Despite All the Hardships between Us / Несмотря на все трудности между нами

      На том самом месте сегодня тихо. Ты сюда не приходил около года. А рассекающиеся ветром сухие ветки треском дают понять, что ждали. Скамья пустует, а голова наполнена мыслями до краёв. Кан Ёсан...       Они встретились более семи лет назад. И семейные устои общих тем за редким ужином их двух родительских ветвей не давали рационально предположить, что этот юный мальчик на самом деле туда не вписывался. Он сидел отстранённо, ел мало, смотрел пристально. Матери приговаривали, что учёба отнимает все силы из неокрепших умов, а отцы вели свои сугубо серьёзные размышления, о которых почти ничего не запомнилось по прошествии последующих лет.       Университетское становление окрасилось пылью. Ожидания не совпали с реалиями, а первые курсы давались в поте лица. Только у Кана перед всем этим был какой-то особый иммунитет. И в белых стенах здания он, кажется, тоже остался. Но ты об этом как-то позабыл...       Ёсан пытался показывать своё внимание поначалу только завуалированно. Глаза подсвечивались на долях секунд, слова путались намеренно-специально, а дистанция между вами просто меркла. И в твоей комнате она меркла чаще всего, пока очередные предлоги в помощи с учёбой работали больше на твою семью, нежели на самого себя. Ты это понимал. Но игра в притворство доставляла сокрытое наслаждение и некоторое удовлетворение своих идей. Хотя ты их стыдился намного сильнее...       – Хён, у тебя есть девушка? – ручка в руках перебирается оживлённо, пока не замирает от твоего взгляда. Какого-то нечитаемо-удивлённого. И на таком твоё внимание впервые заостряется чуть дольше.       – Тебя это только сейчас интересует? – голос смеётся, но вот причины этого смеха на самом деле далеки от поверхности лёгкого подтрунивания.       – Меня это интересовало давно, хён. Но я думал, что тебе не до этого.       – Мне и не до этого, Ёсан.       – Но на меня ты время всё равно находишь, – эта хитрая нить приводит к нужному, а ты как-то и не ожидал.       – Ты мой младший. Наши родители знакомы довольно давно. Дружеская привилегия?       – Навязанная чушь. Будь я девушкой, нас бы уже свели, – голос осядет, а глаза потупятся вниз на беглые строчки своих корявых слов на букву «М» по всему черновику листа.       У тебя будет новая неопробованная мысль на восприятие и только эти последние слова, которые так и не станут озвученными тобою же...       Ты заканчиваешь этот этап жизни, а переход незапланированно слеп. И куда тебя поведёт, ты особо не в курсе, хотя три заявки резюме на рассмотрение давно были поданы, и ожидание решения по этому поводу остаётся напоследок этой недели. Кан всё реже появляется в твоём родительском доме. Ужины чаще всего даются под предлогом скорого ухода, потому что тебе самому там абсолютно нечего делать. Ты ждал его появления. И уже давно...       В университете теперь отчуждённо и как-то чересчур обыденно. Ты оттуда бежал на горящих ногах, увлекаясь в иную форму спиральной суеты. И ты об этом даже не подозревал, что суть останется той же. А вот форма изменится. Она будет теперь немного пустоватой без колких и цепляющих фраз Кана Ёсана. Ты сюда пришёл именно за последним.       – Как у тебя с учёбой?       – Ты об этом пришёл поговорить, хён? – рука теребит край бесформенной толстовки, под глазами пролегают тени уже порядком недельной бессонницы из-за напряжённой сдачи учебных материалов, а в голосе слышны немного другие мотивы.       – Ты не приходишь со своими родителями к нам. Я подумал...       – ...что так давно пора было сделать, хён. Я просто не стану больше себя обманывать. И ты не захочешь, – Кан идёт ровно по траектории влево, едва пошаркивая своими кедами. Ты стараешься уловить этот темп, а нога в ногу не получается. И тут дело вовсе не в походке.       – В чём обман, когда ты молчишь? – резко замирает сама тишина. В этом перекрёстке их недомолвок срезается последнее наслоение. Ты догадывался давно, а подтвердить не хватало духу даже у самого.       – Я не выбирал этого, хён, – что-то из разряда обидного укола. Слова не опишут и крупицы твоих аргументов в первоначальной структуре по всем «против». Губить всё по вине лишь своей природы глупо. А что на это скажешь ты сам? – И влюбиться в тебя я тоже не выбирал...       Теперь знать немного легче. Об этом между вами не стоит кричать, но, кажется, иного пути иногда не видится. Ёсан подменяет понятия, когда снова начинает искать эту привязанность, стачивает углы вновь, но как-то по-глупому. Ты не готов к этому. Одного лишь слова здесь будет даже много...       – Хё-ё-н? – голос очень пьяный, а ветер по волосам треплет сильнее грудного жжения.       – Ёсан, где ты сейчас? Твоя мать звонила нам. Ты не пришёл домой, – обеспокоенно и немного нервно.       Подрываться с места и бежать за ним станет предсказуемым шагом. Готовность обозначена выходом из комнаты, спешным обуванием и повтором одного и того же вопроса.       – Ёсан, прекрати молчать, скажи, где ты? – терпение так перетянуто лентой, что полосы разъезжающейся нитки кромсают всю гладкость этой стойкости. Ты вылетаешь за дверь, так и не узнав ответа, пока короткие выдохи всё ещё дают понять, что тебя слушают.       – Мне всегда казалось, хён... Мне...казалось, что я недолго проживу...       – ...Ёсан!..       – Ты ведь видел это во мне, – голос подрагивает, как и рука, что ещё не привыкла к холоду этой поздней ночи, в которую ты погрузился после увеселительной встречи у приятелей одного курса. И там было вполне сносно, пока игра на желания не переросла в серьёзные отторжения твоим принципам. Уходи раньше правды, убегай перед самым заскоком на тему душевных терзаний. Твоих не поймут. Оно и не нужно никому. – Если бы мы были братьями, ты бы полностью отвернулся?       Хочется добавить чего-то обнадёживающего. А у тебя финальный вопрос застыл в голове, по краям которого всё ещё проматывалось тяжёлое дыхание сквозь эти секунды звонка.       – Нет, Ёсан. Я бы так не сделал.       – Мне кажется, что ты врёшь... Но я буду этому верить, потому что это...ты, – и смех какой-то неправильный после такого признания, скрывающий твои самые опасливые переживания. – Только не говори, что что-то изменится, хён. За эти три года ведь не изменилось...       – Ёсан, скажи мне, где ты сейчас находишься? – последняя мольба слышится в твоём голосе. Ты чувствуешь эту грань какого-то истерического надрыва по ту сторону, у тебя самого подкручивается это же схожее внутри. Что-то, о чём ты потом явно станешь жалеть, если не успеешь.       – Я...и сам не знаю, – круговоротом в пустой площадке. Жилой комплекс и почти ни души, скамья у парковой зоны тебя приютила на совсем короткий этап этого пережитка десяти разговорных минут в телефоне. – Ты хочешь меня увидеть?.. – тонкое незримое после добавочного с осадком, – или хочешь успокоить свою совесть?       Замираешь и останавливаешься на полпути по отгороженной части с проезжей. Идёшь прямо и без цели, в любой момент готовый поймать машину и, наконец, добраться до него. И эта надежда как-то рассеивается... Потому что Ёсан переводит своё дыхание и по звукам порывающегося ветра начинает бежать, тяжело хрипя неразборчивые ругательства себе под нос, не отнимая от уха свой телефон.       – Не вини себя, хён...только потому что это ты, – и звонок обрывается. А ты не успеваешь вставить и слова, выкрикивая ожесточённо всё так бесполезно накопившееся в пустую связь...       «Мне казалось, что я недолго проживу...» Ошибаться в таком немного приятно. Извращённо приятно. Пара тяжёлых недель, расспросы и курс восстановления. И никто не узнал правды. Лишь услышал то, что является предположительно ею. Неосторожность, повлёкшая за собой твоё столкновение с машиной на красный в нетрезвом виде. Тормоза сдали вовремя. Но не у Кана...       У Ёсана их давно не было. На привязи не удержаться после пары лет молчаливого переваривания своей ущербности. Есть всё и разом ничего. Есть повод мыслить иначе, чувствовать иначе, жить иначе, но вроде его никогда и не было.       Ты навещаешь его так часто, как позволяет тебе твоя же выдержка. И оправдания занятости по первой в твоей жизни работе не оправдывают. Вы оба это прекрасно понимаете, но упорно друг другу киваете, что это вовсе не так страшно, если бы совсем без твоих визитов.       – Я легко отделался, хён. Не смотри на меня так, словно я умер, – неловкость и не более. А чуть дальше уже выелось и протухло. Выплакано без его глаз.       – Мне пришлось тогда прожить пару часов с этой мыслью, Ёсан, – сглаживать углы сейчас ты не намерен. И вы оба замолкаете, потому что осознаёте это.       – И каково это было? – тебе не стоило это озвучивать, потому что...       – Зачем спрашивать, когда знаешь? – твой голос выходит грубее, чем предполагалось. И Кану на это нечего противопоставить. Ведь он знает, что о таком сложно высказаться. Даже ему, даже своему родному до боли хёну...       Ёсана выписывают, дают фору в продолжающуюся жизнь наставлением о везении и молодом организме. А Кан этого не чувствует вовсе. Что-то в принципе сейчас чувствовать, кроме своей вины и неустаканившегося порыва вновь податься на череду прежних навязок к нему, становится сложным...       Они видятся в последний раз перед его университетом, когда документы о добровольном отчислении мнутся в руках как-то с остервенением, но лёгкой волнительностью. Кан не говорит ни слова первым. Ждёт чего-то взамен. А у тебя все звуки высохли на губах, которые приоткрылись, но по-прежнему молчат. Эта встреча проходит совершенно не так, как хотелось бы. Кан сообщает, что уезжает к своей двоюродной старшей сестре. В такой же кипящий жизнью город, где пара часов езды должна вас мнимо разорвать друг от друга в этой болезни. И это решение поможет Ёсану быть дальше от тебя, пока ты сам будешь загнанно рваться что-то с этим предпринять. Но ты сдался уже тогда. Ты не принял.       – Пиши мне иногда, хён. Ты же знаешь, я...       – Я буду скучать по тебе, Ёсан, – объятия выходят такими неправильными, но когда ты расслабляешься вместе с ним, кажется, что более необходимого сейчас успокоения вовсе не найти. Эти ладони мнут тебя сильнее, потому что Кан Ёсан хотел тогда этого намного больше, чем ты. Но разве стоит теперь об этом упоминать? – Я буду скучать по тебе, потому что это ты...       Фраза вылетает осознанно, Ёсан реагирует на неё мгновенно, но почему-то отстранённо. У тебя в глазах есть надежда, но она слабая, а у Кана сухость вместо взгляда, потому что это уже ни к чему не приведёт.       – Мы проверим это временем, хён, – короткое и смелое по твоим губам. Никто этого не увидит здесь, в отдалённой зоне парковой локации. У тебя заложит уши, а кожа будет гореть немыслимо, потому что грань этой странной привлекательности ситуации сдерётся, а за ней наступит какое-то разочарование. Разочарование в своей же трусости...       ...На том самом месте сегодня тихо. Ты сюда не приходил около года. А рассекающиеся ветром сухие ветки треском дают понять, что ждали. Скамья пустует, а голова наполнена мыслями до краёв. Кан Ёсан должен сегодня приехать. У тебя больше не будет времени, чтобы отрицать. Оно тебе было дано уже дважды.       – Минки-хён?       – Ёсан...