Дом

Шумный порыв ветра вновь обогнул особняк, вынуждая бесконечные этажи гудеть от сквозняка где-то открытых окон (право, никто и не помнил, где они были открыты). В одном из коридоров, что от других отличался чистотой, приятным ароматом выстиранного белья и теплом, раздался тихий щелчок: то одна из дверей, ведущих в комнату Шото, отворилась. Подросток вышел бесшумно, так же незамеченно дойдя до комнаты Ренор. Его девочке было плохо, так? Тодороки не раз смотрел на себя в зеркало с мыслью о том, что так не должно было быть. Мальчик помнил себя с ожогом на лице — настолько это врезается даже в его собственную память, что во снах он видит шрам в идеальном его очертании. Шото часто думал о том, каким бы он был, не будь на его лице этой поистине трагической метки: может быть, и его судьба сложилась бы иначе. Люди смотрели бы на него с мыслью о его силе духа или невероятных способностях, о том, что он, наверное, замечательный собеседник или потрясающий друг, но никак не с сожалением за сложное прошлое. Прошлое, которое даже без ведома мальчика вышло на всеобщее обозрение. Прошлое, которая стало клеймом. Мэдди была без преувеличения первой, кто назвала его по-настоящему красивым. Шото растерялся, не понимая, как подобное могло произойти: разве она не видит ожога на его лице? Тодороки тогда лишь чуть удивленно коснулся кончиками пальцев края рубца, задумчиво глядя на девочку — но лишь до того момента, пока ее теплые губы не коснулись искалеченной кожи. Без брезгливости. Без страха. Без осуждения. Но сейчас Тодороки увереннее давит на ручку девичьей двери, зная, что обладательница комнаты давно спит. Спит, пытаясь затолкать собственную боль как можно глубже. Юношу и правда волновало то, что его возлюбленная так плохо себя чувствует: но Тодороки не стремился как можно быстрее это изменить. Точнее, ему все равно было комфортно рядом с ней. Ему известно, что процесс восстановления — долгий процесс — к тому же, мальчишка ценит то, что может быть рядом даже в моменты грусти, печали, отчаяния. Проходя в помещение, залитое мягким светом гирлянд над постелью девочки, подросток прикрывает за собой деревянную дверь, ступая к кровати: на ней, умудрившись даже не животе свернуться в комок, тихо сопит Мэд. Шото позволяет себе ласковую улыбку, в которой, кажется, прячется вселенская нежность, после чего медленно подходит ближе, в итоге крайне аккуратно укладываясь рядом, чтобы ненароком не нарушить безмятежный сон. Казалось бы: достаточно просто присутствия рядом, ведь любыми действиями ребенка можно случайно разбудить — но Тодороки не побоялся протиснуть руки вперед, обвивая хрупкую талию, а после крепко прижать девочку со спины. Медеа ерзает, дергает красноватым носом и что-то невнятно бубнит, но ото сна не отрывается, все так же безмятежно сопя. Шото умиленно сводит брови, касается губами темной макушки и опускает голову обратно, ряна мягкую постель. Спокойствие, внезапно наполнившее комнату, проникало в каждый даже самый неприметный уголок. Шото так и не спал, взглядом обводя помещение. Сейчас все казалось другим: Тодороки заметил, как уютно стал выглядеть стол; как приятно поблескивает в окне отражение от огоньков гирлянды; как мерно тикают часы, вовсе не раздражая в этот раз; как по-особенному смотрятся книги в подвесных полках..  — Мэдди, я люблю тебя, — Звучит настолько тихий шепот, что девочка, вероятно, даже не шелохнется, но самому же Шото становится невероятно спокойно и хорошо просто оттого, что эта фраза все-таки прозвучала. Нежное объятие стало чуть плотнее, чтобы Ренор ни в коем случае не замерзла. Тодороки скучал. Очень сильно. Заваленные учебой дети, -- кажется, обычное явление, и думать о "каких-то там" чувствах им было некогда, но.. это место просто не позволяло любви не находить своего приюта. Особенно, если она его так усердно ищет. Тодороки снова подумал о том, что они сильно похожи. Кажется, рубцовая ткань калечит не только его жизнь: кажется, такая же есть и у Мэдди, но только где-то глубоко в душе. И больно не оттого, что спровоцировало появление шрама — а то, что он есть, но так настырно не болит и не зудит, хоть и мозолит постоянным присутствием. Словно укус, до которого не достать: или, еще хуже — никак не расчесать. Этот рубец есть. И его видит далеко не одна Мэд. Но Тодороки прекрасно понимает и видит, какое отчаяние испытывает девочка, не зная, куда деться от этой досады. Оно есть и никогда не пройдет, а место, что поразил шрам, более ничего не чувствует, даже если сильно постараться. Это Тодороки знал слишком хорошо. Но оттого и было больнее: Ренор хотелось бы ощутить хоть что-то — да будь это даже слишком сильная боль — но только такого рода ткани совсем не воспринимают тактильные и болевые импульсы. * * * Тодороки вновь поставит миску с яблоками на обеденный стол утром, снова внимательно разглядит потемневший от удара бок фрукта и спросит себя: «Разве вкус изменился»? Яблоко, разбившее сторону при падении, не станет персиком или грушей. Оно останется тем, что Шото так любит. Мальчик прикрывает глаза, когда чувствует, как сонно Мэдди жмется к его телу. Тодороки уже успел отключить ее будильник, явно намереваясь заменить его утром поцелуями и совсем нехарактерными для его безэмоционального тона нежными нашептываниями. Это ведь намного лучше, чем звенящий телефон? Шото последний раз целует ее макушку. Он не оставит ее, какое бы состояние ни переживала Ренор. Теперь он знает, что, даже если ее покрыла рубцовая ткань.. ..для Тодороки она навсегда всё та же милая Мэдди.