Despite All the Hardships between Us / Несмотря на все трудности между нами

      Его было сложно не заметить, но у Кима получилось. Наткнуться на высокого худого Пака вышло совершенно непреднамеренно. Три шага, два беглых взгляда впереди себя в наполненном холле студентов и одно прямое попадание. Телефон выскользнул из рук под ноги, зацепил провод длинных наушников, вырвав из привычной нирваны Хонджуна на полпути до заветной цели. А дальше была пустота. И ладони опустились вместе с тем, что, оказывается, у каждого внутри имеет свойство замирать, расширяя пространственные стенки под необъятной и несвойственной дрожью. Ты ощущаешь, что тебя переворачивает с ног на голову, но при этом делаешь вид, что так задумано, что удобство от этого возникает колоссальное, что смотреть в эту минуту пристально и не моргая тоже становится чем-то само собой разумеющимся, а дальше идёт заминка...       Ким видел этого студента днями позже, выцепляя у общего входа, мимо толпы и лишнего наслоения, мимо приходяще-уходящих, мимо всех посторонних. А Сонхва уже посторонним не казался. Хонджун пару раз его окликал в коридорах, не совсем уверенно, но вполне громко. А тот даже не замирал...       Это казалось странным, немного надменным и определённо выводящим шаткое обстоятельство интереса на новый уровень. У Хонджуна однажды хватило терпения дождаться всех промелькнувших студентов после окончания пар, пройтись глазами по каждому вскользь, а затем мимо. Его волосы высветлены в яркий блонд, его пальто всегда распахнуто, потому что бежевый свитер необъятно кутает его самого почти до коленей, его шарф высоко и плотно закрывает половину лица, и, кажется, что этот банальный жест выступает некой защитой против отторгающейся действительности.       Торможение напротив резкое, глаза отрешённые, а руки запрятаны в карманах чёрного пальто. У него взгляд – пустой. И Хонджун ещё раз повторяет свой заданный ранее вопрос, что был произнесён с толикой раздражения в собственном голосе.       Сонхва понимает не сразу, ему требуется всего пара лаконичных движений: футляр, аппарат, вставка в каждое ухо. А дальше слух проясняется, и теперь уже тишина намеренно опускается между ними. Киму немного стыдно, безумно неловко, но, самое главное, настолько осознавательно понятно, что губы приоткрываются сами по себе, немного шокированно и непроизвольно.       – Сейчас я тебя слышу, – эта улыбка из-под тёплого шарфа топила безосновательно. Хонджун был объят, растоптан и выкинут разом на берег этой искренней и самой прекрасной заинтересованности. У Хонджуна не было шансов. И он это знал...       Позже вышло неплотное закрепление их связи. Сонхва рассказывал о своих увлечениях, о рок-музыке, о несбывшихся уроках игры на гитаре с одним одноклассником в рамках старшей школы... Обо всём и разом, но мельком, по самой поверхности. Ким впитывал каждое слово, закреплял всё под внутренней содержимостью своих клеточных досаждений. О самом себе разговор шёл неохотно, потому что его душа ни к чему толком не тяготела так, как у Пака. Эти рвущиеся наружу амбиции сложно затушить, когда наступает час откровений. Частые уединения после института, пара ночей, проведённых у Хонджуна в съёмной на родительские, море и одна капля этого крепнувшего чувства. Не лги...       Пак слышит его на уровне чтения по тонко-холодным губам. Ему удавалось обходиться без своих ухищрений, что он таскал постоянно с собой на пары, но только в присутствии Кима.       – Слух не восстановится, но я не боюсь этого, – глаза будут искать доверительного взгляда напротив, когда Ким опустится рядом с ним, на мягкую низкую кровать его односпальной. Пак не чурается его личного пространства, обживаясь в его комнате всё более уверенно. Он себя оставляет здесь по каждой частичке, а после добавляет новые. Поглотиться полностью нестрашно, потому что веришь...       У Сонхва по многим причинам не сложилось приятельских отношений ни с одногруппниками, ни со сверстниками, что теперь уже разбрелись по косой дороге жизни, едва порог школы был переступлен его нетвёрдой ногой. Отвечать за себя стало в приоритете «необходимо», а отгораживаться ото всех – «привычно». Но от Хонджуна оба пункта отлетали сами по себе. Ищи между ветровых перешёпотов, между волновых прибоев, между его нелепых фраз, что иногда мелькали в их диалогах.       У Кима – идеальная жизнь. Но разве такое бывает? Ты открыт, независим, а главное, что являлось в этой цепи первостепенным, смел. И последнее ставится превыше. И за это хотелось бы самому себе сказать, что пробовать ошибаться – это так просто и совсем неглупо. А Пак так и не научился себя отпускать...       – Сонхва?       – М-м? – задремать на его плече уже не редкость. Ты понимаешь, чего хочешь, а дальше уже неважно. Ведь у него – сто возможностей решать, как жить, а у тебя – прислушивание к каждому важному слову, слетающему с его губ. Но ты их порой не слышишь, ты их читаешь...       – То, что ты иногда меня не можешь слышать, это не так страшно, – дрожащие пальцы и приятная теплота по волосам. Как же важно показывать эти знаки, что тебя самого топят в откровении, о котором ты стараешься не умалчивать. Но слова пылью ссыпаются с остатков недоговорённостей, а губы иссушены солью, которая налипла в ответ за твою боязнь. Ким бы хотел рассказать, что является в его жизни главным, что даёт ему стимул вставать по утрам, собираясь на всеми вымученно-ненавистные обязанности жизни, что возникает в его голове при одной лишь мысли о нём.       – Я тебя чувствую, Джун... Это считается? – его глаза были другими, когда первая правда спала, а руки прошлись по его скулам, следом ухватывая полуприкрывшиеся дрожащие веки. Ким не знал, как реагировать на свою слабость, а Пак не знал, как ему после этого смотреть на единственно близкого друга.       – То, что ты мне нравишься, тоже может считаться? – кажется, у Джуна смелость – необъятный край, а за ней просторы чистоправдивой словесности. Ты нуждаешься в таком больше всего сейчас, а после – уже в этих объятиях, полудружеских, полунедосказанных, полуочевидных...       – Тогда расскажи мне об этом, Джун... Но не словами, – Сонхва замедляет свои выдохи, когда его переворачивают на постели. Она уже стала роднее своей собственной, роднее дома и запаха лекарств на стерильной чистоте стола, роднее самой действительности.       Всего пара движений, пальцы проедутся прямо по слуховым тайникам, убирая их, а затем сама тишина поглотит Пака перед тем, как Ким вернётся к нему вновь, опираясь по обе стороны мягкими вдавливаниями.       – Читай по губам... – Пак видит перед собой его губы, их медленные и чёткие произношения. Ким даже не выдаёт и полутона на шёпот. Только эти движения, только эта дистанция, только эта откровенность...       – Хорошо, – Пак нарушает свой вакуум, но не сможет его расслышать или же распознать, с какой силой его голос дрожал перед тем, как Хонджун ему улыбнулся.       Сонхва окончательно разорвало от нахлынувшей эмоциональности, что ему давалась не так часто в абсолютной изолированности чётких отзвуков. Эта глухая изолированность теперь принималась со всей робостью, а сантиметры между их лицами сокращались со всей шаткостью личных мотивов.       – Я хочу...тебя...поцеловать... – стоило ли вчитываться в то, что являлось понятным без тихих слов, без обрывочных звуков, без ярких картинок перед глазами. А Сонхва об этом даже не подозревал.       В тебе сама дрожь отвечает, что ты не готов, но разве об этом нужно уточнять? Твоя смелость берётся неожиданно – взаймы от лучшего учителя новой главы жизни. Пальцы ухватывают пряди сухих кимовских волос, что выветрены под часами пройденных улично-дорожных пересечений. Сонхва всегда его ждал. Каждое последующее утро после короткого: «Меня зовут Хонджун. Я бы хотел услышать тебя...» Сонхва захотели услышать, когда он сам себя расслышать вовсе не пытался.       Первое касание самое трепетное. Ты отдаёшь его по-особенному, потому что иначе не ощутить эту пропасть. Хонджун это чувствует, когда пара неглубоких дотрагиваний губами даётся Паку с ощутимой боязнью, что что-то окажется не так. Не те эмоции, не та подача, не тот вкус...       У Кима смелость – это главное оружие, что используется не всегда по назначению. И только сейчас эта нужная характерная черта помогает прикоснуться к главному, к тому, что бьётся так гулко под паковским свитером, который снова необъятно его поглощает. В том месте – чистая правда, стоит лишь отзеркалить её через себя. Пальцы коснутся руки Сонхва, протянут чуть выше к своей груди, укладывая ладонью на своё пересечение истинности.       – Прислушайся к ударам... – и здесь совсем не нужно слышать, чтобы понять то, о чём вкрадчиво прокладывает свой путь губами Хонджун. По щеке, по краешку носа, по самым густым ресницам, что так блестят предательской влагой. У Сонхва прямо в эти секунды под рукой колотится оглушающее кимовское сердце, разрывая его перепонки, что уже давно себя изорвали о звуки прежних криков. Пределы не обозначены, а края уже потоплены, и им не восстановиться.       – Я слышу, Джун... Я слышу... – улыбка на грани разрыва пополам, слёзы на грани потопления в своей открывшейся чувствительности, теплота, что просто выливается из тебя ради него...       Сколько будет отведено для них времени, не предугадает никто. Кажется, об этом рассказано немало историй, что стираются графитовой пылью, а затем безвозвратно улетучиваются между новыми витками сложенных откровений. В чьей-нибудь разворошённой комнате, между какими-нибудь вверяющимися друг другу глупцами жизни, сквозь временную петлю или же обманную воронку искажений. У каждого даётся всего лишь один шанс стать нужным, несмотря на все трудности... Несмотря на все трудности между ними...