Нарисую крылья

Из окна машины я наблюдала за бесконечно пролетающими мимо деревьями. Изредка мелькали дорожные знаки, но казалось, что вокруг лишь бескрайний зелёный лес. Руслан молчал, иногда бросая обеспокоенные взгляды, ведь я не делала ничего, лишь смотрела в окно. В голове уже не осталось ни одной мысли. Только звенящая пустота. Мозг устал анализировать ситуацию и хотел блаженного забытья, но я словно наказывая себя, не давала сну победить. Даже не заметила, когда безграничный зелёно-коричневый пейзаж сменил вид современных коттеджных домов. Отмерла, когда передо мной открыли дверь машины и настойчиво протянули руку, прося выйти. Долгие десять секунд ещё обрабатывала информацию и пыталась понять, что должна сделать, но видимо, владельцу конечности это время показалось чересчур длинным, что он решил взять ситуацию в свои руки. В прямом смысле. Дядя схватил мою обмякшую ладонь и вытянул из машины. Я никак не сопротивлялась, хотелось просто выключиться. Перестать существовать. И пусть делают со мной, что хотят. Но шагая по газону, всё же осмотрелась. Знакомый дом. За те годы, которые меня здесь не было, немногое изменилось. Всё то же оформление в серо-белом стиле. Справа сад, в котором некогда росли любимые дельфиниумы Ники. Сейчас же от посаженного ей осталось лишь грушевое дерево. Веранда, где мы так любили собираться летом за круглым столом с белоснежной скатертью и пить домашний лимонад или квас, сделанный папой по его личному рецепту. Теперь никакого стола не наблюдалось. На дощатом полу одиноко лежали сухие листья, которые услужливо разбрасывал ветер. Взглянула на тёмные окна. Свет не горел ни в одном. Это было странно, учитывая вечернее время. Братья уже должны были вернуться из школы. Но солнце ещё не успело скрыться, оранжевым серпом виднеясь из-за горизонта. Поэтому и для сна было рановато. Саша и Максимка… Как же давно я с ними не виделась! Безусловно, мы довольно часто переписывались, но их лица вживую я не видела уже несколько лет. Это было странно, что разговаривать сейчас с ними я абсолютно не желала, даже была бы рада, если бы их не было дома. Раньше бы отреагировала совсем по-другому. Тем временем меня всё ещё куда-то вели, удерживая тёплой ладонью. Бережно погладили пальцы и передали другой руке — более сухой и морщинистой. — Раиса, отведи Авелину в комнату для гостей, — бархатный голос разлетелся в тишине. Старушка, что сейчас буквально заправляла домом, молча кивнула и повела меня вперёд. Но её неразговорчивость длилась ровно до тех пор, пока дядя не скрылся в гараже. — Ох, девочка моя, беда-то какая! — покачала она головой. — Ох, горюшко приключилось! За что тебе, горемычной, такое? Под аккомпанемент этих причитаний мы и поднялись по витиеватой лестнице. Мне приходилось постоянно останавливаться, чтобы старушка смогла догнать. Возраст не позволял ей двигаться быстрее. — Вот, деточка, здесь ты и можешь расположиться, — она легонько втолкнула меня в помещение. Я прекрасно помнила эту комнату. Она была моим самым любимым местом во всём доме. Светло-фиолетовые стены, белый диван в углу, на котором могли разместиться трое и не мешать друг другу. Коврик с настолько мягким ворсом, что казалось, будто идёшь по облакам. И куча-куча самых разных уютных мелочей: вазы, картины, тумбы. Здесь было тепло, здесь отдыхалось душой. Но самое лучшее, что приводило мой детский разум в восторг, заставляя проглатывать слова от полнейшего удовлетворения, — это балкон. Балкон, из которого видно буквально всё. Абсолютно всё. Бушующий лес, утопающий в зелени, а осенью покрывавшийся всеми красками, которые только существуют в мире. Река, струящаяся голубой лентой вдали. Изменчивое небо, на закате кажущееся чем-то нереальным, из сказок. Именно здесь я научилась по-настоящему видеть цвета. Здесь смогла понять, что рисунки — это не застывшие картинки, а зеркало, способное погрузить в ощущения. Здесь я уходила в мир, заполненный лишь чувствами. Переносилась из реальности в мечты. Эту комнату тётя делала для себя. Каждую частичку, каждую деталь, вплоть до расположения в доме и этажа, выбирала сама. К сожалению, дядя настоял на том, что супруги не могут иметь разные комнаты, кроме рабочих. Поэтому это место навсегда осталось гостевой. Видимо, я слишком долго ни на что не реагировала, погрузившись в воспоминания, что Раиса вместо того, чтобы тактично оставить меня одну, решила хоть как-то растормошить, заодно выливая всё накопившееся. — Линушка, — длинные современные имена она не воспринимала, стараясь сократить их под свой лад. Так я у неё и стала «Линой», что мне никогда не нравилось. — Как же ты сейчас будешь-то одна? Ни отца рядом, теперь вот и мать угасает. Сиротинушка ты моя бедненькая! — нараспев запричитала, пытаясь меня обнять. Что ж, она добилась того, чего хотела. Смогла заставить меня отмереть. Вся моя невыплеснутая боль разом превратилась в неконтролируемую ярость. Настолько сильные чувства заставили задыхаться. — Моя мама не умерла! — шипение сквозь зубы. — Она жива! Слышишь?! — я схватила её за плечи. Мои глаза наверняка выглядели безумно. — Так я же… — испуганно начала старушка. Но мне уже было всё равно и на её страх, и на уважение к старости. Я просто не хотела никого видеть. — Уходи! — и я вытолкнула её из комнаты, захлопнув дверь. От переполняющей до краёв, словно чёрный яд, злости, хотелось раскрошить в мелкие щепки всё, что есть в комнате. Оставить след ногтей на каждой вещи. Моя мама не умерла! Моя мама не умерла! Не умерла, не умерла! Я. Не. Сирота! От безысходности пнула стул. Он, сделав кувырок, остановился, наткнувшись на тумбу, и оставил на ней заметную вмятину. Было безразлично. Даже если всё полетит в тартарары, абсолютно не интересно. Я лежала на диване, невидящим взглядом уставившись в потолок, и последнее, чего хотела, — это стук в дверь. Отвечать не имело смысла: кто понимает моё состояние, уйдёт, а наглым разрешение не нужно. Стук прекратился, и моё «спокойствие», к счастью, никто не нарушил. Но радоваться, как оказалось, было рано. После странных шорохов, в комнату всё-таки вошёл дядя. В руках он нёс поднос с вкуснопахнущей едой. Живот, который ничего не получал около суток, предвкушающе заурчал, но я понимала — если съем хоть что-то, меня стошнит. Руслан увидел опрокинутый стул. Его неодобрительная аура чувствовалась даже с закрытыми глазами. Однако он промолчал. Вряд ли из-за тактичности. Но последнее о чём сейчас хотелось думать, так это о причинах его поведения. Положив поднос на стол около меня, он сел на тот самый стул, что только что поднял, поставив его спинкой вперёд. Опёрся руками и положил подбородок на запястья. Он всё ещё выглядел как чёртова фотомодель! В моей жизни всё рушилось, я чувствовала себя отвратительно как никогда, всё вокруг меня, каждая мелочь, каждая деталь казалась до тошноты мерзким. А он смел быть таким идеальным! Почему? Почему, чёрт возьми, он не страдает так же, как и я?! Почему мир продолжает существовать, почему люди всё ещё радуются жизни, почему дома не превратились в руины? Почему время не остановилось? Ведь я перестала существовать, ведь я никогда больше не смогу радоваться, я разрушилась, замерла. Тогда как окружающее пространство имеет право жить? В прошлом я бы испугалась таких мыслей, но сейчас было абсолютно всё равно. Мир сузился до собственного горя, в котором я тонула безвозвратно, и не пыталась спастись. А этот всё сидел и разглядывал меня, даже не пытаясь заговорить. Ну, давай, начни про то, что мне нужно поесть! Что нужен отдых. Скажи, что я теперь одна в этом мире. Пожалей. И обнаружишь этот поднос у себя на голове! Я хотела просто не замечать его. Казалось, горе настолько поглотило, что я просто-напросто смогу игнорировать. Но он стал раздражать. Словно неправильный цвет в картине. Будто спишь утром, а назойливый солнечный луч бьёт прямо в глаза. И вроде вставать не хочется, но это до жути мешает. Я хочу быть одна, тогда что, чёрт возьми, он здесь делает? Уходи. Уходи, уходи. — Что тебе нужно? — как же хотелось поскорее избавиться. Пусть говорит, что хочет, и убирается. — А ты как думаешь? — усмехнулся он. — Что? — почему он улыбается? Где он нашёл такую смелость, чтобы прийти ко мне и тыкать своим хорошим настроением? Эта ситуация разве смешная? Моё горе смешное? Злость заставила уставшее тело резко подняться, проигнорировав боль. — Убирайся! — Нет, — спокойно заявили мне. Я просто опешила от такой наглости и пару секунд пыталась прийти в себя. Но соображала я сейчас крайне долго. Отказывалась понимать, что происходит. — Оставь меня одну, — взмолилась спустя вечность. — Я не могу, не могу… Что я не могу, и сама не знала, говоря то, что приходит на ум. Неужели так сложно оставить меня наедине с моими мыслями? Глаза защипало, прерывистое дыхание душило. Приближалась новая истерика, и я не была уверена, выдержит ли её мой уставший организм. Сквозь влагу в глазах всё же успела заметить, как дядя переменился в лице. Но попыток приблизиться не предпринял, что было странно. Обычно ведь так поступают люди? Пытаются сразу успокоить плачущего. Чтобы хоть как-то скрыться от причины истерики, легла спиной к нему, уткнувшись лицом в спинку дивана и для верности закрыв глаза. Представила, что всё хорошо. Вот луг с россыпью ромашек, утопленный в теплоте оранжевого солнышка. Рядом тихо журчит речка. А я сейчас не в доме человека, который мне неприятен, а лежу на этом самом лугу. Лёгкий ветер играет с моими волосами, трава щекочет лицо, а сквозь сомкнутые веки виднеется солнце. И ничего этого не произошло. Мама дома и готовит что-то безусловно очень вкусное, ожидая к вечеру. И мне просто хорошо… И спокойно… Мне… так...