Ненавижу, что ты нравишься мне

Родители всегда ставили тебе в пример Чонгука, хоть тот и младше на год. Он — высокий, красивый, сильный и умный, раньше занимался тхэквондо, а сейчас увлёкся вокалом и танцами. Да и рисует неплохо. Было ли вообще хоть что-то, в чем он был плох? Тебе это не известно. В отличие от него ты — серая мышь без особых талантов и умений. В школе бывали не только плохие оценки, но и выговоры за ужасное поведение. Чон же всегда был старостой класса и всеобщим любимчиком. Несмотря на всю его идеальность во всех аспектах, единственное, что ты чувствуешь по отношению к нему — жгучая обида и негодование. Да, ты соврёшь, если скажешь, что не завидуешь ему, но дело ведь далеко не только в этом. Ты устала от родительских замечаний и недовольств, тебя до зубного скрежета задолбало, что почти каждая их фраза начинается с «А вот сын миссис Чон, Чонгуки-и...» И без вечных напоминаний знаешь, что он — особенный, а ты слишком обычная. И, если честно, тебе искренне непонятно, как твои предки вообще умудряются впихнуть его в каждую дыру, да и вообще зачем? Вы с ним не друзья, да даже не хорошие знакомые, вас видят вместе только на школьных линейках, собраниях и праздниках, ни больше, ни меньше. Ну и что, что живет он через дорогу, разве это повод вечно впутывать его в твою жизнь? Поток гневных мыслей о наболевшем внезапно прерывается звонком в дверь и суетливыми аханьями твоей матери. — Ох, проходи, дорогой, Т/И в своей комнате, второй этаж, вторая дверь слева! — щебечет женщина, не скрывая удивления и восхищения. — Она не говорила, что вы так хорошо подружились! Хлопая ресницами в недоумении, ты бросаешься к двери и видишь поднимающегося по лестнице Чона, которого буквально секунду назад обвиняла во всех своих бедах и несчастьях. Парень неловко улыбается и прикладывает палец к губам, кивая головой и одним этим жестом спрашивая, можно ли войти к тебе. Тело само собой отодвигается в сторону, пропуская Гука в твою темную берлогу, и ты заходишь следом, закрывая за собой дверь. — Как-то у тебя темновато, — он смеётся, пытаясь разрядить обстановку, но ты лишь пожимаешь плечами и подходишь к окну, раздвигая шторы и впуская яркий солнечный свет в твою обитель. — Ты не особо рада меня видеть... Помешал? — А почему я должна быть тебе рада? — изумленно интересуешься ты. — Я даже не помню, когда мы с тобой последний раз разговаривали. Чего хотел? Чонгук опускает взгляд в пол и по-детски поджимает пальчики на ногах, тут же нервно кашляя. Ты щуришься, чуя подвох, и скрещиваешь руки на груди, ожидая, что же выкинет этот мистер-идеальность. — Нуна, ты.. Девственница? Он смотрит своими кофейными глазами прямо в твои и гулко сглатывает, но взгляд не отводит и даже не моргает. Пальцы в кулаки сжаты плотно, но дрожат всё равно так, что даже всматриваться не нужно, чтобы заметить. Ты молчишь секунд пятнадцать, а потом кривишь лицо в отвращении и распахиваешь дверь. — Выметайся. — Нет, пого.. — Я. Сказала. Вон. Чеканишь каждое слово чуть ли не по слогам, сверля незваного гостя свирепым взглядом. Ты злишься, нет, даже не так. Ты в бешенстве. Мало того, что он портит твою жизнь одним своим присутствием в этом мире, так ещё и заявляется без приглашения и ему хватает наглости задавать подобные вопросы? Это уже ни в какие, мать его, ворота не лезет. Чон тормозит, жуёт нервно нижнюю губу, а затем рукой спешно волосы назад откидывает и устраивает указательный и большой палец на своей переносице, собирая мысли в кучу и пытаясь правильно сформулировать фразу. Тебе на него сейчас даже смотреть противно, хочется, чтобы он убрался поскорее и вообще забыл о твоём существовании. До невозможности вымораживает тот факт, что вся твоя жизнь катится в тартарары лишь потому, что этот мальчишка появился на свет. — Оглох? — ты чуть повышаешь голос, напрочь забыв о чересчур любопытной матери на первом этаже, которая точно влезет, куда не надо, если тебя услышит. — Нуна, прошу, не кричи, — тараторит Гук, складывая ладони в молитве. — Давай ты закроешь дверь и я все объясню? С одной стороны слушать этого засранца вообще нет желания, а с другой... На кой черт ему нужно знать, спала ты с кем-то или нет? — Почему ты спросил меня о таком? — тихо интересуешься, закрывая дверь в очередной раз. — Потому что ты — единственная, к кому я могу с этим обратиться. — С этим... Это с чем? И вновь неловкое молчание, с единственным лишь отличием — лицо Чона краснеет за секунду так, что даже уши горят алым, и ты почти видишь пар, выходящий из них. Ты зависаешь ненадолго, но вскоре расплываешься в ехидной усмешке, оголяя ровный ряд зубов. — Что, неужели у нашего золотого мальчика проблемы с девочками? Так вот какое у тебя слабое место... — ты гогочешь тихо, не зная, радоваться тебе или головой об стену биться от нелепости ситуации. — В чём проблема? В то, что тебе не дают, я не поверю, вокруг тебя всегда столько девиц... Или, может, не встает? В любом случае, ты не по адресу, я... — Я хочу, чтобы ты лишила меня девственности, — выпаливает Чонгук, почти пища, и тут же отводит взгляд, буравя им стену, а его грудь вздымается часто и рвано.