Despite All the Hardships between Us / Несмотря на все трудности между нами

«Here I am with you I'm there til the end Memories are told and So farewell my friend...»

BFMV – Say Goodnight (Acoustic)

      От него остались старые потасканные наушники, он любил их распутывать, когда злился; мятая коробка графита, где было всё и ничего с крошечный мизинец; и клетчатый шарф, что никогда не был тёплым на самом деле. От него осталась память, шероховатой солью поселившаяся на щеках Чона ровно на семь дней после его кончины. И ничего больше. Ничего...       Ему было 23 года. Уёну всего на пару месяцев меньше. Но обоим это не доставляло никакого ощутимого неудобства. Их дружба строилась пошагово чёрточками, запоминая контуры совпадений, выравнивая симметрию схожести и стирая лишние штрихи. В них тоже была своя особая прелесть. Чон это чувствовал, но не умел передавать ему, как важно беречь эти холодные руки, что кроили на плотной бумаге невозможное.       – Как ты это видишь? – на раскинутой студенческой кровати в ворохе конспектов и разбросанных чертежей, Уён никогда не находил себе места. Но вот он мог.       – Нужно смотреть сквозь объект, Уён, расширяя пространство. Так ты сможешь достроить третью плоскость, – лёгкие утверждения, ни грамма занудства и бережные касания карандаша. Такими Чон помнил их встречи, разные сферы интересов и даже одну общую лекцию их параллельных, казалось, факультетов. Что-то менялось с течением их времени. Что-то оставалось неизменным.       – Я уж лучше буду смотреть в упор на факты и законы.       – Они тоже трудно осязаемы, пока не вступают в силу в нужный момент.       – А твои макеты?       – Здесь одного момента будет недостаточно, в этом и разница, Уён.       В этом не было особой разницы на самом деле. Были часы тренировок и серых мозолей, красных исчёсанных запястий и посаженного зрения. Но Чон об этом не помнит. Этого было почти незаметно, ведь ему удавалось рассчитывать и вымерять сложные архитектурные пометки, соединяя в один полуторный объект у себя на стене. Он строил надежды, внушая эту приземлённую надёжность самому себе. Он строил себя. И больше ничего. ...

***

      Чхве не спешит проходить в их тёмную спящую комнату, где у окна лихорадочно шуршит бумагами Уён. Усталые стены больше не давят на Чона, но последние пару дней ему даются тяжелее предыдущих.       – Уён, ты в порядке?       Сухие глаза оторвутся от графитовых теней и станут на три секунды прежними, как если бы Сану сегодня выпал выходной, и они вдвоём смогли бы насладиться этими быстротечными часами с урывками на ночное обжорство и ленивыми разговорами о безопасных темах в их жизни. Таких было немного-немало, кроме одной. И, возможно, только сегодня она станет, наконец, озвучена.       – Я думал, ты придёшь позже... Я... Я сейчас уберусь здесь, и можем лечь спать, Сан.       – Скоро его годовщина, верно?       Чона бьёт током по щеке, она увлажняется. Пустая коробка падает из рук, всё рассыпается по полу. Чхве молчит.       – Г-хм, да... – у Уёна нет весомых секретов, что принято утаивать в шкафу, где старая кривая дверца немного скрипит, когда её ставишь на место. Но Чону нечего в нём хранить. Всё остаётся здесь, внутри, в маленькой коробке с металлическим налётом и чуть ржавой крышкой, когда-то служившей ему до самой смерти. У Сонхва было немного вещей, о которых он имел свойство беспокоиться. У Уёна таких не было вовсе, до того рокового момента.       – Ты его любил? До нашего знакомства или позд...       – Сан, он был моим другом, – такой взгляд режет. Режет мягко и одновременно больно. За него становится стыдно. За одну лишь мысль о том, что твои чувства вдруг могли стать приоритетнее, а лёгкая булавка ревности колкой. Но Чхве на самом деле не испытал этого.       – Одним из университета?       – Одним из немногих. И его больше нет, – по рукам касается холод. Он правильно сейчас ощущается, Чону это трудно объяснить. Чхве подходит плотнее, не задавая лишнего, не упираясь глазами в измученное недельным недосыпом лицо Уёна. Оба молчат на протяжении десяти минут. Это кажется необходимым.       – От него после той аварии собирать было нечего, так сказали мне. Заднее сидение было полностью вмято, он бы... – жжёт не сильно, просто неприятно. Уён это уже усвоил за два года. Кажется, пора было двигаться чуть дальше, всматриваясь сквозь них, расширяя это затхлое пространство. – Он был моим ровесником. Сонхва был моим другом.       Пальцы мнут спутанные разорванные провода, их бесполезно хранить. Но Чону это важно.       – Он так любил слушать музыку. Постоянно! Я так на него злился за это. Чушь, конечно... Я тоже её любил, – рука сожмется в кулак, до побеления костей, Чхве на это ничего не скажет. – Я их забрал из оставшихся вещей. Ведь он с ними никогда не расставался. Глупо.       – Совсем нет.       – Хва не закончил графический проект. Ты бы видел его комнату, там орудовал гений! – Уён непринужденно заговаривался на доли секунд, а затем поселялся обратно в свою лёгкую задавленную апатию и тремор. – Только...упустил свой момент. Кажется, так он любил говорить.       – Что ещё он любил?       – А?..       – Кроме бумаги и этих карандашей.       Сонхва интересовали мелочи, буквально каждая. Неровность штриха, если рука дрожала, твёрдость, с которой контуры были ярче, теснее, толще. Точность разметки и пространственные переломы. Безграничная свобода, запечатанная по краям этих четырёх углов. Пак дышал в ней. Его волновала только эта кропотливая и изнурительная работа, и ничего больше. Чон не припомнит такого случая, чтобы в паковских тонких руках не был зажат графит. Это не являлось выбором, это было необходимостью. Большие мечты серыми линиями. Их больше, чем две. Но хватило бы, пожалуй, даже одной. Пак бы пожертовал тем, что любил с этим наравне – музыкой, неустанно заполнявшей его слух. Глаза были обременены только созидать, а мысли волновались из-за лёгкого тембра голоса в голове и гитарных аккордов. Живые. И больше не требовалось ничего. Только они...       – Для Сонхва это было всем, Сан. Я никогда не встречал такую здоровую одержимость. Это восхищало и пугало одновременно. Он как будто временами меня даже не слышал, – Чон замирает с трогательной больной улыбкой, а затем зарывается в футболку стоящего перед ним Чхве, куда-то в район живота. – Я так скучаю по нему, Са-а-ан...       Шёпоты с уставших предрассветных стен больше не слетают в этой объятой тихой скорбью квартире. Размеренное дыхание Уёна касается тёплой шеи Чхве, объединяя их жизнь на ещё одну главу вперёд, после которой некоторые вопросы никогда не станут вновь озвученными, некоторые действия повторными, а некоторые взгляды замученными. Каждому даётся время, за отрезок которого ты в праве выбирать, что окажется важным, упущенным или лучшим.       Не сожалей о содеянном, береги прошлое позади себя, протягивай руку тому, кто тянет её в ответ, выбирайся из плена пустых надежд, создавай новое, будь тем, кто ты есть. Будь собой. И ничего больше...

The End