косяки

«Доброта это слабость» Федя сверлит строчку взглядом пару алмазных мгновений, тут же комкает лист с чернильным рыцарем на полях и бросает в сумку. На другом конце класса Елена Васильевна недовольно вздыхает, косясь на него из-под толстых стекол своих полумесяцев-очков; она понимает, поэтому молчит. Иногда Феде кажется, что она только делает вид, что понимает. На перемене его толкают в плечо, дразня за то, что не пришел на турнир по баскету, и, боже, как ему плевать на этих идиотов и как хочется домой. Закрыться в комнате. Не обедать, не ужинать, не завтракать. Пылью покрыться и паутиной зарасти, чтобы не видеть задроченных стен, потолков, плакатов, шкафов. Не умереть — исчезнуть. Ему кажется, что исчезнуть лучше, чем умереть. Не существовать лучше, чем обрывать существование. Он думает об этом, пока стоит очередь в столовой; пока переодевается на физру; пока идёт менять воду на дежурстве. И все учителя в один голос твердят: «Ты невнимателен», — а Федя и не понимает, чему здесь можно внимать. Он будто во сне. Сомнамбула. Из года в год — сколько живут сурки? день, неделя, месяц. Рук не чувствует, пока полощет тряпку в ледяной воде, а форточка так противно хлопает, так зябко от всего этого; когда мир лезет под рубашку на два размера больше, потому что ты не рождался в ней, пришлось одалживать у деда — когда мир лезет без прелюдий, лижет мокрую спину и задувает горло, уже не кажется, что отношения с ним в принципе хорошая идея. Белая каморка туалета как стены психлечебницы — Федя вспоминает «Пролетая над гнездом кукушки», вспоминает «Бойцовский клуб» и кучу всякого дерьма. Грязные серые стены, вовсе не мягкие (знает, что они не мягкие). Руки замерзают, но он не чувствует покалывания в пальцах, он не чувствует боли, и так хорошо стоять одному в этом вакуумном пространстве, что Федя на время закрывает глаза. Одному. За спиной кто-то возится, что-то щелкает и касается Фединого плеча. Мальчик за спиной такой знакомый, Ваня Коля Саша из одиннадцатого А Б В, понятия не имеет. У него в руке зажигалка и лишняя самокрутка, и глаза щурятся, приглашая посодействовать в преступлении, и Феде достаточно все равно, чтобы выудить из его тонких белых пальцев серую сигарету и закурить. — Я Андрей. А ты Фёдор, я знаю. Я из «Б». Его запястья увешаны фенечками, а ладонь такая тонкая, у Феди никакого желания её жать; молчит, затягиваясь, и возвращает зажигалку с каким-то анимешным принтом хозяину. — Пизда у тебя пальцы холодные, — он улыбается так ярко, подкуривая, что приходится недоверчиво покоситься. Дым лёгкий, и Феде мерещится, что на вкус он отдает вишней. — Так я тряпку мыл, умница. Андрей смеётся. Федя думает, что его категоричность тут ни к чему. Сигаретный дым легко исчезает в приоткрытом окне, за которым редеют тонкие полосы школьных деревьев, и Феде кажется, что очень разумно брать в школу лёгкие самокрутки, потому что их запах быстро исчезает. Он почти ничего не говорит, но слух цепляется за нить бесконечного Андреевого повествования, опутавшую, кажется, всю туалетную каморку золотистым блеском. Федя понятия не имеет, почему золотистым. –…А потом Виктория Олеговна запалила нас и чуть не сдала родителям. Но это было внеурочное время, поэтому у неё не было полномочий. Забавно, — Андрей делает затяжку, издавая смешок, и косится на Федю. У него такая забавная светлая челка и светлые глаза непонятного серого цвета; так понравился бы в художке, черты лица идеальные для портретиста. Разрез глаз. Федя анализирует его, точно раскладывая бабочку на анатомическом столе — никакой морали, чистые принципы. — А ты? — Что? — вздрагивает, потому что не слушал. Потому что был увлечен своими мыслями, снова витал, Федя, прекрати, ты же способный мальчик. Немного стыдно, но Андрей беззлобно улыбается и машет рукой, разгоняя дым, мол, не важно. Так не хочется, чтобы сигарета кончалась — Андрей выуживает вторую, косится, явно собираясь предложить, но Феде давно пора вернуться. Ведро жжет руку холодом и тяжестью; он бросает машинальное «спасибо, бай», уже собирается толкнуть дверь плечом, но Андрей как-то слишком резво тянет его за рукав на себя, заставляя задержаться. — Можешь дать ВК? — И выглядит так буднично, будто хватать людей за джемпер в порядке вещей. Федя злится, потому что никакого резона говорить каждому встречному свой контакт нет, потому что Андрей слишком перегибает палку, лезет, куда не надо, придавая обычному перекуру какой-то слишком большой смысл. — Я там так же записан, — отрезает, сбрасывает руку с плеча и выходит, чуть расплескав воду из ведра. Пусть ищет, если сильно надо. И Андрей находит. Пишет ему в субботу, говоря, что пробить контакт вовсе не проблема для настоящего самурая, а потом просит объяснить тему по истории, «если ёкаи, конечно, делятся своим тайным знанием». Федино раздражение совсем уходит, когда обстрел сообщениями заканчивается глупым стикером извиняющегося дракона. Федя самую малость не понимает, почему параллель изучает историю Древнего Рима, его любимую с детства тему, а они до сих пор торчат на перестройке. Он пялит в экран, не умея отвести взгляд от билета по Римской Империи. Клавиатура под пальцами стучит так быстро, он объясняет почти на фалангах, залезая ими в самые пыльные углы то ли разума, то ли души. Андрей понимает сразу, он вообще многое понимает, и Федя благодарен ему за сообразительность. Он думает, что Андрей убежит, как убегают все, кто получил то, что нужно — но зелёный кружочек онлайна все ещё горит рядом с кружочком аватарки, и Федя только теперь замечает, как он подписан: Андрюша 14:44, а ты свободен завтра? Федя выходит из сети, делая вид, что не увидел сообщения. В понедельник Андрей случайно натыкается на Фёдора, когда тот прогуливает физкультуру, сидя в кабинете биологии и проверяя работы семиклашек. Поначалу хочется, чтобы Валерий Яковлевич выгнал его, сдал классной, но тот только достаёт ещё одну чашку чая, а Андрей ни одним мускулом не показывает, что в субботу писал что-то более личное, чем просто вопрос домашки. Федя чувствует себя лишним, когда весь светский разговор об очередном экономическом кризисе перетекает в бесстыдное обсуждение кассирш в местной Пятёрочке. У Андрея такой яркий смех, бисеринами рассыпается по парте и отскакивает от стен — и от этого поначалу неловко. Федя косится на Валерия Яковлевича, думает, что тот что-нибудь скажет, что поругает, потому что за стеной сидит завуч и им может влететь; но биолог только улыбается на шутки Андрея о поддельном паспорте, чтобы купить сигареты, и о «да это папе пивасик, тёть». И эта беседа, вдруг принявшая запах алкоголя и копченой рыбы, вынуждает Федю закрыть последнюю тетрадь Иволгиной Наташи, чиркнув небрежную пятёрку на полях, и выйти из кабинета. Валерий Яковлевич даже ничего не говорит ему вслед. Бродить по коридорам в разгар учебного дня представляется так себе идеей, поэтому Федя залезает в каморку под лестницей, устраиваясь между двух старых швабр. Из развлечений — только тупой старый спиннер, который он забрал у двоюродной сестры, чуть светящийся в темноте. Федя думает, как отстойно быть никому не нужным. Легко заменяемым. Не любящим лезть в чужие души и быть слишком откровенным. Спиннер в руках загорается желтым, красным, синим, и Федя чувствует себя мелькнувшим среди них зелёным, который никто и не замечает. Где-то снаружи слышатся шаги. Федя прячет спиннер, чтобы не привлечь уборщицу светом, но в пороге показывается пара чьих-то худых ног, обтянутых в нешкольные джинсы, а потом лицо их глупого обладателя. Федя Андрея уже ненавидит. Тот стоит с пару секунд, видимо, привыкая к темноте, а потом опирается ладонью о кривой косяк и чуть склоняет голову к плечу. — Все ок? — у него в голосе после молчания только какое-то беспокойство, и Федю это раздражает ещё больше, потому что он банально придраться не может. Дёргает плечом, пытаясь подобрать слова. Бросать ёмкое «тебя ебать не должно» уже не хочется, и он просто молчит, думая, с каждой секундой все больше утопая в какой-то давящей пустоте. Андрей будто слышит эту неловкость и идёт на помощь. Расправляет плечи, хлопая себя по карманам, будто внезапно что-то вспомнив. — Там Валерий Яковлевич просил передать спасибо за помощь, — Федя поднимает взгляд. Федя абсолютно точно уверен, что Валерий Яковлевич никогда бы не передал «спасибо за помощь», прикрывая ученика от прогула. Каморка под лестницей такая маленькая, и Федя даже при всем желании не смог бы подвинуться так, чтобы рядом уместился ещё один одиннадцатиклассник. Андрей чуть жмется к стене, и в этом жесте столько гостевого неуюта, что Федя чувствует с ним что-то общее, злясь уже не так сильно. — А го к моей физичке, она сейчас чай будет пить, — Андрей кивает, будто в подтверждение своим словам, и Федя, вопреки всем своим принципам, вздыхает и встаёт, всё-таки хлопая Андрея по руке, которую он к нему тянет. И Федино «бесишь, отстань» сменяется лояльным «да не надо». Андрей больше не кажется самовлюблённым задирой, который хочет внимания и поржать с аватарки ВКонтакте, не кажется тупой безликой куклой, способной разве что скуривать пачки и выпивать литры. Он благородно выгораживает Федю перед физичкой, без лишних вопросов идёт просить дополнительную чашку у других учителей, и очень забавно смеётся, когда Федя опускает какую-то самую глупую шутку про угол стола. Почему-то под плакатами с Венерой и Юпитером с ним вдруг становится максимально комфортно. Дома Федя наконец добавляет его в друзья и даже пишет первым что-то по типу «дота объективно скатилась», и Андрей отвечает тут же, что ему грустно за игровой интерфейс и персонажей, но, а вообще раньше не было лучше, раньше просто было по-другому. Они разговариваются на тему видеоигр вперемешку с вопросом объективности восприятия, и Федя обнаруживает себя только в шесть вечера, качающий «Стим» просто чтобы зарубиться с Андреем в онлайн-игрушку, которую тот ему кинул. С ним невозможно скучать — Федя понимает это достаточно быстро. Их диалог очень скоро превращается в сборник самых передовых мемов, классных песен, игр и текстов; Андрей оказывается любителем что-нибудь зарифмовать, а Федя кидает ему свою прозу, впервые показав её хоть кому-то. И эта отрешённость от внешнего мира, отсутствие непонимания со стороны нового знакомого не ломает Федину вселенную, но находит к ней окопные пути, оставив выстроенные в качестве защиты стекла целыми и не поранив никого. У Андрея дома только отец, у Феди — дед; и они вроде оба не сироты, но Андрей как-то признается, что после развода родителей так себя и чувствует. Феде впервые кажется, что его кто-то понимает. Они вместе пишут школьный тур олимпиады по астрономии, потому что Андрей правда увлечен, а Федя просто прогуливает с ним литературу. Когда чуть теплеет, достают старые доски и в ближайшем парке Федя учится кататься. Андрей всегда оставляет для него самокрутку у пожарной лестницы, а Федя пару раз отдает ему свои футболки с ACDC, когда узнает, что он, оказывается, давний фанат. И Федя правда совсем не понимает, как меньше чем за полгода от «бля, отъебись» отношение к Андрею пришло к «можешь перекантоваться у меня». Как от вечно сидящего дома школьника он превратился в любителя прогулок. Как начал узнавать Андреевых друзей и как они начали здороваться с ним. Феде кажется, что целую вечность он сам держал себя в замке, не давая никому приблизиться ни на метр. Что единолично был и драконом, и принцессой, пожирающей всех рыцарей. А Андрей какой-то особенный, занимающийся читерством вместо магии, не ранящийся о льды Стикса, кто смог в Феде рассмотреть что-то большее, чем «очередной депрессивный подросток». Потому что Феде этот «первый лучший друг» правда был очень нужен. А однажды он пропадает на три дня. Федя волнуется, мониторит расписание его уроков и старается перехватить на перемене, но понимает, что его просто нет в школе. И от этого вдруг так странно, так странно снова сразу идти домой после уроков, снова не проверять пустую личку, снова не слушать, как по телефону тебе читают Рыжего и Никонова с запинками. Ночью Феде снится, что Андрея он придумал. Что его никогда не было. Истории общих знакомых в Инстаграме опровергают эту догадку. Андрей играет на гитаре «Монетку» где-то фоном, заливает в себя на спор две бутылки «Гаража» и курит, бесконечно много курит эти свои косяки, теряясь где-то среди клубов бурого дыма. Феде на это смотреть неприятно. Фёдор 17:04 То есть ты реально махнул за город с друзьями в разгар рабочей недели чисто потому что захотелось? Ты ёбнутый, если так Андрюша 17:18 ага поэтому ты меня и любишь Вкладка с диалогом слишком быстро оказывается закрытой, и Федя даже не сразу осознает, что Андрей пизданул. Больше его пугает то, что он не может понять, шутка ли это. В феврале Андрей чувствует себя очень плохо из-за того, что командировка матери задерживается ещё на несколько месяцев, а подслушавший разговор отец устраивает разнос, решив, что Андрей на него жаловался. Федя видит, что Андрей ходит подавленный двадцать четыре на семь, слушает музыку чтобы отвлечься и снова очень много курит. В марте ему становится чуть лучше, потому что отец начинает пить и пропадает в гаражах с утра до вечера, не заебывая тупыми укорами. В марте Феде правда хочется быть хорошим другом, и в диалоге проскальзывают фразы «мой дом — твой дом». Они тусят у Феди на квартире, когда дед как раз уезжает в столицу на очередное обследование. Андрей снова с чего-то хохочет, лёжа вниз головой у изголовья кровати, уже невозможно разобрать, с чего: Федя подкуривает, выпуская дым в сторону балкона, и Андрей забирает у него косяк, затягиваясь, намеренно ловя Федин взгляд. От его ледяных глаз становится почему-то не по себе, и Федя отворачивается, чтобы переключить Стрыкало на что-то более энергичное. На какое-то время в комнате повисает тишина, разбавляемая только стуком ветра в окно и кликами мыши, и Федя не замечает, когда Андрей оказывается ровно за его спиной и обвивает руками плечи, прижимая ближе. Он весь как-то цепенеет, а потом Андрей прижимается губами к его шее, обжигая так, что идёт дым, и это работает как катализатор. Дёргает плечами, толкая локтем под ребра, и тот тут же отстраняется на достаточное расстояние, чтобы Федя смог обернуться. — Что ты, блять, делаешь? Андрей выпрямляется, кладет руки на колени, и выглядит как самый примерный ученик. Смотрит так, будто ничего не случилось. Будто не он только что лез к Фёдору с поцелуями. — Что? — Тебе Фанта в голову ударила. — Возможно. Внутри скребёт очень неприятно. Снова становится некомфортно, почти невыносимо; достаточное расстояние между диваном и компьютером вдруг кажется таким маленьким, они оказываются слишком близко, и эта близость мерзко липнет к рукам. Федя старается не показывать Андрею, что ему неприятно, но между ними раскрывается пропасть, с каждым нелепо выдавленным словом увеличивающаяся в размерах. Андрей тогда уходит намного раньше обычного. На тумбе остаётся недопитая Фанта и его жёлтая зажигалка. Федя провожает его взглядом с балкона, и Андрей, будто почувствовав что-то, сильнее кутается в ветровку и шарится по карманам, понимая, что что-то забыл. Но не возвращается. Андрюша 22:07 я умру если не скажу можешь набить мне ебало можешь проигнорить можешь кинуть в чс ты мне нравишься и мы можем замять это и общаться как раньше все в порядке я больше не буду извини Федя пялит на эти сообщение больше часа, не найдя, что ответить, а потом Андрей сам выходит из сети. Они не общаются почти неделю, пропадают из «важных». Федя думает стереть его номер из телефонной книжки, но в последний момент останавливает себя. На большой перемене Андрей выходит покурить, и с ним всегда куча народу, всегда компания. В четверг одноклассницы скидывают в беседу видео с какой-то вечеринки; у Андрея в руках пластиковый стаканчик и за ухом косяк. Феде абсолютно поебать на него, абсолютно все равно, что он пьет и курит, но видео он почему-то пересматривает семь раз, стараясь не найти чего-нибудь, такого странного во взгляде, что он замечал ещё тогда, зимой. Федя замечает, что начал втыкать в стену примерно на сорок процентов дольше, заходить в соцсети на двадцать процентов реже и курить на пятнадцать процентов чаще. Жёлтая зажигалка с Пикачу почти все время лежит перед его глазами. В столовой до него доебывается какая-то девочка. Федя видел её на конкурсе чтецов в прошлую пятницу, потом классная ставила ему в пример какую-то Таечку из десятого «В», умную и успевающую призёршу региона по английскому языку. Федя не думал, что призеры региона могут пинком выгонять пятиклассников с места и выглядеть как разъярённые суккубы. — Ты можешь уже взять яйца в кулак и написать ему? Я заебалась смотреть, как мой друг страдает из-за такого хуесоса, как ты. — Что? Ты ебанутая? Девочка закатывает глаза и чуть подаётся назад. Из капюшона её толстовки выбиваются бордовые волосы. — Я вижу, как ты его мониторишь, и вижу, что ты не забыл. Напиши ему. Сегодня. Разберись со своими тараканами и скажи прямо. Это лучше, чем томить его в котле. Не пачкай лик Сатаны своим неумелым косплеем. И Тая уходит так же быстро, как пришла. Феде на доли секунды кажется, что он и её выдумал, но в через два стола от него смеются девчонки, уступая место уже знакомой черной толстовке. Дома воздух становится тяжёлым и неприятным. Кажется, что теперь что-то не так — будто Андрей со своим бонгом только что был здесь. Федя видит, как по потолку разбитым желтком стекает солнце, как включаются электрические фонари и вырисовывают на стене дорожки света. И воздух все ещё такой тяжёлый, что хочется разрезать его напополам синим дисплеем. Перед глазами в изголовье кровати, где в тот день вниз головой лежал Андрей. В голове случайные образы его рук, губ, ресниц, и эта странная близость, смущение от неё и духота. Непонимание что дальше накрывает с новой силой, и Федя чувствует, как волна бьёт в нос, заставляя почти захлебнуться. Андрея, который бы в час ночи написал «все будет окей, принцесса, даже у драконов все иногда идёт по пизде», в сети нет. До сих пор страшно признавать, что тебе кто-то нравится. Что ты это не выдумал. И где-то в подсознании Федя уверен — не выдумал, не написал недо-пьесу на линованном отрывке тетради. Потому что никогда не было цели любить или что-то чувствовать. Перед глазами его улыбка. Серьезный взгляд с послевкусием насмешки. Вечный косяк за ухом. Четыре сообщения, рубящие своей прямотой и смелостью, потому что Федя, каким бы смелым ни казался, никогда бы не признался себе, что Андрюша из параллели ему чуть важнее, чем просто друг. Феде кажется, что он будет жалеть. Будет чувствовать себя некомфортно. Но ещё более некомфортно будет возвращаться к этой мысли через время, когда импульс, заставивший его взять телефон в руки, пропадет с первыми лучами солнца. Фёдор 23:02 Пойдем погуляем? Футбольное поле рядом с Фединым домом чуть блестит от дождя черносливовым блеском. Они молчат, встречаясь у сетки, молчат, пока Федя обходит полукругом стадион в поиске лазейки, чуть оттягивает железную сетку, пропуская Андрея пролезть внутрь. Направляется почти к самой середине. Газон чуть мокрый и теплый, шелестит под спиной, когда Федя на него ложится. А с Андреем так резонирует чернильное небо. Дух захватывает. У него блестят, отражая фонарный свет, губы и глаза, над ним мириады рассыпанных алмазов, каждым мгновением содействующих в преступлении. Андрей понимает без слов. Опускается на колени рядом; не доверяет до конца, но одиночество их общего купола толкает в плечи, переворачивая на лопатки рядом с Федей, и он ложится, касаясь щекой черной травы. — Смотри, — Федя кивает на небо. Рукой проводит по тихому воздуху, и Андрей наконец отрывается от него, будто боялся до этого. Небо высокое. Бескрайнее. На мгновение кажется, что в нём отражается весь район, а потом доходит, что весь район, город, страна, все, от пачки сигарет в кармане до Нотр-Дама, заключается крошечном отзвуке огромной вселенной, настолько огромной, что их вечность в её системе координат даже меньше песчинки в часах. Федя замечает, что Андрей со своим влюбленным взглядом даже не дышит. — Большая… — он начинает говорить, очень тихо, тянется рукой вверх, и Федя замечает, как у него подрагивают пальцы, — Весною прямо над головой. Федя пытается вглядеться, поначалу видит только чернь, а потом замечает, что по чёрному атласу кто-то беспорядочно разбросал крупицы алмазов, просто так. Их так много, куда ни глянь; звёзды подмигивают, играя в прятки, прячутся в складках ткани, тут же появляясь снова, и Федю это даже забавляет. Рука Андрея скользит по нему, будто знает каждую складку этого платья наизусть. Каждый грубый шов оглаживает так аккуратно. Тесьму узора точно по контуру. И пальцы у него такие белые и тонкие, пытающиеся дотянуться до таких высот, которые не сможет покорить ни один бог. — И вон… малышка, — Андрей улыбается, так, что, Феде кажется, все фонари мира направлены сейчас на них, — Ты видишь? — он впервые за вечер отрывает взгляд от небесного полотна, чтобы повернуть голову. Федя приподнимается на локте, заглядывая ему в глаза, и Андрей вдруг совсем не улыбается, смотрит серьёзно, смыкая губы в одну полосу и хмуря брови. Федя думает, он обижен, почти уверен. Он правда вел себя как хуесос. — Возможно, мы могли бы встречаться, — говорить чуть тяжело, — Но ты слишком пугаешь мою депрессию. — Я хочу встречаться с тобой, а не с твоей депрессией. И пусть это звучит грубо, Андрей уверен, что Феде не нужна жалость. Резко, чтобы не дать повода думать, что он сомневается. Что не готов. Что чужое одиночество ему не по зубам. Федя ещё недолго нависает над ним, закрывая небо своими черными глазами. Андрей ещё недолго вглядывается в них, как опытный астрофизик, с минуты на минуту ожидающий яркой вспышки сверхновой точно по координатам, а потом Федя рушится, целуясь как-то отчаянно и грубо для подростка, у Андрея разом путаются все орбиты, как в Фединых пальцах путаются его тёмные и чуть влажные волосы. Андрей тянет его за завязки толстовки ближе, скрывая обоих за этим черным капюшоном. И Феде кажется, что они два неидеально высеченных куска мрамора, наконец собравшихся в цельный пазл. — Боже, как с травы кроет, — у него так часто поднимается грудная клетка под Федиными пальцами, как летом в сачке бились крыльями пойманные бабочки. Федя смеётся, ловя тень улыбки приоткрытых Андреевых губ. И он такой счастливый, пиздец, такой счастливый, что не может не чмокнуть его снова, коснуться ладонью виска, пальцами ушной раковины, проводя по линии челюсти до шеи, в момент покрывшейся осколками звездных галактик. Андрей морщит нос, вдыхая ещё глубже, и так хочется зашептать ему такое приторное выдыхай скорей. Андрей молчит, не может надышаться, будто собираясь захватить в табачные лёгкие весь воздух, смешать его с клубничной дымкой и навсегда сохранить в трёхлитровых банках. Федя уверен, что он запоминает это мгновение не чтобы потом переложить на гитару, а для себя, наконец-то для себя. И так легко становится от мысли, что «я подарю тебе миллион таких мгновений, если останешься со мной». — Фёдор, — Андрей такой смешной, когда пытается собрать остатки рациональности в ниточки букв. — Ты спрашивал, что я делаю, — чуть дрожат кончики пальцев, а у Андрея ещё и губы. Он бесконечно много их облизывает, не может сфокусировать взгляд на Федином лице, бегает от губ до волос наперегонки, — Я тебя люблю. Я должен был ответить тогда, но бля, хз. Ты мне нравишься. Вот, Фёдор. Он сглатывает, наконец останавливаясь на глазах. Феде холодным мартом совсем не холодно. — Сейчас не боишься, что я кину в чс? — Ну ты меня засосал. По идее после такого ебала не бьют. Федя смеётся просто потому, что ему хорошо, а ещё немного страшно, но Андрей наконец находит в себе силы подняться и закрывает руки у него на плечах, обнимая слишком крепко, что-то шепча ему в волосы, будто успокаивая. У него холодная неприятная мастерка, Федя лезет рукой к футболке, прижимая к себе за лопатки, и Андрей прячет лицо в изгибе его плеча, снова поваливая на газон. Федя в его действиях слышит такое явное «я так боялся, что и ты меня отвергнешь». Федя считает себя полнейшим дураком, потому что отказываться от единственного близкого, что у тебя есть, это как-то по-долбоебски. * Солнце нещадно слепит глаза, и Андрей строит ладонь кепочкой, чтобы рассмотреть, кто выходит на поле. Федя, предусмотрительно взявший с собой солнечные очки, пялит только на Андреевы голые лодыжки. — Бля, от этого солнца подкуривать можно! — у него за ухом вечный косяк, а волосы после осветления отдают розоватым. Федя чуть ухмыляется, пальцем обводя чуть розоватую косточку над кедой. Позади целый учебный год, впереди лето и вступительные экзамены, про которые в первую половину июля можно забыть. Аттестаты успели покрыться простынью пыли и чуть выцвести, потому что их бросили на подоконник под палящее летнее солнце, как только получили, и с тех пор ни разу не прикасались. В первое время было тяжеловато привыкнуть к тому, что ты вроде как в отношениях, тем более в таких — Федя даже не обратил внимание на то, что Андрей вообще-то не длинноволосая блондинка с обложки журнала, хотя по критериям длинных ног и голубых глаз он в принципе подходил. На Федин вопрос, что «я теперь, получается, пидор?», Андрей ответил очень прозаично: — Пидором ты был, когда кинул меня в игнор, а сейчас ты просто встречаешься с парнем. Забей на эти этикетки, может ты вообще транссексуальная улитка-лесбиянка. И, сам не поняв, что сказал, отвернулся к стене досыпать положенные двадцать минут до будильника. Будильник он, кстати, тогда проигнорировал, встав в третьем часу дня только чтобы поесть спрятанный с вечера Доширак. Федя решает, что так можно и все лето просрать, поэтому на следующий день тянет его на площадку, где через несколько часов должны состояться футбольные матчи какого-то там юношеского чемпионата. И сейчас, сидя на посеревших пластиковых трибунах, оба всячески пытаются сделать вид, что наблюдение за разминающимися спортсменами вполне увлекательное занятие. Андрей не выдерживает первым, зевает, потягиваясь, и стягивает с Феди кепку, чтобы нахлобучить её на свою светлую голову. Если голова и была светлая, то точно не на идеи, потому что через несколько минут Андрей предлагает смотаться на море. От железобетонных аргументов Фёдора, почему им нельзя уезжать из города в ближайшую неделю, его спасает только глухой стук по сидению где-то чуть ниже по трибунам. Тая смотрит прямо на Федю, едва сдерживая улыбку. Андрей подрывается с места, что-то восторженно восклицая и обнимая подругу за плечи; перебивает сам себя, рассказывая о том, что было в городе во время её отсутствия. Федя тактично отмалчивается, время от времени сталкиваясь с ней взглядами. В какой-то момент до Андрея доходит, что было бы неплохо их познакомить. Он круто разворачивается, коленом опираясь на спинку одного из сидений, с полминуты молча щурится и кусает губу в попытке придумать что-то достойное представления двух самых важных людей в его жизни. — Фёдор, Тая, моя любимая травница; Тая, Фёдор, мой личный полтергейст. И, явно довольный своей выдумкой, запрокидывает голову, смеясь. Тая прячет улыбку в складках вечной толстовки. — Приятно познакомиться. — Определенно. Андрей, увлеченный общей атмосферой доброжелательности, не замечает их блеска в их глазах, хранящего ироничную благодарность друг другу. Они куда-то идут; Андрей всю дорогу рассказывает о куче новостей, произошедших во время Таиного отсутствия; Тая что-то отвечает, но расслышать её гораздо труднее, чем вечно искрящегося мальчишку. Прислушиваясь к себе, Федя не замечает ревности, грусти — ничего, что точно бы сгрызло его до костей ещё полгода назад. Невольно улыбается, вспоминая минувшие дни, каждый по отдельности, растекается в теплой улыбке греющим солнцем. Они идут по тенистой аллее, но это не мешает лучам касаться их светлых лиц. Где-то на светофоре Андрей чуть останавливается, пропуская подругу вперёд и сравниваясь с Федей. Недолго молчит, смотря на него, потом выдает так буднично, будто говорит об их сегодняшнем маршруте: — Твоя юность похожа на молочный коктейль или ведро игрушечных динозавров. — Почему? — ассоциация застаёт врасплох, поэтому Федя даже немного тормозит, невольно улыбаясь. — Не знаю. Просто красиво звучит. И хотя в голове тут же рисуется множество трактовок и метафор, что бы это могло значить, Федя абсолютно уверен, что Андрей не вкладывает в это высказывание что-то большее, чем нежную привязанность и беззаботность. Их первое лето обещает быть солнечным.