Despite All the Hardships between Us / Несмотря на все трудности между нами

Aurora – Little Boy in the Grass

      Этот сеанс проходил в полной тишине. На столе ровными и аккуратными стопками лежали листы белой бумаги. Каждое дело – это неоконченная трагедия. Уверенные наброски карандаша, мимолётный отпечаток грусти, который просачивался сквозь уверенные пальцы рук. И ровным счётом ничего после этого...       Творец обходил огромную библиотеку черновиков, за каждым из которых открывалась невероятная, но самая обыкновенная история. Создать искреннее дитя, которое будет способно на абсолютную жертву. Погубить из-за неё ему ближнего, воспеть искренние чувства, как основу недостижимого совершенства. Но стоит учесть одну маленькую и разрушающую деталь – у всего живого есть предел его этапа существования. Смерть – это переходная ступень. На неё полагается взойти без сожалений о минувшем.       Творец одаривает нечитаемым взглядом вошедшего. Его волнение выдаётся в переживании за свой неподобающий всей обстановке внешний вид: смятая рубашка, окровавленные следы на лице и потерянный ботинок. Но ни в одном из жестов присутствующего Творец не наблюдает отчаяния. Поклон односекундный, замешательство в приоткрытых губах, тонкая линия разреза удивительно напряжённых глаз. Когда одновременная ось сталкивает две ключевые временные роли в одну, последняя ведёт к неминуемой Смерти. Но вначале любому предстоит оказаться перед Ним.       – Три вопроса, что ты задашь мне, будут удовлетворены ответом, – голос Творца звучит отовсюду и разом поглощает всё внимание. Неизвестный оказывается застигнут врасплох, но не имеет права на ошибку.       – Я погиб?       – Да.       – Как это... – рот замолкает, лёгкая напряжённость в позе считывается поспешностью принимаемых решений. Ведь появившемуся даны всего три вопроса. Это может оказаться колоссально малым и одновременно излишним дарованием.       – Ты вмешался в равновесие прошлой осенью, не оборвал звонок, который мог бы стать между вами последним. Юноша выжил, верно?       – Кан Ёсан жив?       – Да. Это был второй вопрос, – умелое привлечение внимания, расстановка точных оград, исключительная осведомлённость о каждом в этом Месте.       Спешка привела к необдуманным действиям неизвестного субъекта. Лицо замирает в искривлённой гримасе боли, следом ослабевают ватные, еле гнущиеся ноги. Фигура резко оседает на пол, тяжесть собственного, ранее не ощущаемого веса в тройном размере наваливается на его плечи. Голос перестаёт слушаться, бормоча несвязные слова, не строя их в предложения, сливая шёпотом запоздалое признание в собственной открывшейся правде.       – Это нормальное состояние. Ты становишься ближе к иной форме жизни.       – Это не жизнь...       – Пока что нет. Но вскоре ты не вспомнишь ни слова, о чём так сейчас переживаешь. Это естественная стадия. И она пройдёт.       Под странной и несчитываемой глазом фигурой, нависающей над переходным субъектом, трудно проглядываются человеческие очертания. Немыслимая успокаивающая аура обволакивает трясущееся по инерции тело. Слабое и едва осязаемое тело, в порванной рубашке, запачканных джинсах, с одной босой ногой... В отдалении проносится режущий, впивающийся в сознание шум проезжающих машин. Яркий свет повсюду слепит в едва разомкнутые глаза. Много голосов, бесконечно путающихся и нервно перекрикивающих друг друга. Перед взглядом своя рука, вся в крови и ссадинах, в ней разбитый телефон и последнее, что не успевает прочесть он сам. Затем наступает расплывчатая, окутывающая темнота.       – Что было написано в том сообщении?       – Это последний вопрос.       – Да, я понимаю. Мне нужно знать. Что там было?!       – «Хён, родители узнали о нас. Твой отец намерен это прекратить. Я скоро приеду. Будь осторожнее на дороге...» – невесомое прикосновение, обдающее нестерпимым жаром боли, проникает внутрь тела. Оно резко сжимается на полу, нестерпимо и истошно начинает вопить и, кажется, что этот процесс будет длиться вечность.       Творец успокаивает эту агонию по щелчку пальца. Песочные часы, стоящие на дальнем столе по центру, замирают. Ни одна песчинка не смеет оказаться внизу жёлтой пустыни. Эта великая сила ослабляет натиск. Последнее, что добавляет Творец перед своим уходом с места: «...Я люблю тебя».       На лице Сона Минги застывает неверящая улыбка, солёная влага стекает по мокрому лицу, рука перестаёт кровоточить, оставляя высохшие пятна на безупречно чистом полу. Их больше нет. Больше нет ничего. Ничего...       Творец рассеивается перед его глазами, ось совершает оборот, затаскивая глубже, вытряхивает окончательную память, стирает следы с обезображенного тела, напоследок меняя ход часам, минутам и секундам. Само Время расстаётся с ещё одной несовершенной жертвой, которая не будет забыта теми, кто станет уповать на Него в смертном мире. Время придёт за каждым. А после не оставит ничего...