Дом

За окном было пасмурно. Дождливые дни тянулись словно друг за другом, не желая уступать место солнцу и теплу. Букет полевых цветов, кажется, даже свежих, стоял в центре широкого стола на обычно светлой кухне; это место редко бывает пустым или покинутым абсолютно всеми, но сейчас даже запах корицы медленно упорхает из старых стен, подобно аромату любимых волос, покидающих подушку совсем рано поутру. Слышится приглушенный стук крупных дождевых капель, и Медеа не до конца понимает, почему именно сейчас это глубокое, выедающее душу чувство вырывается наружу. Юная Ренор давно живет с глухой болью. Ее взгляд чист, но если хорошенько вглядываться, можно рассмотреть осадок глубокой печали: подобно черному валуну на дне кристально-чистого океана зияет эта рана, настолько глубокая и разодранная рана, что Мэдди и забыла, когда она появилась. Она пробегается полуприкрытыми глазами по письменному столу, усыпанному листами бумаги и скотчем, медленно облизывая пересохшие губы. Ее тело настолько расслабленно сейчас, что кажется, будто девочка вот-вот медленно опустит голову на подушку и тут же отключится на несколько дней. На вечность. Навсегда. «Мне это всё.. для чего?», — Проносится в спутанных мыслях, и Ренор спешит подавить подкатывающий ком к горлу. Нет. Только не сейчас. Пожалуйста. Звучит совсем тихий всхлип, и темноволосая резко прижимает руку к губам, сводя брови. Она понимает, что плачет уже неосознанно, и воспринимает это щемящее чувство глубоко в груди как предательство со стороны собственного тела. Она старательно пытается себе внушить, что все это ерунда — однако сильно ошибется на этот счет. Конечно же, ее проблемы не были ерундой или чушью, но, отчего-то, милая Ренор старательно пыталась отгородить себя хотя бы от толики мысли о том, что всему виной истощение. Хрупкое тело сжимается, сидя на стуле, а ладони скользят выше, к светлым глазам, чуть покрасневшим от подступивших слез. Она почти скулит от досады, ежится, чувствуя, как сердце беспрестанно колотится, и, хоть девочка искренне пытается спихнуть всю ответственность на энергетические напитки, даже идиоту ясно, что эта болезненная «тахикардия» вызвана глубокой душевной напряженностью и разочарованием в собственной жизни.  — Детка.. — Внезапно раздается откуда-то со стороны, и Ренор вздрагивает, точно испугавшись то ли внезапности, то ли факта, что ее заметили. Кацуки стоял в дверном проеме, сведя брови: по его виду совершенно очевидно, что он относительно бодро шел в сторону комнаты, вероятно, собираясь отчитать свою девочку за лишнюю банку энергетика; но вынужден был притормозить со своей коронной «ты сейчас схватишь», как только острый взгляд алых глаз подцепил сжавшееся от горестных судорог тельце.  — Б-бакуго? Ох, черт, извини, здесь слегка.. беспорядок, — Она уворачивает лицо в сторону, заведомо прикрывая его и темными волосами, не желая до конца обличать причины своего горя. Медеа только сейчас вспоминает, что и вовсе сидит в толстовке самого Кацуки. Она робко ёжится, натягивая рукава на запястья и ладони. Кажется, она находила что-то успокаивающее в том, что на ней была его одежда: иногда, во время напряженной работы, девочка могла лишь медленно приподнять руку с оранжевым рукавом худи, влюбленно утыкаясь в него носом. И ей было приятно, что ткань так долго хранила его запах, имея способность хотя бы немного успокаивать раскачанные нервы и расстроенный рассудок.  — Ты серьезно? Ренор, повернись ко мне, — Бакуго начинает в своем привычном тоне, однако внимательный слух точно узнает в голосе беспокойство. Такое невинное и нежное просто потому, что за всю жизнь Кацуки так и не удалось позаботиться не о ком, кроме девчонки перед ним; не удалось ощутить боль от человеческого обмана (да даже просто потому, что никого близко не подпускал). Именно поэтому его душа, хоть и окутанная коркой скверного (по лично составленной Мидорией статистике) характера, была мягка и чувствительна (в сильном и наиболее активном смысле этого слова). Он не мог не переживать. Особенно, когда на глазах его девочки слезы. Кацуки закрывает за собой дверь, спешно подходя к Ренор, что так и не обернулась на него. Да. верно, она и правда плачет.  — Ну же, иди ко мне, — Совсем тихо шепчет, выдыхая. Крепкие руки ложатся на крохотные плечи, и юноша прижимает ее к широкой груди, — Кто тебя обидел?  — Н-никто, — Через всхлип Ренор выдавливает хотя бы слово, крепко прижимаясь к мальчишке. Этот запах. Запах его тела, его кожи влияет на нее как действенное успокоительное, а вкупе с теплом (если не жаром) тела парня это и вовсе позволяет забыть всё и вся.  — Вот как. Ты устала? — Спрашивает Бакуго, однако звучит это больше как утверждение. — Сворачивай тут все. Давай, я помогу.  — Но у меня так много работы, солнце, — Бубнит, судорожно утирая слезы, девочка, все еще спасительно прижимаясь к парню. Он лишь отрицательно мотает головой на это, но все же укладывает широкую ладонь на тёмную макушку, огладив. Она казалась такой хрупкой и нежной для него, настолько маленькой, что он хотел бы уложить ее в свою руку и более никогда и никому не отдавать. Медеа была той, кого Бакуго хотелось защищать и о ком хотелось искренне заботиться, безвозмездно даря тепло. Бакуго часто задумывался о том, что хотел бы увезти девочку. Хотел бы быть героем, который спасет не просто миллионы чужих жизней, но и сделает жизнь Ренор лучше. Он часто сетовал на организацию колледжа Мэдди; пара зачастую затевала дискуссии и споры (в которых побеждала только любовь)на тему несправедливости руководства учебного учреждения Мэд. Но Кацуки безмерно благодарен девушке за то, что даже с его бойким характером и неугомонным духом Ренор принимает его, позволяет ему понять и почувствовать жизнь, живя с любимым человеком душа в душу.  — Я только что из комнаты Великого Хронометра. Время реалии заморожено, а ты, — Он медлит, поднимая девушку на руки, усадив на мягкую кровать. Ренор смущается, но все же льнет к парню крепче, — будешь отдыхать. Я не принимаю твоих претензий, тля. Следует тихий смешок с его стороны, а Мэдди мелко подрагивает. Это не ускользает от внимания блондина, потому он быстро разувается и стягивает с себя толстовку, оставаясь в домашней кофте, спешно укрыв девочку одеялом. Укрыв так, как обычно укрывают любящие отцы или старшие братья.  — Лежи, я сложу твои принадлежности, — Итожит Кацуки, после чего на лице Ренор расцветает искреннее недоумение. Она раскрывает рот, для того, чтобы возразить, однако тут же сталкивается со строгим алым взглядом, явно не терпящим этих возражений. Бакуго хватает десять минут на то, чтобы разложить всё по местам: он не был уверен, что кладет некоторые вещи в предназначенные для них полки, однако, зная, что Мэдди наблюдает (и в следствии будет знать, куда и что он запихнул), парень не сильно волновался на этот счет.  — Ну-ка, — Бакуго выдыхает, присаживаясь на край кровати, бережно огладив девочку по бледному лбу. Его толстовка. Черт, а Ренор действительно идет то, как мило его одежда садится на маленькое тело. Кацуки выключает свет, ложась рядом, крепко обняв Ренор со спины. Его подбородок укладывается на хрупкое плечо, и благодаря этому положению юноша легко дотягивается до гладкой девичьей щёчки, чмокнув ее. Чуть после он утыкается носом в темные волосы, глубоко вдыхая приятный аромат. Так пахнет дом.  — На улице дождь идет, — Тихо бубнит девочка, вздрогнув от «рефлекса плача», мягко улыбаясь, когда губы юноши касаются ее щеки. Ну что за чудо?  — Ничего страшного, — Шепчет Кацуки, кутая свою девочку получше. Бакуго редко бывает так спокойно. Он не нервничает, не выкидывает колкостей и не злится. Даже морщинка меж его бровей бесследно исчезает. А комната наполняется нежным теплом. Два тела, так спасительно прильнувшие друг к другу, дарят почти осязаемое чувство искренней заботы и невыносимой по своей силе ласки. Шумно колотит дождь по фасаду окна, сметая давно размытую пыль на дорожках перед резным флигелем особняка. Тихо тикают часы темной комнаты, слышится размеренное дыхание. Они оба не спят. И оба знают об этом. Бакуго на секунду вытягивается, как бы проверяя, не заснуло ли его дитя, получая подушечкой пальца в нос. Он тихо смеется, его смех догоняет смех более тонкий — девичий. Гул ветра разрезает изгибы древнего дома и воет, воет своим пронзительно глубоким баритонам, скользит в бесконечных коридорах обители. «Не бойся», — Проговаривает Кацуки в мыслях, губами прижавшись за аккуратным ухом девочки, — «Я с тобой. И я сберегу тебя. Сберегу твои плечи в оранжевом».