Lupin

Вечерний грог (в англоязычной среде известный как Beethoven) — горячий коктейль на основе пряного рома и вишневого сока.

В стакан для смешивания коктейля засыпаются зерна граната и давятся до выделения сока, после чего туда же засыпается одна барная ложка черного листового чая, (по вкусу и желанию можно использовать пряную ароматическую добавку — ангостура биттер). Затем в стакан наливается 30 мл пряного рома и 150 мл нагретого вишневого сока. Все ингредиенты аккуратно размешиваются, после чего переливаются через ситечко в бокал для ирландского кофе. Украшается долькой зеленого яблока, малиной и ежевикой на шпажке.

      Горло разодрал очередной приступ изматывающего кашля, незамедлительно отдаваясь пульсирующей головной болью. Оставалось только зажмурившись давить дрожащими пальцами на виски и глубоко дышать ожидая, когда наконец отпустит. Попытка продавить себе височные доли внутрь черепной коробки не спасала, а глубоко дышать не давали раздраженные, нещадно саднящие дыхательные пути и заложенный нос. Сплошное разочарование и несбыточные мечты о быстрой смерти.       Осаму Дазай лежал на футоне посреди своей комнаты в общежитии агентства и отрывочно размышлял на тему, чего же ему хочется сейчас больше: отрубить только многострадальную голову (вместе с горлом) или не стоит ограничиваться головой, потому что ломило все тело без исключений. Мысль о расчленении себя несчастного медленно, сквозь муть головной боли, вытянула на свет две новые мысли. Первая была о том, что все-таки расчлененка это слишком грязно, муторно и вообще в ней мало эстетики. Вторая мысль являла собой образ дражайшей коллеги ― Акико Йосано, чей авторский подход к медицине, если уж говорить положа руку на сердце, и был самой настоящей расчлененкой. Дазая передернуло от воспоминаний, и единственная здравая за последние сутки мысль - обратиться к врачу - была погребена еще зародышем.       Несмотря на свои достаточно среднестатистические физические показатели – отнюдь не атлет-марафонец, – многолетний опыт заигрываний со смертью, классический набор вредных привычек и отвратительный режим дня Дазай болел на удивление редко. Практически никогда. Однако, как говорится, редко, но метко – если заболевал, то всегда со всеми вытекающими. И даже если не доходило до экстремальной температуры и серьезных осложнений, то все равно поганая хворь каждый раз протекала крайне неприятно.       В такие моменты основной сложностью для Дазая становилась невозможность уснуть. Он понятия не имел как это работает, однако факт есть факт – вырубить истощенный болезнью и бессонницей организм могла только запредельная доза снотворного. Однажды он даже чуть было не перестарался и не переиграл сам себя, потому что эта его единственная почти удачная попытка самоубийства была незапланированной. Очнулся он тогда уже в палате. Зато выспался.       Самым же неприятным в бессоннице было то, что Дазай не мог перестать думать. Разум буквально выходил из-под контроля. Всегда идеально выстроенные и подчиненные его воле логические цепочки рассыпались на фрагменты, которые возникали вспышками, как и когда им самим вздумается, накладываясь друг на друга и перебивая самих себя. И без того постоянно работавший мозг будто срывался с цепи и, впадая в бешенство, принимался осатанело анализировать все, что удавалось вырвать из недр подсознания. И чаще всего из этих самых недр вырывались какие-то воспоминания, классифицировавшиеся как "сентиментальные" – те есть все то, что не имело отношения к стратегиям и играм разума. Их обрывки хаотично перемежались с обрывками просчетов возможных действий организаций и поведения потенциально опасных оппонентов, напоминая стремительно всплывающие окна на завирусованном компьютере. Эта какофония оглушала, ослепляла и смертельно выматывала. Обычно безупречный и безусловно подконтрольный главный инструмент обращался против своего владельца, заставляя чувствовать как взбесившийся разум начинает пожирать сам себя.       Потерев веки Дазай поморщился. В глаза будто песок насыпали. Вздохнув и снова закашлявшись, поворачивается на бок и сильнее запахивает полы плаща. Он не раздевался с тех пор как вернулся домой, а уронил себя на футон как есть – возиться с одеждой не было ни сил, ни желания, его знобило.       "Вернулся домой". Ха. Мозг зацепился за эту фразу, раскручивая вялую нить размышлений. Дазай никогда не задумывался над "сентиментальным" понятием этого слова, используя всегда лишь "фактическое" – грамотно выбранное, относительно безопасное место, где ночуешь дольше недели. На самом деле он никогда не замечал у себя особой потребности в "ощущении дома", о которой так много говорят все остальные. Это совсем не означало, что сейчас – в момент физической уязвимости – он вдруг драматично осознал как же он "ошибался" и сейчас с головой упадет в это романтизированное болото. Нет. Ему действительно всегда было нормально без всей этой мишуры эмоций. И сейчас он в ней тоже не нуждается. Вот только мозг продолжал перегреваться, а сон все не шел. Привычные до засмотренности стены нейтрального цвета давили, потолок, глядя в который всегда можно было легко сосредоточиться, резал взгляд, а ненавязчивый и обычно приятный запах древесины от половых досок, ощутимый несмотря на насморк, казался удушающим.       Не находя себе места Дазай поворачивается на другой бок и обхватывает себя руками в попытке сдержать новый приступ озноба. Взгляд упирается в пустые бутылки из-под сакэ, рядком составленные у стены. Ощущение легкого разочарования от того, что запасы иссякли, быстро сменяется осознанием, что сейчас не хочется даже сакэ.       Приподнявшись на локтях Дазай окидывает взглядом комнату и понимает, что не в состоянии тут находиться. В мутной голове возникает шальная мысль. Вернее, эта самая мысль появилась еще двое суток назад, когда Дазая только начинало лихорадить, однако, она постоянно находилась где-то на фоне, а Дазай таскался по городу по делам агентства, поэтому ее очень удобно было задвигать куда подальше. Теперь же, коварно дождавшись максимальной уязвимости, мысль выступила на первый план. Сил сопротивляться не было. Да и поводов, честно говоря, тоже. Потому что Дазай знал, что этот вариант сработает. Всегда срабатывал.       Собрав остатки сил, большую часть из которых пришлось потратить на борьбу с опутавшей ноги сбившейся простыней, Дазай с трудом заставляет себя подняться. Замерев на мгновение от очередной вспышки головной боли, нетвердой, но решительной походкой он направляется к выходу.

***

      Чуя устало привалился спиной к стене лифта, стараясь сильно не елозить любимым плащом по антисанитарной поверхности. Хотя, он и так несколько дней к ряду таскался по самым проклятым трущобам в районе порта, лично выслеживая крысу, которая сливала информацию на сторону, так что пожалуй, стенка лифта в его достаточно элитной многоэтажке это самая чистая поверхность, с которой он соприкасался за последнее время.       Мерный гул прервался тихим сигналом, возвещавшим о прибытии на нужный этаж. Уже сделав шаг в раскрывшиеся двери, Чуя каким-то животным чутьем понимает, что он здесь не один. В угол бокового зрения попадает темный силуэт, как раз с той стороны, где находится дверь его квартиры. Способность активируется инстинктивно и еще до того, как ее владелец успевает подумать дважды, все тело окутывает красным свечением, а пальцы стискивают две пули в кармане брюк. Все это происходит за долю секунды, пока Чуя совершает резкий разворот в сторону предполагаемой опасности. Буквально за секунду до того, как атаковать, Накахара успевает осознать, две вещи: во-первых, человек у входа в его квартиру предположительно мертв и без его участия, а во-вторых, он совершенно точно знает его.       До того, как Чуя успевает по-настоящему испугаться за уже опознанное им тело, сидящее на коврике у входа в квартиру, оно подает признаки жизни, сипло вздохнув и откинув голову к стене, на которую опирается спиной, и пытается сфокусировать мутный взгляд на Накахаре.       Поняв, что только что сам себе чуть не придумал драму на ровном месте, Чуе остается лишь устало и раздраженно выдохнуть:       — Придурок, ты какого хера здесь делаешь?       Он подходит ближе и оглядывает развалившегося перед входом Дазая. Тот опирался спиной о стену около входной двери, вытянув свои непомерно длинные ноги в проход вдоль порога. Выглядел он откровенно хреново: и без того светлая кожа сейчас могла дать фору замогельной бледности Акутагавы, и на ее фоне особенно нездорово выделялся лихорадочный румянец, пятнами расцвечивающий острые скулы и щеки, на лбу под влажными спутанными прядями челки выступила испарина, а с приоткрытых бледных обветренных губ срывалось неровное хриплое дыхание.       — Я не могу уснуть. — с явным усилием произносит Дазай, когда Чуя склоняется над ним. Он поднимает затуманенный взгляд на Накахару, пытаясь сфокусироваться на его лице, но свет от лампы заставляет его болезненно сощуриться и начать растирать тыльной стороной ладони покрасневшие глаза.       Несмотря на очевидность причины такого состояния Дазая, Чуя стаскивает с руки перчатку и касается пальцами влажного лба, заставляя болезного снова поднять к нему лицо. Кожа под пальцами ощутимо теплая, но не критически горячая, значит температура не такая уж высокая. Убрав руку, Чуя старается не думать о том, как доверчиво потянулась за ускользающим прикосновением патлатая голова.       Тяжело вздохнув – на самом деле больше для проформы, в тайной надежде скрыть, что сдался даже не сопротивляясь – Чуя лезет в карман за ключами и пихает бывшего напарника носком ботинка в бедро:       — Давай, поднимай свои кости.       Дазай завозился на коврике, пытаясь подняться. Чуя уже успел открыть дверь и, устав наблюдать за борьбой бренного тела с земным притяжением, подхватывает Дазая за руку, рывком придает ему относительно вертикальное положение и, не отпуская хватки, утягивает за собой в квартиру.       Стянув верхнюю одежду и обувь и развернувшись, чтобы пройти вглубь квартиры, Чуя натыкается на Дазая, который тоже уже избавился от обуви и теперь молча стоял и выжидательно глядел на него. Если бы это был не Дазай, Чуя бы назвал этот взгляд покорным.       Окинув взглядом нетвердо стоящую долговязую фигуру, загородившую собой проход вглубь квартиры, Чуя в очередной раз глубоко вздыхает и, закатив глаза, отодвигает того с дороги, протискиваясь между ним и полкой для обуви.       — Сними уже этот чертов плащ и вали в душ. Одежду чистую я тебе, так и быть, дам – нечего своим шмотьем мне тут мебель обтирать.       За спиной раздается неопределенный всхрип, подозрительно напоминающий довольный смешок, заставляющий Чую резко обернуться и, подозрительно сузив глаза и угрожающе понизив голос, произнести:       — Только попробуй, блять, сейчас сморозить какую-нибудь херню про мой рост и размер одежды – вылетишь из квартиры. Причем обойдешься без лифта, потому что отправишься вниз башкой через окно.       В ответ Дазай лишь небрежно вскидывает ладони в сдающемся жесте, слегка покачав головой, обессиленно ухмыляется и принимается послушно стягивать с себя плащ.       В спальне Чуя раздвигает створки встроенного шкафа и, зависнув на несколько секунд, ныряет в дальние глубины гардероба. Нащупав искомое, он выпрямляется, вытягивая добычу наружу и, делая на шаг назад, спотыкается о чужие ноги и врезается спиной в грудную клетку их обладателя.       — Твою ж..! Ну и какого ты тут торчишь, я же сказал тебе валить в душ! — шипит сквозь зубы Чуя, разворачиваясь, и, наткнувшись на удивительно послушный и слегка дезориентированный взгляд напротив, добавляет уже спокойнее:       — Тебе нужен горячий душ, ты же неизвестно сколько протирал собой собой полы в подъезде, где сплошные сквозняки, и будет совсем некстати, если ты заработаешь себе осложнения и сдохнешь от пневмонии прямо у меня дома.       Заметив мягкую улыбку и слишком довольный взгляд покрасневших от простуды глаз, Чуя с ужасом ловит себя на мысли, что его слова сейчас прозвучали как самая настоящая забота. Сунув ему в руки одежду – в последний момент усмирив порыв бросить ее прямо в лицо, лишь бы не видеть этого проклятого выражения – Чуя резко разворачивается и выходит из комнаты. Совсем уже крыша поехала после работы. Пора брать отпуск.       И все же, притормозив на пороге, бросает не оборачиваясь:       — Полотенце найдешь в шкафчике под раковиной. И это... там же, в верхнем ящике, короче, бинты есть. Если надо. Короче, ты понял. Вали уже.       И не дожидаясь ответа, Чуя быстро пересекает коридор и скрывается на кухне.       Прислушавшись к нетвердым шагам, и убедившись, что бывший напарник переместился в ванную, Чуя выдыхает, скидывает пиджак, и обводит невидящим взглядом кухню, размышляя, что теперь со всем этим делать. Руки сами собой тянутся к крайнему из шкафов, стаскивая с одной из полок небольшой пластиковый контейнер. Откинув крышку, Чуя с сомнением окидывает взглядом содержимое, хотя прекрасно знает заранее, что ничем из этого не воспользуется. В его домашней аптечке был представлен базовый вариант классического набора “на всякий случай” – разнообразный, но без фанатизма – однако сразу бросалось в глаза, что пользовались из этого набора исключительно анальгетиками, пластырями и антисептиками. И там же была еще одна упаковка бинтов. Все-таки ни его талант к боевым искусствам, ни даже способность не гарантировали ему отсутствие травм и ранений. Скорее наоборот. Так что в запасе имелись даже хирургические нить и игла для наложения швов. Именно это Накахара каждый раз повторял сам себе, почти как мантру, когда в очередной раз натыкался в квартире на очередную заначку с бинтами. Хоть и латался он обычно в клинике, принадлежащей Мафии, но мало ли что. На всякий случай.       Перебирая пальцами блистеры и упаковки таблеток, Чуя на секунду зависает над пакетиками с растворимой бурдой для снятия озноба, головной боли и прочих по списку простудных недомоганий разного рода, однако, самому себе отрицательно качнув головой, укладывает все назад и закрывает крышку. Он прекрасно знал как болеет Дазай. За время их совместной работы это случалось всего несколько раз, однако каждый раз Дазая накрывало внезапно и в самые неподходящие моменты – во время активной работы, поэтому Накахара лично был свидетелем всех стадий сочетания напарника с простудой, так что в сознании благополучно отложились даже самые мелкие нюансы. Чуя прекрасно помнил, что самым главным проклятием Дазая в такие моменты становилась невероятная по своей устойчивости бессонница – как тут не помнить, когда этот придурок однажды чуть не отправил наконец себя на тот свет лошадиной дозой снотворного. Эти воспоминания до сих пор вызывали иррациональный гнев и желание приложить несостоявшегося “жениха смерти” чем покрепче, о причинах которых задумываться благоразумно не хотелось.       С учетом данных обстоятельств, снотворное даже не рассматривалось в силу своей полной неэффективности и, чего уж там, риска осложнений в виде ни много, ни мало, летального исхода, а если уж так приспичит, то Чуя в любой момент успеет сам прикончить Дазая – причем гораздо более занимательным способом, чем банальный передоз. Жаропонижающее не имело особого смысла по причине отсутствия у Дазая запредельно высокой температуры, а остальные порошки и таблетки, вроде обезболивающих, были фактически бесполезны из-за высокой толерантности организма Дазая к подобного рода препаратам, которую тот себе заработал своими бесконечными заигрываниями со смертью и экспериментами с различного рода веществами.       Убирая аптечку обратно, Чуя уже знает, что у него сейчас есть единственный подходящий вариант. Закатав рукава рубашки по локоть, он перехватывает волосы тонкой резинкой в небольшой хвост и, проинспектировав холодильник на наличие потенциальных ингредиентов, направляется в гостиную, чтобы подобрать что-то подходящее из бара. Возвращается на кухню он уже с бутылкой пряного рома.       Несмотря на то, что Дазай обладал практически такой же устойчивостью к алкоголю, что и к препаратам, все же почти никому еще не удавалось устоять перед горячим алкоголем, в том числе и ему. И уж тем более в таком состоянии. Вообще, изначально, Чуя собирался сварить классический глинтвейн, однако для этого у него сейчас не набиралось нужных специй, да и Дазая стоило брать чем-то покрепче вина, поэтому грог на роме был идеальным решением.       По-хорошему, стоило заняться нормальным ужином, однако заставить поесть болеющего Дазая было бессмысленной задачей сразу с двумя звездочками, а сам Накахара вымотался как собака и был слишком уставший для того, чтобы чувствовать даже активный голод, не говоря уже о том, чтобы готовить что-то для себя. Плевать, потом закажет доставку.       Уже поставив нагреваться вишневый сок, Чуя развернулся к столу, чтобы взять из миски с фруктами свежий гранат, и натолкнулся взглядом на стоящего в дверях Дазая. Тот стоял привалившись к дверному косяку и наблюдал за тем, как Накахара хозяйничает на кухне. Черная, необъятных размеров чуина домашняя футболка свободно сидела и на Дазае, а вот спортивные штаны были ему очевидно малы. Светло-серые джоггеры достаточно плотно обтягивали бедра и длиной доходили только до середины голени, растягиваясь резинками на поджарых икрах. Его влажные после душа волосы вились чуть сильнее обычного, а челка была зачесана ладонью назад, чтобы тяжелые от влаги пряди не лезли в глаза, отчего и без того сегодня расслабленный и мирный взгляд Дазая выглядел еще более открыто. От вида такого Дазая – непривычно домашнего и смертельно измотанного, из-за чего казавшегося таким простым и даже непозволительно беззащитным – внутри у Накахары болезненно сжалось и судорогой осело где-то в районе солнечного сплетения.       — Спасибо. — сипло произнес Дазай, чуть закашлявшись, и, не отрывая глаз от Чуи, добавил:       — И за бинты, кстати, тоже.       Застывший посреди кухни с гранатом в руках Накахара отмер, почувствовав, как встал поперек воздух в легких. Шагнув к Дазаю он ухватил края полотенца, висевшего у того на шее, одним быстрым движением накинул белую махровую ткань ему на голову, будучи не в силах выносить до безобразия искренний взгляд, за лихорадочной температурной дымкой которого искрилось обжигающее внимание, и, развернув его за плечи в сторону гостиной, фактически выпихнул с кухни.       — Идиот, нахрена ты шляешься босиком после душа по всей квартире? Если ты надеешься таким образом застыть сильнее и сдохнуть, то не смей этого делать у меня дома! Иди в гостиную и сиди там, я сейчас.       Дазай не оказывал никакого сопротивления и лишь устало приподнял уголки губ в блаженной полуулыбке, которую, к великому облегчению Накахары, скрывало полотенце.       Выдворив незваного соглядатая с кухни, Чуя встряхнул головой и, подавив желание хлебнуть прямо из бутылки, принялся разрезать гранат.       Когда грог был готов и разлит по двум большим кружкам, Чуя, уже собравшийся было уходить из кухни, внезапно замирает на пороге и, вернувшись обратно, подходит к окну. Он включает стоящую на подоконнике беспроводную колонку и тянется в карман за телефоном. Подключившись к сети, он углубляется в поиск давно забытого, но наизусть знакомого плейлиста. Удивительно, что Чуя вспомнил о нем только сейчас. Однако не вспомнить он точно не мог.       Это была еще одна уловка, которой научился пользоваться Чуя, когда Дазай впадал в состояние нездорового нервного напряжения. Однажды, когда они были еще совсем подростками, одну из достаточно крупных сделок Мори проводил с весьма своеобразным мужиком, который оказался страстным фанатом классической музыки, и ему остро приспичило заключать договор прямо в ложе театра оперы и балета, а именно – на гастрольном концерте Венского филармонического оркестра. Так как сделка сулила многомиллионные прибыли, Мори было без разницы в каком антураже заключать контракт, а Чуе с Дазаем, по его словам, “будет полезно приобщиться к культуре”. Именно тогда, сидя в зале, Чуя с удивлением заметил, что неугомонный с самого утра Дазай в какой-то момент перестал крутиться в кресле и донимать Чую. Даже приставка, которую он обычно не выпускал из рук, лежала забытая, провалившись вглубь кресла между подлокотником и бедром юноши, и тускло светила геймовером в бархатную обивку сиденья. Сам же Дазай, чуть склонив голову и подперев ее кулаком, невидящим взглядом уставился в сторону сцены. В этот момент исполняли фрагмент из восьмой сонаты Бетховена, и оркестр затих, уступив ведущую роль фортепиано. То, что это была именно восьмая соната Бетховена, Чуя, разумеется, узнал уже потом, когда на выходе подобрал с одного из кресел забытую программку. И дело было вовсе не в том, что в Чуе вдруг проснулась любовь к классической музыке, просто он еще никогда раньше не видел Дазая таким. Он конечно часто наблюдал разные степени задумчивости напарника, но чтобы тот был настолько отрешенным – такое было в первый раз. Дазай будто находился в глубоком трансе. Долго задумываться Накахара над этим тогда не стал, но запомнить - запомнил.       Потом случился эпизод в машине. Они возвращались с очередного задания в главный офис. Миссия была сложная и очень выматывающая. Вместо банальной демонстрации силы тогда пришлось очень долго выжидать и много думать. Все, кто был направлен на это задание, на протяжении нескольких дней спали не больше двух-трех часов в сутки и жили ожиданием подходящего момента для решающих действий, однако хуже всех пришлось тогда Дазаю. Он умудрился простыть накануне начала операции и к моменту ее реализации его уже прилично лихорадило. Это привело к тому, что в отличие от остальных, он не спал в принципе. Просто не мог уснуть и изнывал от нервного истощения. Как итог – возвращаясь назад, Чуя сидел за рулем, то и дело поглядывая в сторону, где на пассажирском кресле развалился Дазай, то и дело начинающий нести какой-то бессвязный бред, перебивая сам себя. На разрумянившейся коже выступила испарина, пропитав влагой бинты на голове и лице. Челка была безжалостно взлохмачена нервными бледными пальцами, а взгляд метался от одной точки к другой. Не требовалось даже прикасаться к Дазаю, чтобы понять, что температура у него зашкаливала – Чуя даже на таком расстоянии ощущал кожей лихорадочный жар, который излучало тело напарника. Дазая трясло. После очередного предложения Дазая, чтобы Чуя его прикончил – “тебе в радость, а мне чертово облегчение” – Накахара понял, что Дазай шутит сейчас, в лучшем случае, только наполовину. До офиса оставалось еще минут двадцать езды, а вечер рабочего дня сулил нехилые пробки. Чертыхнувшись, Чуя уже было думал какими правдами и неправдами придется срезать путь, чтобы уложиться хотя бы в час пути, как вдруг на глаза попалась реклама концерта в местной консерватории. И Чую осенило. Пытаясь следить и за дорогой, и хотя бы иногда приглядывать за Дазаем, Накахара пытался найти в интернете концерты с произведениями Бетховена, и чем длиннее, тем лучше.       Подключившись к стереосистеме автомобиля он включил первое попавшееся, что на его взгляд было достаточно классическим и длинным, а главное – содержало в себе фортепиано. И это сработало. Он сам не ожидал такого эффекта – он вообще ни на что не надеялся, просто это было единственным, что он мог сделать прямо сейчас – однако, результат превзошел все его ожидания. Дазай, который был не в том состоянии, чтобы разгадать суть данного маневра, сначала пытался шутить о чуиных музыкальных вкусах, но довольно быстро успокоился, а потом совсем затих. Накахара, уже было решивший, что напарник самым подлым образом взял и отвалил на тот свет, обернулся, чтобы выяснить причину подозрительной тишины и с удивлением обнаружил Дазая крепко спящим.       С того самого дня первые несколько найденных записей дали начало новому плейлисту, который незаметно для самого себя Накахара продолжал регулярно пополнять новыми композициями. Так постепенно формировался длинный и насыщенный список с самыми проверенными произведениями, которые оказывали наибольший эффект на непостижимый разум напарника.       Найдя наконец нужную папку Чуя включает плейлист и регулирует громкость. Кухню наполняют первые ноты Quasi una fantasia. Сам Чуя, как выяснилось впоследствии, отдавал предпочтение Листу, однако Бетховен стал негласной традицией и бессменным рецептом на такой случай. Подхватив кружки и погасив свет, Чуя направился в гостиную.       Дазай сидел на диване, запрокинув голову на спинку и подтянув к себе скрещенные ноги. Воспаленный взгляд карих глаз метался, будто перебирал лишь ему видимые строчки, а пальцы нервно теребили свежую перевязь на запястье. Подойдя вплотную, Чуя дождался, когда на него обратят внимание, и сунул в подрагивающие руки одну из кружек. Убедившись, что Дазай в состоянии осознать, что от него требуется, Накахара отошел и устало опустился в кресло. Вытянув ноги и сделав небольшой глоток, Чуя ощутил как проваливается в гостеприимный полумрак комнаты. Доносящееся с кухни мягкое фортепианное переливание Лунной сонаты плавно заливалось в пространство гостиной, смешиваясь с приглушенным светом от напольного светильника, и обволакивало умиротворяющими объятиями.       Глянув на Дазая, Чуя с удовлетворением заметил, как тот, замерев и глядя перед собой невидящим взглядом, начинает медленно, едва заметно, клевать носом, все чаще и чаще прикрывая глаза. Позволив уголкам рта расплыться в довольной ухмылке – все равно его сейчас никто не увидит – Чуя усилием воли заставляет себя выбраться из объятий кресла. Надо наконец самому добраться до душа. Проходя мимо дивана, он на ходу забирает опустевшую кружку, за пару мгновений до того,как она выскользнула бы из ослабевших пальцев.

***

      Горячий грог пряным теплом обдает раздраженное горло, ненавязчиво опустошая сознание. Слой за слоем растворяя собой воспаленные обрывки мыслей он впускает на их место завораживающее сочетание звуков. На смену нервному напряжению приходит глубокий ступор – долгожданная пустота в голове и приятная слабость в мышцах. И без того нечеткий, дерганый окружающий мир наконец замирает и окончательно растворяется туманом перед глазами. В благословенной пустоте лишь изредка появляются ощущения из окружающей реальности, но они нисколько не мешают, не дергают, не заставляют думать. Они просто есть, и каким-то образом они ощущаются покоем и безопасностью. Безопасность. Странное ощущение, которое всегда было чуждо Дазаю, но не в силу паранойи или страха, вовсе нет, он просто всегда считал его иррациональным и бессмысленным – временное отсутствие угрозы не является поводом для утраты контроля. Безопасность всегда была для него понятием относительным и сентиментальным. Однако сейчас это ощущалось правильным. Незаметно приходит осознание, что он просто может позволить себе отдаться этому ощущению. Отдаться мелодии и успокаивающему запаху граната и вишни, внезапно накрывшему теплому пледу и уверенным рукам, которые укладывают на диван. Отдаться долгожданному сну и ощущению чужих пальцев в волосах. Наверное, именно это чувство имеют в виду люди, когда говорят о доме.