Нарисую крылья

Раньше я думала, когда настигает горе, оно затапливает полностью, лишая возможности думать. Ты просто снова и снова тонешь в нём и перестаёшь ощущать то, что тебя окружает. Это становится неважным. Я не хотела знать, что ошибаюсь. Не хотела знать, что мозг продолжает исправно работать, разбирая и анализируя каждую мелочь, каждую деталь, из-за которой это могло произойти. Не хотела знать, что, несмотря на всепоглощающую боль, воспринимаешь всё чётко и ясно. Не хотела знать, что можно гореть изнутри, пока твоё лицо остаётся бесстрастным, потому что больше плакать не получается. Белые стены слепили, а пищащий звук, отсчитывающий мамино сердцебиение, въедался в голову, которая болела после двух бессонных ночей и недавней истерики. Однако сейчас это был самый приятный звук из всех, сообщавший, что мама жива. Её безжизненная ладонь лежала в моей руке и казалась даже бледнее, чем моя. И вся она была такая бледная, будто разом похудевшая. Цвет добавляли лишь фиолетовые сосуды на веках и синие вены, что так резко контрастировали на фоне почти белой кожи. Из изгиба руки тянулась тонкая трубка капельницы с бежевой жидкостью. В носу и рту также было по трубке. Мама боялась крови и не любила больницы, говорила, что уже в детстве с неё хватило. Поэтому хотелось разом выдернуть всё, что в неё вкололи, и забрать её отсюда. Но от этих трубок, к сожалению, зависела жизнь. Скрип двери разрушил своеобразную гармонию, витающую в воздухе, и мои мысли рассыпались с появлением медсестры: — Всё. Время, — нервно проговорила она, постоянно оборачиваясь к выходу. — Вы должны уходить, я и так пустила вас на свой страх и риск. Вас не должно быть в реанимации. Я даже не пошевелилась, но внутри затопила паника. Так и провела все десять минут, смотря на её бледное лицо и сжимая прохладную ладонь, будто в попытке согреть. Я ведь даже не поговорила с ней, ни слова не сказала. Медсестра что-то ещё лепетала, но я уже не слышала её за громкостью своих мыслей. Пока не появился кошмар моего прошлого… Его громкий, не терпящий возражения голос заставил очнуться и, наконец, обернуться. Он вошёл как всегда уверенно, одетый с иголочки, брезгливо придерживая едва накинутый на плечи некогда белый, но сейчас пожелтевший, халат. Даже не оборачиваясь, знала, что ни капли не изменился с нашей последней встречи. Он из тех, кого года только красят. Человек-вино — как называла его Ди. Она, кстати, даже была влюблена в него. И её можно понять: густые тёмно-каштановые волосы, зачёсанные назад, цепкий взгляд медных глаз, спортивное телосложение, высокий рост, татуировка ящерицы на предплечье — могут свести с ума. И свели. Его жену. Сестру мамы — тётю Нику. Я бы наверно и сама на него загляделась, но не вышло. И дело не только в том, что он мой дядя. Было в нём что-то такое хищное, опасное. Когда мама пугала в детстве бабайкой, я почему-то представляла именно его. И боялась. С возрастом перестала верить в сказки, но чувство неясной тревоги рядом с ним не проходило. Когда только училась у мамы рисовать людей, обожала писать именно дядю с тётей. Темноволосый, загорелый, статный мужчина с щетиной и серьёзным взглядом и миловидная светлокожая блондинка с яркой улыбкой. Инь и ян. Одно удовольствие. Я, скорее, даже была влюблена в их пару, чем в дядю Руслана отдельно. Став старше, начала замечать, что у взрослых не всё так гладко и радужно, как казалось. Случайно услышанные разговоры мамы с тётей по телефону, их слёзы, подавленный вид двоюродного брата, который был так похож на своего отца, но взгляд и улыбка — чисто мамины, и первая смерть в моей жизни. О болезни нашей семьи я знала с детства. Как не узнать, если каждую мою подвижную игру мама останавливала с лекциями о том, что волнения вредны для моего сердца. Часто даже жалела, что родилась девочкой, ведь заболевание передаётся лишь по женской линии. Как же я завидовала двоюродному брату, который мог играть где и как хочет, и его родители его не останавливали. Но зависть быстро прошла. Со второй беременностью тётя Ника стала гаснуть день ото дня, а вместе с ней гасла и наша семья. Она даже свой срок доходить не смогла, родила рано и покинула этот мир. Пять лет назад жизнь каждого в семье поделилась на до и после. Дядя перестал улыбаться совсем. Было видно, что он любил её, она стала его солнцем. Теперь же он с головой погрузился в работу, став первоклассным психологом, но напрочь забыв как свою жизнь, так и сыновей. Старший брат — Саша, остался совсем один, не зная, что делать дальше. Кажется, лишь общение со мной помогало ему хоть как-то отвлечься. А заботу о младшем, ещё младенце — Максимке, сначала взяла на себя моя мама, а потом и няня, специально для этого нанятая дядей. Няня эта — добрая старушка, которая до сих пор у них работает, уже не только в качестве няни. Она и повар, и уборщица, и воспитатель. Весь дом на ней. Мама же с другой своей сестрой — тётей Ликой, одновременно слегли в больницу. Помню свой страх, панический ужас, что с мамой может повториться то же, что с Никой. Но мама, к счастью, быстро пошла на поправку. Говорила, что ненавидит больницы, да и не имеет право «прохлаждаться», когда племянник нуждается в заботе. А вот Лике было тяжелее. Они с Никой были близняшками, и потеряв её, она будто потеряла часть себя. До сих пор ходит в больницы чаще, чем в магазин. Без помощи врачей совсем бы ослабла. А опека мамы достигла своего апогея. Как только передала Максимку на руки няне, принялась за меня. Я была неугомонным и упрямым подростком, а эти запреты заставили делать всё «назло». Каждый день ссоры, ругань, нотации мамы. Папа вскоре не выдержал. Они развелись, когда мне едва исполнилось четырнадцать. Сейчас живёт где-то в Беларуси с новой женой и моими сводными сестричками. Общаемся не часто. С тех самых пор я видела его лишь по Скайпу, он не выказывал желания приезжать к нам. Обид нет, я его понимаю. В разводе есть и моя вина. Я его очень люблю, думаю, и он меня тоже. А мы с мамой переехали в область, где я и встретила свою лучшую подругу, которая понимала меня во всём. Как ни странно, и мама после развода стала спокойнее. Всё ещё просила не совершать безрассудств, но, кажется, поняла, что меня не поменять. В доме дяди Руслана мы бывали каждый раз, как находился какой-нибудь повод. В праздники или когда приходилось заезжать в город по делам. Общались в основном с Сашей и Максимкой, так как дядя редко выходил из своего кабинета. Так продолжалось до прошлой зимы. Пока я не узнала, что в смерти тёти Ники виноваты не только наследственная болезнь и сложная беременность… — Авелина, — тихий, но проникающий в каждую клетку мозга голос заставил вырваться из воспоминаний. — Пойдём, — кивком указал в сторону двери. Словно механическая кукла, кажется даже со скрипом, встала, с трудом заставив себя отпустить мамину руку. Молча на автомате следовала за медсестрой и дядей, даже не стараясь вникнуть в их разговор. Когда, наконец, вышли в холл, медсестра заметно успокоилась и, улыбнувшись дяде, покинула наше общество. А дядя обратил внимание на меня, вперившую взгляд в пустоту, словно сумасшедшая. Тяжело вздохнув, он заговорил: — Авелина, ты же понимаешь, что в этом вашем… — было видно, как он пытается подобрать более-менее приличное слово, но выходит всё равно пренебрежительно: — селе вылечить Вику невозможно. Невольно вспомнились слова Ди: «Не село, а посёлок городского типа», — говорила она с гордостью. Хочется истерически рассмеяться. Но если выпущу на волю хоть одну эмоцию, плотина, что разделяет остатки здравого смысла и всепоглощающую боль, разрушится, и поток мыслей вырвется наружу. Тогда я совсем перестану себя контролировать. — Твою маму нужно перевозить в город, — продолжил он. — Именно там ей смогут дать квалифицированное лечение. У меня есть знакомые, которые могут помочь устроить её. Да и здешняя медсестра сказала, что Вика вполне выдержит перелёт вертолётом. Так что… Он говорил что-то ещё, но все его слова неизменно превращались в гул, который заглушал абсолютно все звуки, коварно оставляя меня наедине с моими мыслями. Пришла в себя, когда резко схватив за подбородок, дядя заставил поднять голову. Кажется, в шее даже что-то хрустнуло. Забавно, даже если он свернёт мою шею, я не буду сопротивляться. Однако сил посмотреть на него всё же не было. — Авелина! — кажется, теперь я могу реагировать лишь на своё имя. — Ты хочешь, чтобы твоя мама выздоровела? Всё внутри меня всколыхнулось. Я чувствовала приближающуюся истерику, поэтому задышала чаще, вырывая из груди всхлипы: — Да! — выплюнула зло. Тотчас же отпустил мою голову. — Тогда идём, твои вещи я уже собрал. Едем в город, поживёшь у меня. На его губах промелькнула едва заметная улыбка.