Дом

— Это сексизм, — Выдыхает Ренор, выходя на просторный каменный балкон.  — Солидарен, — Отзывается мужчина и стоит, все же, поодаль. Святая инквизиция и правда отдавала искренним сексизмом и даже откровенной мизогинией. На дворе конец 17 века, но если вспомнить истоки этого кровавого (или все же пламенного?) поприща, то можно заметить любопытную деталь. Папы, сменяющие друг друга во главе Церкви (в особенности эта халатная тенденция настигла Европу в 14 веке), привели духовный мир общества в такое запустение, что мимо народа уже не могли так просто пройти слухи о том, что священники переняли моду торговать чинами, а оргии среди представителей духовенство — дело обычное. Рано или поздно ситуация достигла своего апогея, и при Папе Иннокентии Восьмом все-таки вырвался в свет тот смертоносный «Молот ведьм». Книга быстро получила свою популярность, что, конечно, сыграло на руку теряющей доверие людей Церкви. Тут, разумеется, и начинается самое интересное. Библия так настырно ставит женщину в центр порочного соблазна, что недалекие представители «знающего» духовенства решили. что женщина — способ связи с Сатаной, конечно же! Мужчин обвиняли в чародействе, если вдруг какие-то алхимики пытались сделать важный прорыв и делали что-то «не по-церковному». Женщину же могли сжечь уже за то, что ее волосы имели «огненный» цвет. Мало того: жгли детей, которые по глупости своей успевали надумать сказок про шабаши и спящего на руках у ведьм Сатану (и это вовсе не шутки, а злая статистика!). Молодой господин Бакуго, которому так кстати по наследству отошло состояние отца и его же графство Нортамберленд, окончил Медицинскую Академию в Париже, как истинный ученый и порядочный доктор презирал всякого Бога (хотя, наверное, неэтично связывать это с должностью?), пил недурную выпивку и совершенно истратил свою увлеченность романами. Но его искренняя увлеченность наукой привела его именно к Церкви, как ни странно. И именно благодаря этой прогнившей, продавшейся и ужаснейшей Церкви Бакуго узнал, что такое «любить» и «дрожать» за кого-то. Мэд была ведьмой. И это было не обвинение со стороны суда или духовенства, а призвание. Магия пробуждалась, как и несколько сотен лет назад, когда шаманство не только в отдаленных деревнях считалось реальным и действенным, но и практиковалось в крупный торговых точках. И девочку, которую пытали несколько месяцев перед тем, как Кацуки выкупил Мэд буквально у смерти, он вырвал из плена фанатиков за баснословные деньги. Многие стоящие дельцы и по большей части люди образованные в духовном смысле смогли принять тот факт, что магия и чародейство есть и оно существует с самого зарождения Земли (если не раньше), и истреблять «ведьм» — проявление непростительной глупости со стороны власти. Именно благодаря своим убеждениям и доводам Кацуки не пожалел ни пенса, чтобы выкупить Ренор из лап фанатиков. Деньги не были для него вопросом. Они никогда не были для него так ценны, как человеческая жизнь. Опуская, наконец, предысторию, стоит вернуться к нашим героям. Можно, разумеется, начать целую балладу о том, какое многообразие ситуаций успели пережить Кацуки и Мэд за этот год (это ведь начиная с того момента, как он первый раз ее осмотрел, заканчивая тем, как они вдвоем, словно дети малые, бесстыдно тащили с кухни пирог до обеда). Мэд подняла светлые глаза на светлый яблоневый сад прямо перед замком. Что ждало ее с Бакуго? Если бы у Мэд спросили это год назад, пока она тряслась на руках Кацу, сидя в тесной карете, она бы или промолчала, боязливо попятившись, или бы выдвинула предположение о том, что Кацуки непременно везет ее на верную смерть. Тогда это бедное исхудавшее создание даже предположить не могло, что ее жизнь теперь будет тесно связана с графством, теплой постелью, заботливыми руками и поразительной красоты ландшафтами.  — Есть нечто важное, что я хотел бы озвучить, — Внезапно начинает Бакуго, вставая за ее спиной. Близко. Слишком близко.  — Разумеется, доктор, — Смущенно выдыхает Ренор, чувствуя, что это вздох норовит стать последним из спокойных. Ее сердце заходится в ускоренном ритме уже от присутствия графа — что уж говорить о таких интригующих вступлениях? Бакуго медлит. Как ему ей сказать? И поймет ли она его? Поймет, конечно, и Кацуки уверен на все сто процентов, что она даже не подумает отвернуться, однако сможет ли Ренор принять его чувства? Состоявшийся около месяца разговор касательно их влюбленных увлеченностях «другими людьми» (а на деле друг другом) окончательно посеял в их взаимоотношениях напряжение и излишнюю сдержанность. Хотя и подобное было спровоцировано «пугливостью» собеседников (даже несмотря на то, что Кацуки был вполне приличным взрослым мужчиной), они все равно были вместе. Постоянно. Кацуки в один момент и забыл про то, что им надо бы обсуждать алхимию, таинство магии и иногда старую ключницу. Но граф забылся, заведя диалог о чем-то платоническом и человечном (что никогда ранее ни его друзья, ни слуги, ни даже мать отметить не могли). Это откровенно удивляло его: он, конечно, изучал литературу в университете, хорошо разбирался в латинском и греческом, изумительно читал лирику, но в лирике оказывался полным дилетантом. Экзамены по той теме он точно писал только за счет заученной теории, абсолютно не применяя собственный опыт или, например, элементарную логику. Так откуда же столько нежности в абсолютно, казалось бы, практичной натуре?  — Стало быть, мне было бы уместным сказать это еще давно; еще до того момента, когда мы оба изволили растаять на откровенности… В моей жизни были женщины и это правда. Но это было так давно, что я и вовсе не могу быть уверен в том, что то была любовь, — Кацуки словно специально начинает свою монологическую исповедь издалека, стараясь объяснять все точно и конкретно, чтобы девушка могла в полной мире прочувствовать его эмоции. Почему-то он чувствовал, что с _ней_ он хочет делиться всем. И у него, сказать честно, получается: Ренор зачарованно сводит брови, взглядом провожая шевеление желанных губ, после с особенным чувством поднимая свои глаза на его — карие, с приятным красно-рыжим отливом. Особенно в лучах закатного солнца. Девушка чувствует, как внутри все закипает от мыслей, от голоса полюбившегося доктора, от его статной осанки и вообще от тысячи тех деталей, что ее литературный ум успел зацепить.  — Я смею полагать, что испытал настоящее чувство не так давно, — Медея несколько напряженно хмурится, сводя аккуратные брови у переносицы. — Я чувствую, что могу двигаться благодаря этом. Я больше не нем и не статичен. Я обрел динамику, мои мысли пришли в бесконечное движение. И все они оплетают Ваш образ, Мэд, — Признается Кацуки, глядя ровно в светлые глаза. Изумительные глаза. Золотой закатный луч касается ее розоватой щеки, оставляет отблеск на покатившейся слезе, зарывается в передние локоны темных волос. Бакуго теряет дар речи. Он мог бы поклясться, что такая картина должна висеть в галерее — нет! пускай остается в его доме и только он пусть имеет шанс видеть ее такой: невинной, потерянной, освещенной закатным светом и только его. Мужчина чувствует почти натуральную ревность, так и не состоявшуюся: такая красота не должна достаться чужому глазу! Но она ведь и не достается. Она добровольно сдается в его руки.  — Я… не знала ночей, порой. Считала щелчки у стрелок часов, вслушивалась в Ваши шаги в комнате за стеной. Мне казалось, словно я погибла тогда, в темнице. И до сих пор думаю, что забрал меня ангел, — Ренор делает скромный шаг навстречу, поднимает бледную руку к мужскому лицу и касается его щеки ладонью, — Разве не так? Ваша кожа сделана из фарфора; волосы сотканы из золотых колосьев, а глаза, ох, Ваши глаза!..— Кацуки подается навстречу ее ладони, преданно и так неестественно для себя отираясь.  — Мое сердце стало твоим, Медея. И я не хочу более играть. Может быть, Церковь (черт бы ее побрал) и найдет мою любовь порочной и неправильной, однако я всегда буду знать, что это чувство разбудило во мне то лучшее, что копилось годами и ждало своего часа. Ренор в сердцах тянется вперед, прижимается красными устами к губам Бакуго и краснеет пуще садовых роз. Бакуго же, не теряясь ни на секунду, оплетает девичью талию сильными руками и тянет ближе к себе. * * * Где-то писали, что целоваться с закрытыми глазами удобнее. Словно это помогает не отвлекаться на мелочи, помогает чувствовать партнера сердцем, а не умом. И глупость, скажу я вам! Влюбленные вольны целовать друг друга так, как им угодно — и я готова поставить на то, что Кацуки сейчас ни за что на свете бы не закрыл глаз. И Мэд тоже. Сейчас брюнетке по-настоящему кажется, словно его глаза отливают алым, а Бакуго вновь ловит себя на мысли, что даже Северное море, омывающее пляж его графства, не так хрустально и маняще, как глаза Ренор. Их пальцы сплетаются вместе: Бакуго чертит подушечками дорогу в их счастливую бесконечность. И когда солнце последний раз касается своими лучами светлых волос графа, Мэд может клясться, что… …этот карамельный юноша создан для того, чтобы сиять в золоте заката.