знал, что не сможет. Поэтому рассчитывал разделаться с этим как можно скорее, и тогда Дазай сам уйдет, его даже посылать не придется.       Однако, Дазай превзошел все ожидания. Как всегда. Пора бы Чуе уже перестать удивляться, что даже прекрасно зная Дазая, он не может предугадать всех его мотивов. Хотя, конечно, стоит отметить, что больше всего удивил тогда даже не Дазай, а Чуя сам себя - когда умудрился простить этого придурка. Хотя не собирался. И был уверен, что не сможет. Но вопреки всему - и голосу разума, и собственной гордости, - теплый долгий искрящийся взгляд, почти ласковая ухмылка и одно простое, якобы в шутку брошенное, "я соскучился" заставили Чую почувствовать как где-то глубоко внутри стремительно распадается огромный тяжелый узел обиды и злости, который на протяжении нескольких лет спазмом сжимал все внутренности, не давая спокойно дышать, и как его с головой затапливает чувство немыслимого облегчения. Своего рода “контрольным выстрелом” для Чуи стала мысль, которая после их встречи накрепко засела где-то на задворках сознания. Дазай ведь при желании мог найти Чую как угодно, как угодно связаться с ним напрямую, ведь, в отличие от него, Чуя никуда не уходил и ни от кого не прятался. И все же, он намеренно сдался в плен Мафии, только для того, чтобы поговорить с ним. Будто бы извинялся. Накахара тогда старался гнать эти мысли как можно дальше, вместе с чертовым Дазаем, которому он и без того позволил проникнуть гораздо глубже, чем собирался. Ведь как только Чуя выполнит свою работу, он снова станет ненужен. Дазай снова уйдет. Это было логичным и очевидным, и к этому стоило готовиться заранее, вместо того чтобы поощрять и питать ложными надеждами собственные больные иллюзии.       Вот только, как оказалось, Дазай и не думал никуда уходить. После всей заварушки, он не просто не исчез из виду не попрощавшись, он с пугающей регулярностью стал возникать в повседневной жизни Чуи все чаще и чаще. Вначале он еще пытался сделать вид, что их встречи случайны, или придумывал для них какие-то незначительные предлоги, однако ему очевидно быстро наскучило прикрываться откровенно притянутыми за уши поводами, и он просто упорно возникал среди ежедневной рутины Накахары, из раза в раз выбивая из колеи своей варварской непосредственностью, бессовестной ухмылкой и обезоруживающим заявлением о том, что соскучился. И как бы Чуя ни старался, проявляя чудеса стойкости и непреклонности, достойные лучших послушников буддистского монастыря и бетонных заграждений, он в итоге сам не заметил как капитулировал и впустил Дазая в свою жизнь. Во второй раз.       И если Чуя был готов остановиться на этом весьма своеобразном подобии дружбы, старательно запихивая свои чувства к бывшему напарнику как можно глубже, рассчитывая унести их с собой в могилу, то у Дазая явно были куда более далеко идущие планы. Накахара хоть и ощущал очевидное притяжение между ними, но настолько опасался ошибиться, что первый шаг снова взял на себя Дазай.       Их отношения развивались постепенно. Чуя не спешил доверяться полностью, а Дазай не давил на него, давая время привыкнуть.       Поворотным моментом для их взаимоотношений стала история с возвращением Шибусавы, Достоевским и гребаными яблочными метафорами. Вернее, ее кульминация, которая чуть не стоила им всем жизни и обошлась ценой целого района города, разрушенного до основания. Это была далеко не первая ситуация, когда им обоим, (а также многим другим), грозила смертельная опасность, однако на этот раз все было по-другому. Дазай не просто рисковал собой, как обычно выступая в роли троянского коня - змеем подбираясь к противнику и усыпляя его бдительность, таким образом отвлекая собой внимание врага от настоящего положения вещей - он осознанно подверг себя опасности, прекрасно понимая, что в этот раз может не успеть выкрутиться. Чуя же, в свою очередь, стоя на борту самолета и глядя на расстилающийся под ногами город, погребенный под клубами зеленоватого тумана, прекрасно понимал, что собирается работать без страховки, и что обратного пути у него уже не будет - ведь если Дазай мертв, то использовать Смутную Печаль будет равносильно самоубийству. И он не задумываясь сделал шаг в пустоту, потому что для него не существовало другого выбора. Либо он сумеет вытащить Дазая хоть из самой преисподни, либо он просто сотрет с лица земли всех причастных к этому ценой своей жизни.       Позднее, сидя на развалинах квартала и ожидая окончательной развязки, которую взяло на себя младшее поколение, они наблюдали за первыми рассветными всполохами и блаженно молчали. Было достаточно просто слушать дыхание друг друга и ощущать тепло живого тела рядом. Спустя еще несколько часов, когда Дазай вышел из душа в квартире Накахары и прошел в кухню, ведомый запахом свежесваренного кофе, стоящий у окна Чуя, мазнув по нему долгим взглядом, отвернулся и нарочито небрежно озвучил предложение остаться. Насовсем. Разумеется, только если сам Дазай этого захочет. Получилось как-то сумбурно и очень косноязычно, поэтому Чуя поспешил скрыть жгучее смущение за очередным глотком кофе и принялся с особым усердием разглядывать вид за окном. За несколько секунд молчания Чуя тогда успел пару десятков раз проклясть себя последними словами и уже начал судорожно придумывать, как замять ситуацию, ведь каким же нужно быть идиотом, чтобы подумать, что Дазаю это нужно. Но придумать он так ничего и не успел, потому что акт острой рефлексии был прерван тихим, почти ласковым смешком где-то совсем близко к затылку, а потом ухо опалило горячим дыханием единственное: “Хорошо”, пуская волны мурашек вдоль шеи, и теплые руки обхватили сзади, ненавязчиво, но уверенно прижимая к все еще влажному после душа телу. И стало действительно хорошо.       И вот сейчас, Чуя тащился несколько кварталов до своего дома пешком под проливным дождем в надежде, что это смоет с него остатки бесполезной рефлексии и злился на самого себя. Злился потому что чувствовал себя до отвратительного жалким и позволил себе расклеиться на ровном месте из-за сущей ерунды.       Прошло всего несколько месяцев с того момента, как Дазай обосновался в квартире у Накахары на постоянной основе, по прошествии которых Чуя с откровенным ужасом осознал две вещи: во-первых, вести совместный быт с Дазаем оказалось гораздо легче, чем это рисовалось в предположениях, (из которых даже самые оптимистичные выглядели как совершенная катастрофа), а во-вторых, он слишком легко к этому привык. Совместная жизнь с Дазаем оказалась чем-то настолько естественным и правильным, что это действительно пугало. Дазай мог сколько угодно выводить из себя своими бытовыми привычками и проклятым языком, но в итоге Чуя настолько быстро адаптировался к таким существенным изменениям своего жизненного уклада, что теперь, когда Дазай - впервые, с тех пор как они начали жить вместе - уехал из города по какому-то делу, которым сейчас занимается агентство, это неожиданно стало проблемой. Настолько ощутимой проблемой, что еще за первые несколько дней отсутствия персонального раздражителя в квартире, Чуя из состояния легкого дискомфорта практически без промежуточных остановок долетел до стадии нервного истощения и был готов признать, что окончательно поехал крышей.       Было невыносимо трудно принять то, что обычная недельная командировка Дазая смогла настолько выбить его из колеи. Вернуться тот должен был как раз сегодня рано утром. У Чуи не было никаких оснований волноваться по этому поводу, и он прекрасно понимал это, однако теория, как всегда, разошлась с практикой, и на деле, день за днем на протяжении недели, глотку сдавливало отвратительное нарастающее чувство беспокойства. Самое глупое во всей ситуации было то, что Чуя так не нервничал даже во время разборок с Шибусавой и Достоевским. Тогда он не ощущал страха просто потому что бояться было некогда. Он не ощущал страха, потому что все зависело от его действий. Теперь же было страшно. Страшно, что Дазай просто не вернется. И даже не потому что с ним что-то случилось, а просто потому что не захочет. Просто потому что ему это больше не нужно. И никогда не было нужно. Неожиданно, сквозь разрастающееся болото тревожности, на поверхность всплыла очень простая и очевидная мысль, навязчивой ржавчиной поражая все уголки сознания. На самом деле это все нужно было только ему одному. И уход Дазая был закономерным исходом всей этой истории. Это было лишь вопросом времени. Чуя хотел бы посмеяться над абсурдностью ситуации, в которую он сам загнал себя как последний идиот, вот только сил на это не было абсолютно никаких.       Сделав глубокий вдох, Накахара запрокидывает голову, продолжая шагать не глядя под ноги. Подставляет лицо крупным каплям, прикрыв глаза и выдыхает через рот, чувствуя сладковатый привкус дождевой воды. Несмотря на ледяные потоки, льющиеся ему за шиворот, и откровенно не жаркую погоду, ладони в перчатках предательски вспотели.       Свернув к дому и с каждым шагом приближаясь к своему подъезду, Чуя ощущает малодушную радость от того, что окна его квартиры выходят на другую сторону. Это избавляет от вероятной возможности увидеть, что окна все такие же темные, какими он их оставил, в последний раз покидая квартиру.       На свой этаж взлетает по лестнице на одном дыхании, игнорируя наличие лифта. Уже у самой двери внезапно сбивается дыхание, и Чуя знает, что дело вовсе не в количестве преодоленных им пролетов. Он медленно вставляет ключ в замочную скважину и замирает. Холодные капли стекают с мокрых волос на лицо. Вымокший насквозь плащ пропитал влагой одежду до последнего слоя, что в купе с недосыпом и нервным напряжением вызывало волны озноба по телу. Но холоднее всего ощущался разливающийся внутри страх, пронизывающий собой внутренности и подкатывающий к глотке тошнотворным комком. Моргнув, Чуя силой заставляет непослушные пальцы сжать крепче ключ и ввернуться им в нутро замка на два оборота. После последнего щелчка наблюдает, будто в замедленной съемке, как пальцы обхватывают дверную ручку, оставляя разводы дождевой влаги на полированном металле. Резко вдохнув, Накахара распахивает дверь и переступает порог.       Квартира встречает тихим полумраком коридора. Чуя практически сразу разворачивается лицом к двери, чтобы закрыть замок изнутри, боясь всматриваться в обстановку квартиры. Вот только краем глаза он успевает выцепить длинный бежевый плащ на вешалке в коридоре. Он не глядя ощущает присутствие Дазая, и от этого знания пульс начинает предательски частить.       В это настолько сильно хочется верить, что и плащ, и ощущение присутствия Накахара, скрепя сердце, пытается списать на то, что это он уже сам себе выдумал в бреду недосыпа и отчаянной попытке не сойти с ума от страха. От страха оказаться завершенной историей для человека, который для него самого всегда был бесконечным повествованием. И когда в глазах уже темнеет от напряжения, а в измотанном сознании не остается больше ничего, кроме грохота от ударов собственного сердца, все его сомнения в миг разбиваются, когда в темноте коридора со спины его обхватывают сильные теплые руки и крепко сжимают в объятиях.       Чуя делает судорожный вдох. Знакомый запах обволакивает и заполняет легкие до отказа, заменяя собой кислород. Он чувствует тепло тела Дазая, который прижимается к нему сзади и, стащив с него мокрую шляпу, утыкется носом ему в макушку и проговаривает:       - Ну, наконец-то. Я уж было думал, что ты решил поселиться на работе, стоило только ненадолго оставить тебя без присмотра. Неужели ночка выдалась настолько паршивой?       Дазай мягко ухмыляется прямо в затылок Накахаре, и Чуя чувствует, что готов рассыпаться на части. Нервное напряжение, копившееся на протяжении недели стремительно покидает тело, оставляя после себя глухую усталость. Внезапно нахлынувшее чувство облегчения, опустошает сознание, и Чуя с трудом улавливает смысл сказанного. Слова уже не имеют значения, потому что Дазай здесь.       Чую разворачивают к себе, придерживая за плечи. Тело практически не слушается, моментально доверив управление знакомым крепким ладоням. Даже в царящем полумраке прихожей Чуя без труда угадывает знакомые черты. Копна каштановых волос, слегка вьющихся на концах непослушных прядей, излом подвижных темных бровей, довольный прищур карих глаз в обрамлении длинных темных ресниц и извечная ухмылка изящных тонких губ. Взгляд сам собой скользил по лицу, будто проверяя на месте ли каждая деталь, вместе с тем желая видеть все и сразу. Чуя смотрел в лицо напротив, отстраненно понимая, что не может оторваться.       Видимо он настолько увлекся, рассеянно уставившись на Дазая, что не сразу заметил, как тот перестал сыто улыбаться и теперь смотрел на него внимательно и серьезно. Пока Чуя продолжал завороженно пялиться, запоздало думая о том, что вероятно выглядит он сейчас не просто весьма херово, но и наверняка глупо - ведь, переступив порог, он до сих пор не сказал ни слова - его лицо обхватили теплые ладони. Слова снова застряли где-то на полпути, а все чувства сконцентрировались на ощущении пальцев на коже. Чуя с трудом сдерживался, чтобы не начать открыто подставляться под чуткие пальцы, которые тем временем, развернули его лицо, подставляя под неяркий свет, заползающий в коридор от окна на кухне, и аккуратно ощупывая.       - Мне конечно очень интересно послушать почему ты выглядишь так, будто ты несколько суток в одиночку разгружал товар в порту или, что еще страшнее, всю неделю реализовывал все капризы Элис-чан, но так дело не пойдет. Сначала душ.       Дазай, до этого внимательно разглядывавший чуино лицо, одним уверенным движением разворачивает того в сторону двери чуть дальше по коридору и буквально затаскивает в ванную комнату.       Чуя уже открыл рот, чтобы озвучить очень тупой, но очень искренний вопрос о том, зачем ему собственно душ, если он и так мокрый, но, будто предвидя, Дазай спокойно констатирует:       - Возражения не принимаются.       И Чуя понимает, что возражать-то на самом деле вовсе и не хочется. Спустя пару секунд он обнаруживает себя уже стоящим посреди ванной и Дазая перед собой, который очень сосредоточенно ловкими движениями расстегивает и стаскивает с него жилет, не глядя бросая его в сторону - туда где уже валяется мокрой тряпкой его любимый, насквозь вымокший плащ. И Чуе абсолютно наплевать на это. Он завороженно наблюдает за тем как ловкие пальцы, расправившись с застежками портупеи, принимаются за пуговицы его рубашки. Дазай так близко, и он так сосредоточен на дурацких пуговицах, что собственное бездействие становится физически невыносимым. Ошалелый мозг не знает за что хвататься, и поэтому все, на что сейчас способен Чуя - это поймать чужие ладони и, крепко обхватив их, произнести севшим голосом:       - Дазай..       Так глупо и так правильно, что даже растеряв все слова, внутри всегда остается одно последнее - то, которое имя. Это единственное слово, которому можно довериться, это единственное слово, которое имеет смысл тогда, когда его теряют все остальные. Чтобы быть понятым достаточно лишь произнести его слово и, глядя в глаза, чуть крепче сжать пальцы на чужих ладонях. Дазаю этого тоже более чем достаточно.       В следующее мгновение Чую буквально опрокидывают в поцелуй, притиснув к ближайшей поверхности. Поверхностью оказывается раковина, край которой недвусмысленно угрожает сломать поясницу, но Накахара даже не замечает этого. Единственное, что он замечает, чувствует и знает сейчас это Дазай, который целует горячо, целует голодно и жадно, беспощадно лишая последней точки опоры, уводя почву из под ног и разбирая до основания. Чуя захлебывается в нем, не собираясь останавливаться ни на секунду.       У поцелуев отчетливый привкус дождевой воды, которая продолжает стекать с беспорядочно липнущих к лицу намокших прядей. Не отрываясь от Чуи, Дазай избавляет того от остатков мокрой одежды. Нестерпимо хочется еще ближе, и Чуя пытается помочь раздеться Дазаю, однако теперь - когда с него волнами сходит нервное напряжение - он начинает чувствовать, что чертовски замерз и давно не спал. Продрогшие, трясущиеся от холода, стресса и возбуждения руки с трудом справляются с одеждой Дазая, кажущейся сейчас многослойной непроходимой преградой из тряпок, разорвать которую представляется сейчас единственно правильным решением. В ответ на непроизвольную попытку задушить его воротом его же собственной рубашки Дазай усмехается прямо в поцелуй и, мягко отстранив мятущиеся руки, спешно раздевается сам.       Не прекращая целоваться они, ведомые Дазаем, вваливаются в душевую кабину, едва не обвалив полочку с гелями. Дазай не глядя включает душ, и обоих тут же обдает ледяной водой. Чуя, вздрогнув, шипит как кот, но при этом только крепче вцепляется в плечи Дазая, даже не думая сдвинуться и на сантиметр из под холодных струй. Не имея возможности высвободиться из захвата и отодвинуть и без того озябшего Чую из-под ненастроенного душа, Дазай просто разворачивается так, чтобы большая часть воды попадала на него и тянется к вентилю.       Пока Дазай пытается на скорую руку отрегулировать температуру воды, Чуя во все глаза разглядывает человека перед собой. Слегка намокшие волосы из привычного каштанового стали темно-шоколадного оттенка. Длинная красивая шея, мокрая ткань бинтов облепившая тело, мерцающие капли на светлой коже. Вода становится теплой, почти горячей. Дазай оборачивается обратно к Чуе и долго мажет по нему взглядом, который заставляет оборваться что-то глубоко внутри и кипятком разливается по всему телу.       Чую пододвигают под теплые струи и утягивают в поцелуй. Горячая вода и близость плавят тело так, что сохранять вертикальное положение помогают только удерживающие его крепкие руки. Глаза Чуи закрыты, и он упускает момент, когда Дазай протягивает руку за гелем для душа, смахивая по пути несколько соседних флаконов. Чуя слышит как щелкает крышка тюбика, и как гель выдавливается на ладонь. В следующий вдох проникает аромат мяты и лайма. Сочетание знакомое до боли. Любимый гель Дазая, которым тот пользуется сколько Чуя его помнит. Этот запах отпечатался на подкорке и навсегда слился в сознании с образом Дазая. Чуя чувствует, как горячие мокрые ладони начинают растирать прохладный гель по коже. Мятный шлейф раскрывается сильнее, медленно разливаясь в горячем влажном воздухе. Сил хватает только на то, чтобы хвататься за чужие плечи в попытках удержаться на ногах и беспорядочно тыкаться поцелуями везде, где получается дотянуться. И без того сильное возбуждение становится все более острым, тягуче сворачиваясь горячей пружиной внизу живота и отдаваясь щекочущей ломотой в мышцах.       Чуя не чувствует, как влетает спиной в холодный кафель стены, он чувствует лишь накрывшее его и буквально распластавшее под собой горячее тело, как умопомрачительные длинные пальцы накрывают его в точке наивысшего напряжения и как бинтованное запястье проезжается по чувствительному месту. Ощущения хлещут электрическими разрядами по нервным окончаниям, а вышедшая из под контроля чувствительность вышибает из сознания. Дальнейшее Чуя потом помнил исключительно урывками. Густые клубы влажного пара, струи горячей воды застилающие глаза, дыхательные пути и спускающиеся по губам во время поцелуев. Капли воды на длинных темных ресницах, обжигающий карим взгляд и запах разгоряченной кожи вперемешку с ароматом цитруса. Губы, язык и ладони повсюду. Хрипы смешивающегося дыхания и перекатывающиеся мышцы спины под пальцами. Тянущее ощущение наполненности нарастает с каждой минутой, затапливая до последней клетки. Тело начинают прошивать судороги, заставляя пальцы поджиматься в томительном спазме. Несколько точных движений ладони и перехваченный чужими губами собственный всхлип толкают за край.       Вспышка удовольствия и ощущение, как покалывающей истомой распускается горячий узел внутри, переживаются будто со стороны, потому что именно в этот самый момент Чую осеняет осознание - Дазай никуда не уходил. Невыносимое по силе облегчение накрывает лавиной с такой силой, что Чуя не сразу замечает, как прикрытые глаза наполняются влагой, и только когда пытается моргнуть, он чувствует, как с ресниц соскальзывает слеза. Он в растерянной панике вскидывает взгляд на Дазая, отчаянно надеясь, что улизнувшая из-под контроля слабость затеряется среди брызг душевой воды на лице, и сталкивается с ним глаза в глаза. Взгляд Дазая мягок и подернут дымкой удовольствия. Это позволяет Чуе расслабиться и перевести дыхание, никак не ожидая, что в следующую секунду его лицо поймают мокрые ладони, а чуткие губы аккуратно, почти невесомо, коснутся кожи щеки в том самом месте, где ощущалась предательская соленая капля, замерев на пару мгновений, а потом проследив весь ее путь до самых ресниц. Чуя ошарашенно замер, словно испуганный зверь, не смея двинуться и продолжая держаться руками за чужие плечи. Когда Дазай медленно отстраняется от его лица и вновь встречается с ним глазами, его взгляд совершенно иной. В карих глазах не осталось и капли той томной мягкости, что заволакивала их всего мгновение назад. Дазай смотрел предельно внимательно и слегка напряженно, сосредоточенно сканируя расширенными зрачками, будто пытаясь разглядеть насквозь. Отбросив привычную ленивую игривость речи Дазай тихо и серьезно произносит:       - Что.. - но внезапно замирает, проглатывая конец фразы, потому что в это мгновение его лицо озаряет понимание.       Чуя прекрасно знает это выражение лица - когда Дазай действительно все понял. Он одновременно рад, что ему не придется ничего говорить, и в то же время ему хочется провалиться сквозь землю. На деле же ему оставалось только растерянно наблюдать как в затягивающей глубине взгляда плещется какая-то очень сложная, но очень сильная эмоция, которую он не в силах разобрать.       Пораженный собственной догадкой Дазай заглядывает Чуе в глаза, чуть крепче сжав ладони, лишая возможности отвернуться:       - Ты думал, что…       Он не договаривает, потому что в этом нет смысла. Потому что по чуиному лицу и так все видно. Потому что отчаянное выражение широко распахнутых голубых глазищ бьет под дых сильнее любых слов.       Дазай судорожно вдыхает и, крепко прижав Чую к себе, негромко произносит:       - Никогда. Слышишь? Больше никогда.       Вода в душе все еще лилась, а в ушах шумел пульс, но Чуя слышал. Он все слышал. Тело забила мелкая дрожь. Он обхватывает руками в ответ и утыкается лбом в точеную ключицу. Неизвестно сколько они так стояли - и сколько простояли бы еще - однако вскоре поток воды стал заметно холоднее, и Дазай, очнувшись, дотягивается выключить душ. Первым выйдя из кабинки, он быстро выуживает с полки чистое большое махровое полотенце и набрасывает его Чуе на плечи, кутая почти с головой. Легко проводит пальцами, убирая с лица мокрую рыжую прядь, и, наклонившись, легко целует Чую куда-то в бровь, а затем, прихватив по дороге еще одно полотенце, молча выходит из ванной, вытираясь на ходу, и прикрывает за собой дверь.       Чуя несколько минут просто стоит не шевелясь и прикрыв глаза. Дазай всегда знает, что ему нужно, еще до того, как это осознает сам Чуя. И сейчас Дазай дает ему возможность прийти в себя в одиночестве. А самое главное, он ни о чем не спрашивал. Потому что он и так понял. И Чуя благодарен ему за это.       Приведя себя в порядок, повязав полотенце на бедрах и закинув ту кучу мокрого тряпья, которую теперь представляла собой его одежда, в стирку, Чуя напоследок оборачивается к зеркалу. Отражение хоть и продолжает пугать мертвенной бледностью и размером мешков под глазами, тщательно выращенными за последние дни, но все внимание приковывает к себе ответный взгляд по ту сторону - в нем больше нет того сорта обреченности, который обычно приносит с собой потеря. Этому больше нет места. Разорвав зрительный контакт с самим собой и встряхнув волосами, Чуя решительно шагает к двери.       Выйдя из ванной в коридор, Чуя инстинктивно направляет тело в сторону кухни, откуда слышен звон посуды и шипение закипающего чайника. Он останавливается в дверном проеме, ведущем на кухню, привалившись голым плечом к косяку, и наблюдает за тем как Дазай хозяйничает на кухне. Он уже успел переодеться в домашние штаны и футболку. Бросается в глаза отсутствие бинтов на коже. Без них Дазай, даже будучи одетым, выглядит кричаще обнаженным. Чуя завороженно скользит взглядом по каждому доступному взгляду участку открытой кожи. Он не в первый раз видит Дазая без бинтов, однако даже при нем Дазай крайне редко снимает их. У Чуи и раньше где-то в глубине души безумно трепетал глупый, но такой сладкий собственнический восторг от мысли, что он почти наверняка единственный, кто вообще видел Дазая без бинтов, однако сейчас в образе такого Дазая - в простой открытой одежде, с все еще влажными, а потому вьющимися чуть сильнее обычного, волосами, с непокрытой бинтами кожей, стоящего босиком на его кухне и готовящим чай - было что-то настолько искреннее, настолько интимное и доступное лишь ему одному, что у Чуи перехватило дыхание.       Залив горячую воду в заварочный чайник, Дазай оборачивается:       - Сенча. Сделаю с мятой. И никакого тебе кофе, потому что сразу после чая мы отправимся спать.       Несмотря на то, что на губах его сидела довольная ухмылка, во взгляде плескалась мягкая улыбка. Вышедшее после стихшей бури яркое солнце окрашивало его глаза в насыщенный коньячный оттенок и оседало на радужке золотистыми искрами. Чуя чувствует, как губы сами собой растягиваются в абсолютно идиотской счастливой улыбке.