GNARLY

Вечер, увидевший только разогрев в своём начале, продолжает сгущаться. Громкие биты из массивных чёрных колонок рекошетят от стен и бьют по слуху крупными вибрациями, пол под ногами дрожит и заставляет тело двигаться в ритм мелодии, но урегулируемые на среднюю громкость частоты не лишают слуха — Чонгук слышит всё. Слышит, как Чимин, что продолжает вести его за руку, здоровается с одноклассницами и отвешивает приятной половине пола лестные, но вместе с тем хлёсткие дерзкие комплименты, — если, конечно, крики восторгов «ах, какая же ты шлюшка» можно принять за комплимент, он бы точно не оценил; слышит и видит, как вокруг Хосока, пока они пробираются вглубь дома вьются девчонки в коротких юбках и парни-омеги в опасной длины джинсовых шортах, но брата смущает столь пристальное внимание к себе и пытается мягко от них отвязаться, — возможно, несколько пропущенных радужных шотов сделают его чуть раскованнее. Не то, что бы младшему нравилась данная перспектива, но ему, в любом случае, не решать, закончит старший Чон этот вечер один или в компании опьянённых дам. Главное — чтобы его глаза и уши этого не видели и не слышали, а остальное пройдёт само собой. Отсутствие свободного места посредством толпы душит, некомфортно, противная помесь природных запахов, сладких духов и алкоголя режет глаза и лишает возможности нормально дышать, но Чонгук пытается держаться. Он послушно идёт за Чимином, в пол уха слушает разговоры и мысленно справляется с тошнотой от смрада вокруг себя. «Дело привычки». — Воняет, пиздец, — сдавленно шипит перед ним Пак. — Какие же все мерзкие, — смеётся. — Эй, Лили, открой окно! Окей. Вероятно, то не является необходимой для привыкания вещью. Чонгук запоминает этот момент, словно он сможет в дальнейшем ему как-то помочь. В душе он надеется, что этот вечер ограничится званиями первого и последнего. — Эй, Джин-а! Оторвись уже от своего телефона, пока я и его не утопил. — Что ты уже успел натворить, Пак? В моём же доме. — Устраиваю хаос на территории порядка. — Не хорошо. — Отключай звук, потом поговорим. Ким Сокджин, главный затейщик и по совместительству хозяин дома находится быстро, в зоне кухни. Как и было сказано, он стоит у широкого панорамного окна с телефоном в руке, объясняя абоненту по ту сторону расположение лучшего места для парковки автомобиля. Если вся эта малолетняя пьянь после без зазрения совести садится за руль в попытках добраться до дома, то не удивительно, почему в США такой высокий уровень смертности, — Чонгук вычитал эту информацию на левых форумах с сомнительной правдивости статистикой, — но, отнюдь, не ему судить, он отделывается простым равнодушием. За кухонным гарнитуром стоит несколько альф классом старше, которые мешали алкоголь в большой стеклянной таре, какого-то чёрта кидали туда мармеладных мишек и заправляли огненное марево сладким сиропом. Чонгук видел подобные сцены в американских сериалах — оказывается, стереотипы не так далеки от заветной правды. Не столько стереотипы, сколько голые факты — здешнее население славится своей красотой. Джин на общем фоне, по воле или без, выделяется среди толпы. Вопреки азиатским корням, он был пропитан этой самой «американщиной» — выражением лица, улыбкой, остротой стрел, что метают его тёмные глаза. Неоновые блики игриво сияют на геле уложенных светлых волос, красная шёлковая рубашка притягивает взгляд, чёрные узкие брюки удлиняют и без того вытянутые ноги. Да, он не сияет глиттером и дорогим стеклом, но ему это и не нужно — весь его вид, от выражения лица до одежды, выражает ту самую тихую роскошь. Чонгук, как омега, по достоинству оценивает внешний вид хозяина. — Джин. — Всё, завершаюсь, — старшему альфе, очевидно, не прут недовольные возгласы по отношению к себе, а потому он старается быстрее закончить разговор по телефону. — Достал. — Хватит на них время тратить, сами разберутся. Ножками надо идти, ножками. Или это повод похвастаться своими цветными машинками? — небрежность в усмешке Чимина слишком очевидна и ясна, в ней совсем не чувствуется зависть. — Как будто мы их минивэны не видели вчерашним утром. — Говорят, понт дороже денег. — Не тебе это говорить, дорогой. — Не мне точно, — Джин только отшучивается, после чего обращает своё внимание на компанию новых знакомых. — Хосок, Чонгук, рад вас видеть, — альфа приветствует братьев крепким рукопожатием. — Как добрались? — Бойфренд Чимина помог решить эту проблему, — отвечает старший Чон. — Юнги? Опять противиться знакомиться со мной? — Ты же знаешь его, Джин-а. Он не такой человек. — Если даже ты не можешь его уговорить, тут я бессилен, — Сокджин в забавном жесте поднимает руки вверх. — Чонгук, я так понимаю, не смог устоять перед твоим очарованием, — он обращает своё внимание на омегу. — Я рад. — Меня заставили. — Буду верить, что это не станет проблемой, — его улыбка дарит странное чувство спокойствия. Так, словно здесь, в окружении незнакомых злобных школьников, пока Джин рядом — он в безопасности. Чонгук вполне сыт этим чувством благодаря Чимину, совершенно не скромному на конфликт. — Чувствуй себя, как дома. — Это вряд ли, — усмехается. Недостаточное богатство его семьи не позволяет ему видеть в этих стенах свой дом. — Посмотрите на него, сама скромность, — Чимин тоже позволяет себе посмеяться. — К чёрту, ты привыкнешь. Я нашёл виски, нам надо выпить. — Я не буду алкоголь, — сразу отнекивается Чонгук. — Али? — Мне нельзя. — В задницу твою религию. — Я составлю тебе компанию, — Хосок любезно соглашается и протягивает омеге красный пластиковый стакан, который тот находит на столе среди стеклянных бутылок с алкоголем. — Какой же ты милый парень, Хосок-а. Тифф, пройдись до холодильника, захвати колы. — Моё видел? — Твоя любимая ягодная мешанина? Да, в боковой дверце стоит. — Надо идти, пока другие девчонки не разобрали. — Беги-беги, красавица. Тиффани ненадолго отходит, и Чимин занимает себя очень важным делом — разливает по стаканам янтарное огненное марево. Запах спирта заставляет Чонгука отвернуть голову прочь — как эту дрянь вообще можно пить? Довольное лицо Чимина не даёт ответа на его недовольство, но он решает — пусть, пока это не касается его самого. Хосок как-нибудь справится, в конце концов, ему не впервой бывать на подобных вечерах, — и даже так он всегда возвращался домой трезвым и заряженным наполовину телефоном. Этот чёрт в ангельском обличии знает, как надо развлекаться и не вызывать у окружающих приступы несвойственного беспокойства. Противный запах немного разбавляет газировка, бутылку с которой принесла девушка. Во второй её руке была стеклянная тара с тёмной фиолетовой жидкостью, она вызывает куда более приятные ассоциации — пахнет лесными ягодами и ядрёной химозной шипучкой. Чонгук, следуя своему принципу не пить этим вечером, чтобы не ввязываться в неприятности, — а они точно появятся, алкоголь организует эту встречу быстрее, сто процентов, — наливает себе в пластиковый стакан колы. Али тоже воздерживается от градуса в своей крови, но в том и дело, что воздерживается — таковы законы его семьи и религии. — Джин, а ну-ка, добавь этому вечеру красивое слово, — к их скромной компании подключается несколько старшеклассников, парней и девушек, которые тоже находились с ним в близких дружеских отношений. — Что-то вроде тоста? — Джин быстро ориентируется в речи, потому что ему, очевидно, есть, что сказать. — Ну, для начала, с наступлением нового учебного года. Для меня он последний, так что в следующий раз начинайте собираться сами. — То есть твоя хата не будет свободна в ближайшую субботу первой учебной недели? — смеётся Пак. — Я буду распивать шампанское со студентами Гарварда. «Он уже смотрит так далеко, про Гарвард что-то говорит. В прочем, с такими финансами…». Не грех и в сторону Гарварда смотреть, почему нет? — Но сейчас мы вместе, остальное — на потом, рано говорить, — он поднимает высоко руку с наполненным стакан, как бы завершая свою речь. — Сейчас будем думать только о том, чтобы хорошо повеселиться. — Хорошо сказано! — Эй, сделайте музыку громче! — Пей-пей, пока горячо! И музыка, в самом деле, становится громче, и все пьют, пока горячо — с визгом, смехом. Компания быстро осушает свои стаканы и идёт в гостиную, в самый центр событий, немного пританцовывая и подпевая известным строчкам. Ашер — грех не знать, и даже Чонгук не удерживается от того, чтобы пропеть популярные мотивы, но делает это тихо и себе под нос, чтобы его точно никто не услышал. Он не хочет привлекать к себе лишнее внимание и быть в центре событий, омега достаточно быстро обосабливается от своей компании и пристраивается у стены, ближе к входной двери — путь отступления в случае чего. Он не чувствует скуки, ему прёт стоять в стороне со стаканом колы в руках и слушать музыку, наблюдать за происходящим хаосом со стороны. Видит, как Чимин после первого же глотка уходит в отрыв, болтает со всеми без умолку и готов танцевать на стоящем одиноко посреди зала журнальном столике. Пожалуй, только присутствие рядом хозяина дома в лице Сокджина мешает ему воплотить коварный план в реальность. Чонгук уверен — будь хозяином дома какой-нибудь Том Харрисон, Пак бы не только оттанцевал всю поверхность стола, но и с удовольствием взял бы его в руки и со всей дури вдарил этому козлу по лицу. На радость омеги, одноклассник вызывает у них одинаковые чувства неприязни. И, на общее благо, он не замечает его среди находящихся здесь учеников, что позволяет Чонгуку расслабиться чуть больше. Пусть, конечно, ему далеко до чувства спокойствия Хосока, который отлично втягивается в незнакомый коллектив. Он свободно общается с выпускниками, мило флиртует с кокетливыми девчонками и составляет достойную конкуренцию Чимину в выпивке. За него можно не волноваться, он контролирует себя. Хосок умеет сглаживать углы и знает всему меру. По причине не самого достойного расположения духа он решает не мешать компании друзей развлекаться в первый свободный выходной день и выходит на улицу, когда в помещении становится слишком душно. Множество тел разогревают стены до высоких температур, а дурман от духов, — всяких разных, у каждого своих, — едва не провоцирует рвотные позывы. «Ничего не случится, если я оставлю их здесь». Потому что заняты тем, чем и должны заниматься адекватные люди на вечеринках — веселятся. Чонгук, как оказывается, к подобным подвигам ещё не готов. Именно поэтому он покидает территорию дома и выходит на улицу, чтобы немного подышать свежим воздухом. Не то, что бы сильно свежим — запах женских приторных духов преследует его даже здесь. Его немного разбавляет приятный аромат мяса, который альфы классом старше жарили на грилле. Они стоят с открытым торсом, пока их мокрые после бассейна футболки сушатся на спинке стула, курят крепкие толстые сигареты и пьют пиво из зелёных стеклянных бутылок. От еды Чонгук бы точно сейчас не отказался. Он видит, как парни кладут аппетитные куски стейка на тарелки и кладут на стол, за которым сидят три девчонки в коротких вечерних платьях. То служит их закуской к скромной выпивке в лице фруктовых коктейлей. «Чимин говорил, что с девочками общаться проще и безопаснее». Безопасно — сто процентов, насчёт «проще» он не до конца уверен, потому что не так часто с ними пересекался. Как, собственно, и с другими представителями всех полов. Можно не переживать — в Америке гендеров много, устанешь считать. Но его нежелание как-либо привлекать к себе внимание людей мешает ему подойти первым. Он узнаёт в них своих одноклассниц, и это должно послужить успокаивающим фактором, но, как говорится, должно — не обязано, и он так и продолжает стоять на крыльце дома, издалека рассматривая свою потенциальную компанию. — Эй, малыш! — но девушки, будто чувствуя на себе взгляды, обращают своё внимание на одинокого парня и берут инициативу на себя. Твою мать. — Ам, Чонгук, правильно? «Ахуенно, блять. Ты умеешь оставаться незаметным, Чон младший». — Не стой там один, иди к нам. Омега отводит себе короткие секунды на размышления, сомневается — идти или продолжить держать лицо с выражением «опасная собака, не подходите, кусается», но всё же переступает через себя и медленным шагом направляется в сторону стола. Мысленно он успокаивает себя, что вряд ли компания из трёх девчонок будет хуже одного Тома Харрисона, с которым имел честь вести разговор дважды дольше десяти минут. На них, как минимум, смотреть приятнее — в красивых коротких платьях и юбках, с уложенными волосами, красивым макияжем на лице. Строгие школьные правила не позволяют им быть свободными в выборе внешнего вида, этот день — один из немногих, когда они могут оторваться по полной. Чонгуку не близка эта проблема, но он может понять — не такой уж он и чёрствый. — Садись, не стесняйся, — одноклассницы тут же окружают его заботой и любовью, видя, каким скованным и молчаливым был омега. — Мы же в одном классе учимся, в конце концов. — Спасибо, — сомнительно, что девушки сделают его более многословным, но он старается отвечать на их приветливость взаимностью. — Простите, но я не помню ваших имён. — Оу, это не проблема, — одна из девушек, что сидела рядом с ним, просто отмахивается от неловкого момента. — Ты же новенький, за одну неделю тяжело привыкнуть, — улыбается. — Эмма, — та, что в чёрном коктейльном платье. — Моника, — ему проще ориентироваться на внешние выразительные черты, чтобы запомнить. Латиноамериканские корни отличают её от остальных. Калифорния находится на границе с Мексикой, это не должно как-либо удивлять. — Бриана, — типичная ирландка, в типичном зелёном цвете. — Можно считать, знакомство положено? — Что-то вроде того, — Чонгуку остаётся только согласиться с этим, ему ничего иного не остаётся. — Вы меня сразу узнали. — Тебя трудно не заметить, если помнить первый учебный день. — А, ты про это. Ну естественно, чёрт возьми. Он, конечно, не рассчитывал, что утренний инцидент забудется быстро, но ему хотелось верить, что о нём, как минимум, не будут так откровенно помнить. «Дерьмо». Попытки быть предельно незаметным проваливаются на корню. — Вас никто не винит, просто вы были самыми громкими, — Эмма старается смягчить разговор и придать ему более шутливый манер. — Это всё Том, тот ещё придурок. — Точно, — омега не может не согласиться. — У него отвратительная репутация? Вы не первые, кто мне это говорит. Чонгук осознанно хватается за эту нить — сплетни. Кто, как не девочки и омеги, любят этим заниматься? Не то, что бы он относил себя к подобным ценителям культурного разговора — ему просто необходимо сместить фокус внимания с себя на что-то другое. Обсуждение не самого приятного для него человека отражается на совести минимальными потерями. Пусть этот придурок горит в аду. — Оу, да, со средней школы. — Всегда таким был. Мерзким и самодовольным. — Его родители — не самые щедрые спонсоры, вообще не знаю, где он откопал такое сомнение. — Уверена, его держат в школе только потому что директор Сэмуэль катается на Мерине. — Ах, да, его отец занимается машинами, точно-точно! — Калифорния любит немецкий автопром. — Кроме самих немцев, — девушки разрастаются в совсем не скромном смехе, и Чонгук успевает подхватить это настроение. Осознание, что Том является не самой лестной персоной не только для него, немного успокаивает. — Правду говорю! Помнишь, что он в прошлом году сделал в кабинете химии? Жесть. — Неравнодушное отношение к учителю Кеннеди заставляет тебя вспоминать это всякий раз? Это уже звоночек, Бри. — О каком отношении ты говоришь? — никто из девочек не смеет друг на друга обижаться, их предъявы являются очевидной шуткой. — Сучка. — Самом прямом. Который ты расписывала в своём личном дневнике, с нарисованными сердечками на полях. — Отвратительно. Ты отвратительная, Эм. — А что он сделал в кабинете химии? — Чонгук, удивительно, находит своё место в активном жарком разговоре. — О, о, я сейчас расскажу! — Не советую, Чонгук. Моника использует свой язык совсем не по назначению и говорит больше слов, чем умещается у неё в голове. — Эй! Как ни странно, но Чонгук чувствует себя почти комфортно. Он не всегда успевает улавливать то, что ему говорят, — девочки быстро сменяют одну тему другой, — но даже без внедрения в контекст не мешает ему по-своему наслаждаться вечером. Омега слушает школьные истории в процессе бурных обсуждений, наслаждается хорошо прожаренным стейком, у него даже получается смеяться и немного расслабиться. Школьная жизнь, рассказанная с чужих уст, кажется ему чрезмерно насыщенной, но не становится от этого менее интересной — интриги, скандалы, конкуренция на спортивных мероприятиях (не стоит забывать, что новая школа делает акцент именно на профессиональный спорт). Несмотря на статус заведения, ученики не ограничивают себя и живут вполне себе сносную подростковую жизнь, здешнее мероприятие — прямое тому доказательство, современная школьная элита находит достаточно времени для подобного рода развлечений. Ему трудно применять это по отношению к себе, потому что никогда не был сторонником подобного досуга, никогда и нигде не тусовался, но сегодняшний вечер немного сглаживает углы категоричности. По крайней мере, пока он не принимает в этом активное участие. — Эй, девчонки, Чонгук! — слышится звонкий голос Чимина со стороны дома. — Мы там в карты рубимся, присоединяйтесь! — В Уно? — Покер. — Достали со своим покером. Стоило только подумать. Но он уже шёл сюда с мыслями, что никто, в частности Пак, не оставит его в покое, а потому принимает своё положение более чем смирённо, вставая из-за стола в компании девушек. В конце концов, ему есть, что противопоставить. — Чонгук хорошо играет, — не стесняется на похвалу Хосок. — Ну, посмотрим, кто кого, — Чимин с хитрой улыбкой пропускает компанию внутрь. — Меня воспитывал Тэхён, он зарабатывал на этом дерьме деньги, — которые тот, очевидно, спускал на не меньшее дерьмо. — Но я азартный парень, чтоб ты знал, — подмигивает. — Хотя, и ты парень не простой, я-то вижу твою сущность. Покажи этим дилетантам, где их место. Место у параши, судя по всему. Но в своих способностях Чонгук не сомневается, а потому соглашается и составляет омеге компанию в соревновании. Разговоры девочек немного приподняли настроения, и он уже не чувствует себя отстранённым ото всех изгоем. В стенах дома музыка звучит тихо, приглушённо — специально, чтобы сосредоточить всё внимание на предстоящей игре. В главном зале, за стоящим по центру журнальным столиком, сидит четверо: Чимин, Чонгук, Николас, — так ему представили одноклассника организатора, — и сам Сокджин, против которых двое омег собираются играть. Остальная часть людей сидит близко и буквально дышит им в спины, до ноздрей Чонгука доходит сладкий запах женских духов и выпитого алкоголя. На деревянной лакированной поверхности лежит колода карт, Чонгук взглядом отмечает их дороговизну — плотные, глянцевые, из пластика, с золотым витиеватым рисунком по границам. Что, в прочем, не должно его как-либо удивлять. В качестве дилера выступает незнакомый ему старшеклассник, именно он тасует колоду и раздаёт каждому игроку по две карты. Омега осторожно рассматривает свои, только природное спокойствие помогает ему сдержать испытываемый восторг — ему сразу выпадает два туза, оба чёрной масти. «Неплохое начало». В особенности — для такого дилетанта, как он, хотя он сам себя таковым не считает. И если Чимину навыки перепали из-за родственной связи с азартным братом, Чонгук смог набить руку из-за банальной скуки. Хосок не является сторонником карточных игр, в отличие от дедушки, отца мамы, его главного соперника в покер. Он всегда наведывался к нему в выходные дни, когда появлялось свободное время, и старик развлекал внука чем только мог. Годы практики и врождённый ген навыка ко всему, к чему он только прикоснётся, — за исключением общения, — сделали из него неплохого пособника в данном вопросе. Преимущественно, конечно, роль играет удача — с ней у Чонгука, судя по событиям последних дней, не очень хорошо. — Мы собираем руку самостоятельно или вместе? — заранее уточняет Чон. — Если будем собирать вместе, игра закончится быстро, — улыбается Джин. — По классике. Значит, игра может затянуться. — Что получит победитель? — Желание. Не самый плохой вариант для сегодняшнего вечера. Пак движется к нему ближе, их плечи плотно соприкасается, но послушно не смотрит в его и не показывает собственные, Чон Чонгук — последний в списке людей, которых он хочет в дальнейшем наебать. Они знакомы так мало, их ментальную связь невозможно объяснить, но отчего-то они понимают, что хотят, читают мысли и сверяют шансы. Далее они берут по одной карте из общей колоды, Чонгук быстро смотрит на масть и ранг — бубновая десятка. От посторонних глаз трудно скрыть содержимое в руках, ему просто остаётся надеяться, что сидящие за спиной одноклассники не будут его подставлять. Им нет выгоды выгораживать Чонгука, но маловероятно, что те решат переходить дорогу Чимину — тот всё равно узнает, будут последствия, и совершенно неважно, что здешнее соревнование носит исключительно дружеский характер. Ставок нет, как итог — выиграет тот человек, у которого окажется самая сильная комбинация, всё просто. Не зря покер называют «игрой блефа», ведь именно человеческие эмоции, искренние или фальшивые, делают игру более азартной. Чонгук не собирается нагонять фальши, как это делает Чимин, и не идёт в сторону провокаций по пути Николса, нет — он в привычной манере сохраняет лицо спокойным и безразличным, ученики на противоположной стороне не понимают, радость или досаду он ощущает он новой взятой карты. Он осознанно берёт ещё одну десятку червовой масти, но замечает, как ещё незнакомый ему как личность альфа действуют схожему принципу и берёт двойку. Они быстро встречаются взглядами, но заданные друг другу вопросы не находят ответа. В конце концов, там может быть что угодно. Как только на стол падают последние карты из общей колоды, он уже видит свою победу — на столе лежит последние две чёрные десятки и туз червовой мастей. «Если я возьму последнюю десятку, все тут же поймут». Что, в самом деле, не должно быть для него проблемой, потому что остаётся последний ход, и им уже необходимо будет вскрываться. Но Чонгук не хочет выставлять себя последним дураком, а потому оттягивает последний ход. И, как оказывается, не зря, потому что Чимин забирает одну десятку первым, чем отводит подозрения от возможной комбинации в руках младшего омеги. «Оу, спасибо, Пак, ты облегчил мне работу». Что позволяет забрать ему оставшийся туз. Только ему могло повезти забрать два высших ранга в начале игры. — Вскрывайтесь. — Стрит! — первым же делом порывается Чимин, обнажая свои карты. Неплохо — пять карт от шести до десяти. — У меня только старшая, — что, отнюдь, совершенно не расстраивает Джина, он спокойно раскрывает свою руку, где среди одиночных различных карт был последний туз. — Фулл-хаус, — Николас с довольным выражением лица бросает на лакированную поверхность стола три короля с одной парой двоек. — Тоже, — и спокойно кладёт лицевой стороной свои, с тремя тузами и двумя десятками. — Ты хорошо подсобил, — немного довольствуется своей победой, потому что не ударил в грязь лицом. — Сучка, — но Чимина это только раззадоривает, он остаётся в приятном впечатлении от игры своего нового друга. — Охренеть. Тебе в самом начале выпало два туза? Мартин, ты что, втюрился в этого милого зайчика? Кто так карты разыгрывает, твою мать? — Чистая случайность. — Я из-за твоих «случайностей» два желания торчу теперь. — С обещанием исполнить их как можно качественнее, — очевидно, старшеклассник остаётся удовлетворённым результатом их небольшого соперничества. — Мы такое не обговаривали, — смеётся. — Ну и что ты хочешь? — Не хуй сосать, можешь не волноваться. — О, Ник, брось это дерьмо. Я не возьму твой член в рот даже если ты мне заплатишь. Типичные разговоры учеников частной школы, как же. Чонгук не хочет строить из себя блеющую овцу, но именно ей он ощущает себя, когда разговор граничит с подобными темами. Чимин отвечает достойно, в своей привычной манере, потому что, как показало их короткое знакомство, несмотря на свою натуру стервы, он умеет хранить верность и не собирается разменивать простого бедного Юнги на что-то более перспективное. — Обойдёмся без плотских утех, — парень не оставляет после себя неловкую ситуацию, всё заканчивается смехом с обеих сторон. — Накладка вышла. У нас матч в ноябре по футболу, а Кэти в это время на операцию ложится. Я хотел попросить Митси из вашего класса, спортивная девчонка, но ты, думаю, побольше восторга словишь. А, как тебе, Пак? Принесёшь нам победу своей поддержкой? — Мне вообще нет дела до ваших чирлидерш, окей? Какая, блять, операция? Кэти, тебе только семнадцать! — Чонгук не видит, к какой девушке он обращается, но среди них только одна блондинка реагирует на прямое обращение. — У меня с этими прыжками коленки вылетают. — Пиздец тогда, подруга. А ты, Ник, вообще головой не думаешь. Так и скажи, что просто хочешь посмотреть на меня в короткой юбке, и мы закончим этот разговор. Я всё ещё парень и вешу не пятьдесят килограмм. — Успеешь себя в форму привести. Меня детали не волнуют, знаешь. Поддержи наших девочек, не будь сучкой. — О, подожди, милый, я обязательно тебе потом покажу, кто из нас настоящая дрянь, — и как бы сурово не звучат данные слова, все они заканчиваются искренним заливистым смехом — они привыкли так общаться. — Будь по-твоему. Чонгук? — Я не знаю, что просить, — и дело не в том, что он не рассчитывал на свою победу, совсем нет, — как раз наоборот, — но он как-то даже слишком просто пропустил слова о потенциальном вознаграждении. У него своя жизнь и идёт она своим чередом, немного хаотично и едва ли спокойно, но пока в ней нет вещей, которые смогут её как-то облегчить, в частности — от Чимина или Джина, которого он толком не знает. — Я могу оставить это на потом? — потому что сердце чувствует — эти два желания ему ещё пригодятся. Простая интуиция, глупая и наивная, которой он почему-то верит. — Хочешь растянуть удовольствие? Хитрый ты, малышка Чонгук, — но оба проигравших спокойно принимают свою участь. — Если что, Ник, Джин не будет перед тобой в юбке помпоны трясти, так и знай. — Переживаешь, что эта участь коснётся только тебя? Не зря, — усмехается. — У Джина я могу просить только одного. — Чего же? — Продолжить это грёбаное веселье, — старшеклассник громко поднимает свой стакан с налитым алкоголем и призывает других присоединиться к восстановлению яркого настроения. — Громче музыку, суки! Вечер быстро возвращает себе прежние оттенки. Игра света и громкие биты побуждают к действию, школьники забывают про сыгранный короткий матч и продолжают танцевать, обниматься в пьяных порывах и целовать друг друга в шею, смеяться с совсем не смешных шуток и запечатлять этот день на сотовый телефон — так, будто это происходит в последний раз. Словно завтрашний день никогда не настанет. Принцип, по которому живут все американцы, и Чонгук почти проникается пониманием. В самом деле — в подобном хаосе, состоящим из ранее незнакомых ему проблем и неприятных знакомств спланировать свой следующий день не представляется возможным. Он вновь предпочитает остаться в стороне, пусть и выполнить эту условность внутри территории дома является достаточно проблематичным. Омега с трудом проталкивается через тесноту танцующих тел на кухню, опирается спиной о кухонный гарнитур и вздыхает. Устало. Нет, вывод сто процентный, вечеринки на Беверли-Хиллз «погостить у Стейси» — не его стихия, абсолютно. Множество громких голосов нарушают внутренний баланс, сладкие запахи раздражают, а к любителям пригубить спиртное он себя не относит — таким, как он, вообще нечего делать на подобных мероприятиях, у него нет места в этой компании. Краем глаза он видит, как незнакомые ему омега и альфа, такие же семнадцатилетние школьники, жмутся у стены и страстно целуются. Рослый парень силой вдавливает хрупкого мальчишку в стену, и эту сцену можно объяснить по-своему негативно, если бы не его глаза, закатывающиеся за орбиты в эмоциях удовольствия. Возможно, ему стоит дать о себе знать или уйти как можно дальше в целях не стать свидетелем откровенной сцены, но странное смущение не даёт ему возможности даже свободно дышать. Внизу живота начинает тянуть, кожа на щеках начинает краснеть и гореть жаром, в горле тут же становится сухо. Он инстинктивно хватает красный пластиковый стакан и осушает его почти до дна с наивными мыслями, что содержимым по-прежнему является сладкая газировка. Почти — потому что в середине процесса понимает, что вместе с колой было намешано что-то ещё, горький алкоголь разливается по внутренним стенкам и делает только хуже. Он затыкает кашель сжатым кулаком и в панике ищет глазами, чем можно перебить противную горечь, но решение находит его само — перед ним оказывается фигура Сокджина, который смотрит на него с лёгкой улыбкой на губах и протянутым в ладони стаканом. Омега отчего-то доверяет ему, принимает его в руки и делает глоток, пробуя — инцидент научил его быть осторожным, но вкус сладкой цитрусовой газировки отметает прочие сомнения. — Спасибо, — естественно, ему стоит быть вежливым с хозяином дома. — Случайно схватил не тот. — В такие вечера подобное случается, — альфа только отмахивается, он, как никто другой, осознаёт эту простую истину — при таком количестве человек перепутать свой стакан с чужим не грех, только девушки способны это сделать благодаря следам ярких помад. — Эй, — обращается он уже к заигрывающей парочке. — Не здесь, для этого есть комнаты. — Джин, Джин-а, прости, мы… — Мне всё равно, чем вы занимаетесь. Не здесь, окей? Серьёзно, парни, прекратите смущать людей. Все и так знают, что вы встречаетесь, не надо устраивать показательные номера. — Мы уже уходим! — альфа на пару с омегой, продолжая игриво хихикать, быстро покидают место преступления и тут же направляется в сторону лестницы, прямиком на второй этаж. — Это нормально? — искренне проявляет любопытство Чонгук. — Кто-то будет заниматься этим в твоём доме. — Неизбежная вещь, когда рядом есть алкоголь, — кажется, его совсем не смущают подобные ситуации. — Лишь бы не в комнате родителей, — смеётся. — Поэтому лучше заранее подготовиться. Закрыть одну дверь и снять замки с остальных. — Их, я так понимаю, тоже ничего не смущает, — говорит омега, имея в виду под этими словами родителей альфы. — Мы вполне цивильно проводим время, не вижу повода для беспокойства. Я пью немного, контролирую ситуацию, да и утра здесь никого не держу, все знают, когда нужно уходить. Один звонок горничной, три часа работы, и как будто бы ничего не было, — улыбается. — Родители знают, в какой день я занимаю дом, поэтому стараются не мешать. А сейчас, когда учиться осталось последний год, понимают, как для меня это важно. Вечеринки — хороший способ скрасить школьные будни и наладить с кем-то отношения, — и именно с этими словами он переводит взгляд на Чонгука. — Но, кажется, этот способ подходит не всем. — Да это просто я такой, — отчего-то ему не хочется винить Сокджина в том, что весь вечер для него прошёл напрасно. — Не люблю вот… Это всё. Громко и душно. Не знаю никого. — Идеальная атмосфера для знакомств. — Совсем нет, — твёрдо и чётко. — Но спасибо, что пригласил, — он немного склоняет голову в качестве оказанного уважения. — Переезд дался тебе так тяжело? — Неприятно, когда отрывают от привычной жизни, — он сам не знает, почему решает быть с Джином более откровенным, но отсутствие сомнений на чужой счёт не делает эту ситуацию патовой. — Ты никогда не жил в Корее? — Нет, — и альфа, взаимно, оказывает младшему омеге дружелюбие. — У меня только мама кореянка, но она давно, ещё в юности, переехала сюда, чтобы покорять сцены театров. — Ну, судя по твоему богатству, у неё это получилось, — говорит прямо — так, как привык. — Правильно судишь, — Джинн спокойно соглашается со сделанными выводами. — Но ты тоже здесь, есть все шансы добиться успеха, — он дружелюбно похлопывает омегу по плечу. — И для этого даже не обязательно общаться с людьми, — смеётся. — Не изменяй себе. Если тебе некомфортно, мы можем как-нибудь собраться более скромной компанией. Было бы славно, будь все люди такими, как Джин. По крайней мере, Чонгук видит, слышит и чувствует — несмотря на высокое положение внутри школы, семейные связи и богатство, они не лишили его лучших черт. Он по праву рождения обязан быть высокомерным и сторонником низменных желаний, но вложенное в него воспитание и его собственные сформированные принципы жизни перевешивают характеристики, свойственные большинству людей с данными привилегиями. Омега не может не оценить его желание быть приземлённым и скромным — настолько, насколько того позволяет его характер. — Спасибо, — Чонгуку приятно, правда. — Но я не хочу доставлять кому-то проблем. — Это не проблема, — альфа просто отмахивается. — Но если они у тебя появятся, обращайся. — Чимин уже предложил свою кандидатуру. — Он не решает проблемы, он просто оскорбляет и бьёт людей, — смеётся. У Джина приятный голос. — Рабочий способ. — Как вариант, — усмехается. — Но, думается мне, для тебя защитить себя не является проблемой, — этот вывод позволяет ему сделать взгляд, которым он сканирует фигуру рядом. — Я читал твоё школьное досье. Атлетикой занимался? — Что-то вроде того, — он сразу понимает, к чему тот пытается его склонить — много ума для этого не надо. — Хочешь предложить присоединиться? — У нас хороший тренер по бегу. И, как говорил директор Сэмуэль, спортивные достижения тоже учитываются при поступлении в университет. Осенью и весной проходят соревнования с другими школами, призовые места получают дополнительные баллы к экзаменам. А ещё, если решишься сдать норматив по физкультуре, то есть шанс заработать золотую медаль, и вероятность того, что выберут тебя, повышается. Не думай, что я заставляю тебя, просто предлагаю варианты, — он трезво осознаёт, что принуждение к чему-либо с Чонгуком не прокатит, потому и не рассматривает этот вариант как верный. — Сам подумай. Тебе осталось учиться всего два года, ты можешь не успеть должным образом подготовиться к экзаменам. Всегда лучше иметь запасной вариант, чем не иметь, не так ли? — Наверное? — Тем более, ты сам говоришь, что у тебя проблема с адаптацией. — Твою мать, — Джин слушает его внимательно — дерьмо. — Не думай, что это только твоя проблема, это нормально. — Ты правда весь такой идеальный или только притворяешься? — Даже если это так, я тебе ни за что об этом не скажу, — отсмеивается. — Подумай об этом на днях. Тренировки начинаются с понедельника, так что можешь попробовать. Если решишься, то обращайся ко мне, я запишу тебя. — С каждым так возишься? — Совсем нет. Только с тобой и… — Чонгук видит, как альфа на что-то отвлекается, как его глаза, до сего момента переполненные весельем и спокойствием, распахиваются и отражают собой не самые лестные эмоции. На мгновение он словно забывает, как дышать, и его рука, держащая стакан, едва начинает дрожать. — Намджун! Кажется, он уже слышал это имя однажды. Как же, сука, тесен этот дерьмовый мир. — Эй, выключите музыку! Намджун, стой! Намджун! Ким Сокджин, именитый ученик частной школы имени Рональда Рейгана, быстро теряет свой привычный собранный образ. Дёрганный, нервный, он подрывается вслед за незнакомым Чонгук парнем, параллельно с этим отдавая громко указание избавить ненадолго дом от шума. Музыка стихает, толпа людей перестаёт танцевать и замирает на одном месте — никто не смеет издавать и звука, Джин является хозяином этой территории, его стоит слушаться. Прислушивается к нему и парень, за которым тот так отчаянно бежал, останавливаясь в толпе и медленно оборачиваясь в его сторону. Сомнительно, что у него получилось бы сбежать незамеченным — волосы цвета металлической лаванды привлекают к себе внимание, остаться равнодушным не представляется возможным. Выше многих — но не выше остальных, и даже его внешний вид, хочет того или нет, выделяется на фоне коротких платьев и чёрных дорогих футболок. Чонгук думал, что вся одежда с тремя полосками осталась в далёком прошлом, где-то в районах андеграунда, и прямо сейчас он видит этот самый андеграунд — чёрная олимпийка «Adidas», длинные джинсовые шорты, старые изношенные кроссовки. Изношенными, правда, является не только обувь — вся одежда парня была в пыли и странных масляных пятнах. Несмотря на изобилие сладких ароматов, в нос бьёт вонь бензина и машинной смазки. Терпкий запах грецкого ореха, еле ощутимый из-за множества других, быстро выдаёт в мужчине, — именно мужчине, не парне, он выглядит старше всех присутствующих, — альфу. В прочем, в его гендерной принадлежности не должно быть никаких сомнений — широкие плечи, подтянутое тело и грубое лицо говорят сами за себя. — Тц, — первым нарушает молчание незнакомец. Низкий, немного хриплый голос приятно ложится на слух, несмотря на чувствующуюся в нём усталость. — Заметил. — Намджун, — Джин, по сравнению с ним, не испытывает никаких противоречивых эмоций, наоборот — его глаза впервые за весь вечер сияют так ярко, губы кривятся в прорывающейся искренней улыбке, а голос до абсурдности наполнен восторгом. — Чёрт, Намджун, — он проводит ладонью по лицу, чтобы снять наваждение эмоций, но попытки быстро заканчиваются неудачей. — Ты… Ты здесь. Ты правда здесь, — странные жесты руками кричат о том, как альфа нервничает. — Я рад. — Мгм, — и, несмотря на утвердительный ответ, тон голоса не располагает к взаимной симпатии. Вся эта внезапная встреча ощущается фальшивой и неприятной. И Чонгук быстро узнаёт, в чём дело — естественно, против своей воли. Он не вслушивается в шёпот между учениками, но до слуха, по воле случая и без, кусками поступает информация. Из бурных, но в меру тихих обсуждений он узнаёт, что Ким Намджун — брат Сокджина, не родной, сводный, и стал частью их семьи, когда ему было десять лет. Кажется, дело было в несчастном случае, повлёкшим за собой гибель матери как единственного родителя — он не услышал ни толи информации о его отце, эта тайна известна только им двоим. Не столько с чужих слов, сколько из собственных наблюдений становится ясность их сложных натянутых отношений — этой встрече рад только Джин, на лице старшего Кима нет даже фальшивого гостеприимства. Но альфа словно старается не замечать очевидность плохого настроения и ведётся на собственные эмоции, по-настоящему тёплые от долгожданной встречи с близким человеком. Правда, что несёт в себе негодование на чужом лице, не известна никому, даже самому Джину, и окружающим ничего не остаётся, кроме как перебирать вероятные истоки произошедшего. Внезапно, но Чонгук вовремя вспоминает, где он мог слышать это имя однажды. Чимин упоминал его однажды, когда они шли к нему домой с целью доделать ту поганую декларацию. Рядом с ним стояло имя Ким Тэхёна. «Дерьмо. Вокруг него весь мир крутится или что?». Грёбаные совпадения, идите нахуй. — Почему ты не предупредил, что пришёл? Даже не подошёл ко мне, — вздыхает младший. — Так и свалил, если бы я не заметил? — Да, — отвечает он спокойно. — Хотел скрыться в толпе. — Намджун, твоя фиолетовая башка и «скрыться» несопоставимые вещи. Ты очень заметный, в курсе? — Хотелось бы верить, что нет. Напряжение. — Это всё ещё не отвечает на вопрос, почему ты решил проигнорировать меня, — Джин вздыхает, его голос наполнен тоской и обидой. — Ты занят, зачем я буду мешать? — но Намджуну, кажется, абсолютно равнодушен к искренним эмоциям на чужом лице. — Тебе за людьми следить надо, за домом. — Ты мог просто подойти и поздороваться. — Джин, не сейчас, — устало вздыхает старший альфа. — Не при всех. — А когда? Когда мне с тобой разговаривать? — эмоции начинают обретать красные оттенки. — На звонки ты не отвечаешь, сообщения не читаешь, тебя вообще невозможно поймать. Я твой брат, чёрт возьми, и даже не знаю, где ты живёшь. Раз ты здесь, очевидно, ты не забыл дорогу сюда. В чём, блять, проблема? — Мы не будем говорить об этом здесь. Джин, пожалуйста. — Я, чтоб ты знал, знаком с нормами этики. Обсуждать семейные проблемы в кругу малознакомых людей то ещё дерьмо, согласись? — по крайней мере, для Намджуна здешнее окружение является чуждым. — Но ещё дерьмовее — отказаться от этой самой семьи. Осознанно. Сам понимаешь, как это звучит? Полный отстой, — видно, как терпение альфы с каждым сказанным словом начинает трещать по швам, но он старается, искренне и честно, взять себя в руки, делает голос мягче, а речь сдержанной. — Намджун, — это имя, сказанное с его уст, пропитано любовью — семейной, братской. Именно с такой интонацией к Чонгуку обращается Хосок, именно этим восторгом наполнен голос Чимина, когда тот говорит о Тэхёне. — Никто не лишает тебя самостоятельности, — начинает смотреть в корень проблемы. — Ты умный взрослый парень, сам всё прекрасно знаешь. И в праве жить так, как сам того желаешь, — вздыхает. — Но ты начал свою взрослую жизнь не так, — Намджун реагирует на эти слова остро — он ничего не говорит, эмоции на лице выдают искренние чувства. Возможно, он слышит эти слова не в первый раз. — Тебе открыты все дороги, ты мог пойти по любому пути. — Мог, — отвечает он сдержанно. — Но не стал. Совсем не рациональный подход, Намджун. Ты, получается, нихуя не умный. — Легко судить с высоты своего полёта, — старший усмехается, но усмешка эта горькая, не пронизанная противным сарказмом. — С вашими деньгами и связями. — Нашими? Ты, мать твою, издеваешься. Мы семья, Намджун! Мы… — Нет, Джин, — грубо перебивает. — Это твоя семья. Ты, миссис Чеён и мистер Элфи. Моя — это отец, который меня кинул, и мать, что не смогла с этим справится, — он отводит взгляд в сторону — ему неприятно поднимать данную тему. — Я благодарен твоим родителям и тебе за то, что вы не оставили меня на улице. Но, как видишь, я всё равно оказался там. Создаётся плотное ощущение, что этот разговор — не для чужих ушей, все находящиеся в доме ученики — лишние, они не должны находиться здесь. Чимин пытается вразумить старшеклассника быть менее откровенным, несильно дёргая того за руку, но тот, показывая удивительную настойчивость, только отмахивается и продолжает буравить старшего сводного брата взглядом, омега быстро прекращает попытки успокоить своего друга. Более никто и не смеет вмешиваться, считая это лишним, да и слова на ситуацию как-то не ложатся — их ли дело влезать в семейные разборки? Большую роль играет репутация самого Сокджина, он пользуется уважением среди учеников, а потому происходящая на глазах сцена не очерняет его образ и не становится поводом для насмешек, но, определённо и точно, смущает и заставляет чувствовать себя неловко. Терпение — дорогая вещь, но продаётся дёшево, у Джина на сегодняшний день его попросту не хватило. — Для этого ты от нас отказался? Посмотреть на жизнь, как ты говоришь, с правильного полёта? — Я чувствую, что мне это поможет. Знаю. Судьба такая уготована, понимаешь? — Судьба — это продавать всё последнее ради сомнительного бизнеса и жить в гараже? Нет, не понимаю, и не хочу понимать, — но его глаза, помимо своей основной задачи в виде сканирования сменяющихся на лице эмоций, цепляются за кое-что ещё. — Что это? — он кивает в сторону чёрного пакета, что тот держит в данный момент в руки. — Ноутбук. — М, — с сарказмом комментирует Джин. — Который я подарил тебе на выпуск. — Я им всё равно не пользуюсь. — Тебе нужны деньги? Ты кому-то должен? — Деньги нужны, — финансовая проблема немного смущает старшего. — Но никому, кроме себя, не должен. — Попроси. Просто, блять, попроси их. — Ты говоришь какие-то нереальные вещи, малышка Джи, — раздаётся внезапно в толпе до боли знакомый низкий голос. — Это же самый скромный парень на свете, — запах кедра ощущается особенно сильно. — Намджун, заканчивай эти сопли и пошли. Мы, вроде как, занятые с тобой люди, окей? Здесь, конечно, весело, но тут одни дети, нас же загребут потом на пять пожизненных. — И давно ты подался в морализаторство? — Вот только что. Ким, мать твою, Тэхён. Мир, будь добр, сгори до тла. Чонгук буквально заставляет себя отвернуться, чтобы не смотреть на ненавистное ему лицо. Он делает два шага назад, прячется за спиной старшеклассников и обнимает себя руками, как бы сдерживая внутренние порывы гнева. Не так очевидно, конечно же, ноги не дрожат, взгляд уверенный, но отвергать данность было бы не менее глупо, чем её подтверждать — Чонгук злится. Не хочет признавать, но злится — искренне, честно, даже слишком откровенно, хотя и не должен, ему должно быть всё равно. Глаза, по воле или против неё, всё равно бросают короткие взгляды на альфу, лёгкие давятся терпким кедром и запахом крепких сигарет. Лицо у того беззлобное, а улыбка, адресованная толпе школьников, пусть и не лишена игривости, кажется искренней, без намёка на неадекватное состояние последнего; а сам взгляд, как будто змеиный, не был столь ядовитым. Расслабленная поза и довольное выражение лица излучают внутреннюю природную харизму, коей он точно не обделён — что-то вроде внутренней энергии, бьющая из него ключом и разрывающая тело, её не видно, но она явно ощущается, не только подсознанием, но и кожей. Опять. Снова. Не по желанию — против. Пусть этот Ким Тэхён наконец-то сдохнет и перестанет ему докучать. Одного присутствия достаточно — им даже не надо разговаривать, чтобы воздействовать друг на друга взаимным давлением. «Умри. Просто умри где-нибудь под колёсами грузовика, Тэхён». Сделай его ношу на сердце немного, блять, легче. — Давно не виделись, Тэхён, — Джин даже не пытается показаться дружелюбным — не столько из-за враждебности, сколько из-за испорченного настроения. — Давно, малышка Джи, — смех на низких тональностях заставляет Чонгука тяжело вздыхать. — Так это твоя новая обитель? — он быстро осматривает убранство коттеджа. — Неплохо. — Тебе ли не знать? — усмехается. — Твоё тело было на всех вечеринках этого города. — Тело, не сознание, — оу, да, как же иначе? Естественно, он ничего не помнит — потому что переступал пороги дорогих домов уже будучи угашенным. — Круто, базару ноль. — Но всё ещё не вечеринки на хате у Джейсона? — вставляет свою лепту Чимин. Конечно, он же его брат родной, он не может проигнорировать его внезапное присутствие. — Всё ещё нет, — улыбается. Возможно, здешнее окружение отправляет его в воспоминания о собственной юности — куда менее богатой, но более отвязной и безбашенной. Именно такой она и была — Чонгук помнит его слова про горячую мачеху друга, почему-то это особенно закрепилось на закромах его памяти. — Намджун, — обращается он уже к своему другу. — Мы либо идём отсюда, либо вы начинаете диалог. Мозги свои на телефонных звонках оставил? — Какая же ты сука, Тэхён. — Достал своей кислой рожей светить. Тут у детей вечеринка, а вы всё испортили своей драмой семейной. Пиздуйте в отдельную комнату и не мешайте другим, — на удивление, альфа быстро снимает напряжённую атмосферу. — Только не идите в ту, что самая первая у лестницы, там уже кто-то ебётся. — Тэхён. — Вали уже, начальник, серьёзные вопросы решать, — после чего сам подходит к колонке и возвращает играющей песне привычную высокую громкость. — А мы продолжим развлекаться! — громкие храбрые речи моментально убирают тоску и заводят толпу. — Пейте за семейные узы, мать твою! И все пьют — за веселье, семейные ценности и Конституцию, демократию Соединённых Штатов и другую ересь, которую Чонгук уже не разбирает. Потому что решает — с него хватит, достаточно. В чужом присутствии расслабиться невозможно, от переизбытка эмоций, негативных и вместе с тем противоречивых, грудина начинает болеть. Стараясь оставаться незамеченным, он отходит ещё дальше, находит глазами лестницу и быстро пропадает на втором этаже. В первую комнату, как и было велено, он не идёт, а две фигуры у окна в лице отошедших Сокджина и Намджуна заставляют его двигаться в противоположную сторону. Спонтанный маршрут выводит его на балкон, где он и предпочитает скрываться, пока знакомый ему человек внизу не покинет дом. Да ебал Чонгук в рот эти ваши вечеринки на Беверли-Хиллз. Ни за что и никогда. Омега закрывает за собой дверь, облокачивается всем передом о перила и наконец-то вздыхает полной грудью. Голова становится тяжёлой из-за вновь грузящих его мыслей, из-за запахов, из-за резких потоков свежего воздуха вне стен помещения. В кожаных штанах становится жарко, чёрная ткань футболки неприятно липнет к потному телу, хочется просто вернуться домой и раздеться, смыть с лица дурацкую косметику, поговорить с мамой и просто лечь спать, оставив к чёртовой матери сегодняшний вечер и грёбаного Ким Тэхёна в закромах снов. «Он снова здесь. Он, блять, снова рядом со мной». Появляется по наитию, будто заранее знает, что Чонгук будет здесь. Неизвестная омеге сила словно притягивает их друг к другу — вопреки обстоятельствам, они продолжают пересекаться, без невинных договорённостей, по глупым совпадениям, которые Чонгук проклинает больше всего остального. Он шёл сюда специально, по приглашению, чтобы забыться: забыть этого придурка Тома, забыть про первую неудачную неделю в новой школе, забыть про Тэхёна. И если с первыми двумя пунктами он более-менее справился, — по крайней мере, разделить с одноклассницами общую неприязнь с альфе было приятным занятием, — последнее он не сможет осилить даже под большим градусом, даже если он покинет Штаты и вернётся в родную спокойную Корею. Он не хочет разбираться в причинах данной навязчивости, пусть и понимает их природу. Пугает — так быть не должно. Они знакомы слишком мало, чтобы думать о симпатии — Чонгук знает достаточно много, чтобы не испытывать её. Достаточно — это не его мерзкие рассказы о чужих матерях и молодых преподавательницах по физике, хотя и они, по его мнению, имеют места быть. Достаточно — это его зависимость, которая воспринимается им как должное, и некая Джессика, «привязанной им намертво». Не его выдумки — Тэхён сам так сказал. Аргументов достаточно, чтобы их связь не стала прочнее, её вообще не должно было быть, они друг другу никто. Плевать на эти обещания на мизинцах, плевать на этот глупый танец под луной, плевать на все его сказанные слова — они ничего не весят, пустое, ноль. Его тяга к чему-то тяжёлому перебивает искренность и честность, ему нельзя верить, ему невозможно доверять. Опьянённое сознание не способно ничего строить — только разрушать. Он уже его разрушил, когда выиграл этот спонтанное соревнование в баскетбол, когда заставил прыгать в воду вслед за ним. Чонгук понимает это — ясно, чётко, осознанно. Понимает. Понимает, но… «Сука!». Сердце отчего-то противиться. Какое же оно глупое. — Хей, фейри, — слышится знакомый голос сзади. — Думал, сбежишь так от меня? — насмешка в его голосе заставляет злиться только сильнее. — Но я всё видел. Пошло всё к чёрту. Чонгук пытается остаться верным себе, а потому игнорирует Тэхёна и продолжает делать вид, что пейзажи ночного города привлекают его внимание больше. Альфа тоже на какое-то время замолкает, просто встаёт рядом, также облокачивается о перила и думает — каждый о своём. В чужую голову лезть не хочется, Чонгуку бы со своей разобраться, но в присутствии нежелательного гостя не получается — совсем. Внутренние дебаты бьют друг друга контрастом: как ему нравится слышать смех с лёгкой хрипотой, какой же у него приятный природный запах, как прекрасен вид перекатывающихся под бронзовой коже мышц; и, противоположно этому, не отрицает факта, как его раздражает присутствие рядом, как ему тошно смотреть в его полные беззаботности глаза, и чувство страха, что он вновь увидит расширенные зрачки, чёрные синяки на сгибах локтей. Чонгук позволяет себе немного сдаться и поворачивает голову, дабы убрать эту неопределённость из головы, и не видит ничего из того, что может его напугать. В его ладонях привычный пластиковый стакан, но от него не пахнет алкоголем, его руки оголены из-за майки, но он не видит новых ран, оставленных иглой. Он нормальный, он адекватный. Как, в прочем, и несколько дней назад, когда он решил последовать звёздам и прыгнуть в воду. Позволил Чонгуку прыгнуть вслед за ним, подвёрг его риску — на грани смерти. «Да плевать ему на меня. И на мотоцикл насильно посадил, и заставил прыгнуть вниз». Воспоминания об этом возвращают привычное раздражение. Да, с ним проще. «Я ведь мог разбиться…». Мог — это не так уж и сложно, учитывая то, в каком состоянии он это делал. Ему повезло, что он не растерялся, и смог нормально войти в ночные воды. Чонгук не хочет думать, что было бы, нырни он головой вниз. «Ничего бы не было. Я бы просто сдох. А ему плевать». Удручающе. — Прячешься, — спустя небольшое молчание Тэхён сдаётся и первым нарушает тишину. — Если это из-за меня, то не парься, я скоро уйду, просто Джуну решил составить компанию. Этот хрен серьёзно планировал проскочить незаметно со своей фиолетовой башкой. Бред, скажи? — он пытается также, как и минутами ранее, разрядить атмосферу, но только зарождающаяся идея проваливается с треском. Чонгуку не смешно, он не собирается реагировать на подобные внезапные выпады. — Спускайся, там все танцуют, развлекаются. Кажется, сестричкам Ким надо быстрее заканчивать свой разговор, а то, когда я уходил, какой-то ребёнок богатых латиносов танцевал на столе. Да и чёрт с ним, пусть танцует, Чонгуку не жалко, ему вообще плевать, что происходит внизу, как и на то, что Тэхён пытается ему донести этими пустыми, ничем не наполненными разговорами. Плевать. Всё равно. Похуй. Чонгук старается принудить себя к флегматичному безразличию. — Чонгук. Но не получается. Не рядом с ним, не с этим запахом, не с этим голосом. — Прости меня, — с этими словами голос альфы теряет свои привычные озорные ноты. — В прошлый раз… Я облажался. Мой косяк, виноват, — извиняется, как умеет, как его научили американские улицы. — Что-то меня притянуло в этой воде, вот и прыгнул. Я всегда таким был, окей? Делаю, что хочу, — что, естественно, не является для Чонгука даже маломальским аргументом. — Если разбираться в причинах… — Тэхён, что не удивительно, думает над ответом недолго. — Да какие вообще могут быть причины? — Сдохнуть, — угрюмо отвечает омега. К сожалению, его сил не хватает, чтобы до победного хранить молчание. — Этих целей точно не было, — усмехается Ким. — Я люблю жизнь, зачем мне это? Просто захотел и прыгнул, — делает небольшую паузу. — Но я не ожидал, что ты пригнешь вслед за мной. Чонгук, честно, тоже от себя подобного не ожидал, он не отличается особой любовью к людской расе, а альтруистом себя никогда не считал, прочие ненужные переживания ему чужды. Глупость — вот так жертвовать собой ради сомнительных целей, подвергать себя и своё здоровье опасности, он мог запросто погибнуть на месте или позже, когда болезнь взяла бы вверх. Да, везение, только и всего. Именно на него ставило сердце парня, когда он, со страхом и без сомнений, прыгал за ним вниз. Глупый, глупый Чон Чонгук. Идиот, придурок. — Я, в общем-то, чего подошёл, — начинает говорить Тэхён. — Хотел тебе кое-что отдать. Держи, — и протягивает ему белую картонную коробку, небольшую, размером примерно с ладонь. — Не возьму. — Крошка, тебе понравится. Никаких сюрпризов, обещаю. Возьми, пожалуйста. Возможно, именно эта напыщенная вежливость так на него действует, — дело точно не в «крошке», совсем нет, — но он не проявляет усиленное сопротивление, поворачивается к нему корпусом и берёт прямоугольный футляр в руки. Плотный белый картон, матовый и приятный на ощупь, с известным логотипом надкусанного яблока глубокого чёрного цвета. В общем-то, внешний дизайн коробки ясно говорит о её содержимом, но со знанием, с кем он имеет дело, действовать следует осторожно, а потому открывает коробку он не сразу, вертит какое-то время её в руках и оценивает вес. Когда сомнений остаётся минимальное количество, он-таки открывает её и находит в ней то, что и ожидал увидеть, не будь в этом никакого подвоха — сотовый телефон. Новый Iphone десятой серии, тёмного графитового цвета, с блестящим металлическим корпусом. Омега достаёт его из коробки и рассматривает внешний вид, включает экран и оценивает яркую картинку дисплея, чистое стекло без трещин. Выглядит, очевидно, получше, чем его телефон, уже повидавший виды асфальтов, но до вмешательства в его жизнь Ким Тэхёна он выглядел нормальным и им ещё долго можно было пользоваться. Но тот, стоит признать, осознаёт свою оплошность и пытается сгладить неприятную ситуацию. Не просто забрал временно на ремонт, не дал деньгами, а купил — новый, самую последнюю модель, вопреки сумме на прилавках магазинов. Ему даже не пришлось ничего говорить, чтобы он сделал это. — Сочлись, — отвечает омега вместо «спасибо», потому что, вообще-то, всё ещё его косяк, он был обязан его исправить. Приятно. До дрожи на кончиках пальцев. Но он не должен этого показывать, он просто не имеет право. — Я рад, — Тэхён — парень не гордый, он готов принять и подобную благодарность. — Кроме одного, — он поворачивается к нему полностью корпусом, его крепкая спина опасно опирается о тонкие железные перила. — Почему ты за мной прыгнул? Блять. — Подумай немного своими прокуренными мозгами и спроси ещё раз, — плюётся ядом омега — потому что, чёрт возьми, заслужил. — Что я, по-твоему, должен был сделать? — много чего, на самом деле — сбежать, постараться найти постороннюю помощь, позвонить во все станции для спасения, но вместо этого повёл себя по-скотски и решил прыгать самостоятельно. Как будто бы он смог чем-то помочь, начни Тэхён действительно тонуть. — В отличие от тебя, я не настолько бездушный, — как оказалось — в сравнении. — Но я уже жалею о своём решении, это был первый и последний раз, — говорит он твёрдо. — Таким, как ты, помощь не нужна. Так что прыгай. Слова, изначально не должные звучать, как призыв, прозвучали именно так. — Окей. О котором Чонгук жалеет сразу. Тэхён не желает его щадить и не даёт даже несколько коротких мгновений на осознание сказанных собственных слов, он просто не успевает. Потому что он прыгает. Крепкая спина в секунду перестаёт быть таковой, от сильного прогиба позвоночник буквально трещит по швам. Без страха, сомнений и сожалений, его голова начинает свисать вниз, как и всё тело, как и ноги, что в одно движение оторвались от твёрдой устойчивой поверхности. Секунда — и его всего, всё это грузное тяжёлое тяжело, начинает тянуть вниз. Туда, вниз, на первый этаж, к высаженным под балконом розам, к острым твёрдым камням. Туда, где больно, туда, где шанса выжить точно нет. — Тэхён! И это пугает. Точно так же, как и несколько дней назад — по-настоящему, по-животному дико. Он не знает, какие именно мозговые процессы отвечают за его действия, но именно они помогают что-то делать наперекор мыслям, которые ещё вертелись аккурат около слов, которые он посмел озвучить. Коробка с новым телефоном летит куда-то в сторону, свободные руки тут же хватают альфу за талию и пытаются затащить тело обратно за ограждение. Тяжело, сложно — сил омеги не хватает, чтобы тягать восемьдесят килограмм живой плоти, хотя в своей физической подготовке всегда был достаточно уверен. Не то, что бы жизнь хоть единожды давала ему шанс испробовать энергию тела по-максимуму. Через короткое время оказывается, что нужда в этом отпадает, потому что Тэхён сам, без его помощи, перекидывается обратно и встаёт нормально на ноги. Вечер повторяется. Горький, просто отвратительный вкус тупого дежавю. — Испугался? Сука. Сука. Сука. Какая же сука этот Ким Тэхён. Мразь, дрянь, сволочь. Сука-сука-сука. — Ты… Т-ты придурок! — от неприятного шока голос невольно скачет. Опять, он опять повёлся. Попадает в эту ловушку снова, опять сначала, из раза в раз. От собственной глупости и бессилия становится тошно, дурно. Бессилие — перед его действиями, перед его словами и телом. — Опять! — он с силой бьёт себя обеими ладонями по лицу, нежная кожа на лице обжигается ударами и становится горячей, нездоровой красной. — Достал! Ты заебал меня, Ким Тэхён! Чёрт! — омега отказывает себе сдерживаться, он кричит во весь голос без страха, что его услышат. Да пусть хоть все сюда сбегутся — всё равно, ему вообще на всё плевать, кроме как на человека перед собой. Почему? Почему его приоритеты расставляются именно так? — Фея. — Заткнись! Заткнись, блять, — Чонгук резко отстраняется, его движения рваные и хаотичные. — Прыгай! Прыгай, сука, сейчас! — Зачем ты так говоришь? — и, противоположно этому, Ким Тэхён, который сохраняет за собой ровное спокойствие. — Ты же не хочешь этого. — Хочу! Прыгай! — Тогда толкни, — отвечает он скромно. — Толкни меня. Толкай, пока я не упаду. И он толкает, но его движения лишены уверенности, которой были наполнены громкие слова. Чонгук бьёт ладонью альфу по груди, потом ещё раз и ещё, включает в процесс обе руки и одаривает крепкое тело ударами. Удары эти — хаотичные, дикие, на грани истерики, лишены прочей последовательности и цели, он просто бьёт его сжатыми кулаками по грудине и вымещает все накопившееся эмоции — гнев, разочарование, злость. Страх. Потому что бьёт он сильно, бьёт больно, с искренним чувством, но в тот момент, когда Тэхён делает шаг назад, ближе к перилам, серия ударов прекращается. Тут же, моментально. Потому что Чонгук боится, ему страшно. Страшно, что этот Ким Тэхён с ним делает. Страшно, что он вовремя не сможет остановиться и действительно столкнёт его вниз. И было бы славно свалить свою нерешительность на трезвое благоразумие, но именно о нём Чонгук думал в последнюю очередь. Он просто не хотел, чтобы Тэхён падал вниз. Повёлся. Повёлся, как настоящий лузер. На эти глупые, ничем не подкреплённые слова, на этот терпкий запах, на этот медовый голос, купленный телефон. Доверие. Какая же это, блять, дешёвка. — Не хочешь. — Я… — несвойственная ему нерешительность заставляет голос запинаться. Сука, ну не сейчас же, не при нём! — Что? — а Тэхён видит это и пользуется, начинает давить на него и наседать. — Я адекватный, — это всё, чем он может парировать — голова пуста, мыслей в ней слишком много и чрезмерно мало. — Я… Я нормальный, — вздыхает. — И не готов нести ответственность за твою жизнь. — Я тоже не готов, — эти слова буквально ставят в их разговоре точку. — Потому что я ёбнутый. Наглухо. И подтверждает свои слова действиями. Никак иначе, кроме как подобной самокритикой, дальнейшее объяснить нельзя. Его дикий животный взгляд встречается с потерянным космосом, и его уносит, наглухо — точно, отвязно и бесповоротно. Всё происходит так быстро, что суть улавливается не сразу. Тэхён вплотную подходит к нему грубыми резкими шагами, прижимает своим массивным телом к холодной твёрдой стене, обхватывает разодранными грязными ладонями нежное лицо и целует. Целует в губы, по-настоящему, настырно и уверенно. Чонгук не понимает, что происходит, пытается возмутиться, что-то осознать, но отстраниться не получается, — руки держат крепко, отчаянно крепко, — а разумная мысль не находит себе места, — поцелуй затыкает любые слова, а эмоции, с которыми альфа это делает, выбивают из колеи. Едва омега успевает понять прикосновения губ на своих собственных, как тёплый влажный язык пробивается сквозь сжатые зубы, капли слабого алкоголя смешиваются со слюной, и сигареты, что он курил совсем недавно — терпкость и горечь. Тэхён не щадит ни Чонгука, ни себя, и целует сладко, со вкусом, дурманя чужую голову и игнорируя неприятность ситуации. Ему ничего не мешает — просто не может. Чонгук тоже не может — думать. Все мысли вылетают из головы ровно с той же скоростью, с какой его спина сильнее вжимается в каменную стену. Губы, что сминают его, и запах, плавящий мозг до жидкого состояния — он не может этого осознать, он не понимает, ничего не понимает. Возможно, дело в тупых животных инстинктах. Возможно, дело в выпитом глотке алкоголя, будь он неладен. Возможно, Чонгук за этот разговор отупел слишком резко и слишком сильно. Большая вероятность — Ким Тэхён, в самом деле, ёбнутый. И, в самом деле, наглухо. Он уже оставил все свои остатки сил на ударах, а потому не оказывает сопротивления, да и, честно, не очень хочется — прекращать эти издевательства над самим собой. Омега решает — с него достаточно, и быстро сдаётся, позволяя прикосновениям быть, позволяя этому поцелую случаться дальше. Податливо открывает рот шире, неуверенно в силу отсутствия должных умений проявляет инициативу и сам начинает двигать языком в ответ, глотает слюну и мычит от чужой напористости. Прошедшая по тонкой коже вибрация провоцирует стон. Тэхён не собирается щадить, берёт от своей победы всё — целует глубоко, грубо, в своей собственной манере, отдаваясь полностью чувствам и адреналину после конфликта, ему хочется сжать тело Чонгука как можно крепче и повалить на горизонтальную поверхность балкона, перейти к шее и кусать от страшных синяков, дёргать за каштановые мягкие волосы и полностью властвовать над чужим податливыми телом. Но оно перед ним такое сжатое, слабое и мягкое, что он не может себе позволить действий больше, чем делает сейчас. — Т-тэхён, — сдавленно шепчет Чонгук, когда их губы отрываются друг от друга. — Тэхён. — Дыши, Чонгук, — говорит ему Тэхён точно в губы. Нежную влажную кожу обдаёт тёплым мягким дыханием. — Дыши и кайфуй. Отдайся моменту. Он всегда так говорит, потому что не привык думать головой. В отличие от Чонгука, который привык бросать ситуации на оценку и смотреть во все стороны, не полагаться на волю обстоятельств — заведомо провальная стратегия. Но сейчас его отличительная черта рациональности сосёт у эмоций, ведь именно им омега поддаётся и позволяет альфе действовать дальше. Тэхён проводит языком по губам, целует его щёки, очерчивает границы челюсти и переходит на шею. Прикосновения к тонкой нежной коже заставляет невольно постанывать и скулить, и Чонгук пугается собственной реакции. Он тут же кусает губы, дабы себя заткнуть, позорно краснеет от испытываемого смущения и сжимает пальцы на ладонях так отчаянно и крепко, одно неловкое движение — и они сломаются, с хрустом и болью. Он весь напряжён от ранее неизвестных ему ощущений, сердце переполнено бросающимися от одного полюса к другому эмоциями. Внизу живота начинает тянуть, сладкое сосущее чувство завязывает тугие узлы и давит на внутренние органы, в кожаных плотных штанах становится тесно, узко. Чёрная латексная ткань буквально давит на промежность и приносит дискомфорт. Он впервые ощущает это чувство тугого сжатия, никогда в жизни его тело так не дрожало, никогда так откровенно его щёки не горели приятным смущением и стыдом. До сознания не доходят мысли о разнице в возрасте, — разве расстояние в шесть лет не является существенным? — ему плевать на отсутствие формальных отношений между ними, память удаляет фрагменты с выбитым на плече женским именем, на эти длинные секунды становится всё равно, кто именно над ним возвышается и имеет над его телом такую власть. Это его первый поцелуй. И случился он здесь, в Америке, штате Калифорния, городе Лос-Анджелес, на проклятой всеми фибрами души вечеринке в Беверли-Хиллз. С Тэхёном Джек-героин. Чонгук точно сошёл с ума. Бесповоротно и навсегда. Но здравый смысл в сознании остаётся и решает, что на сегодняшний день потрясений достаточно. Потому что в момент, когда широкие ладони альфы ложатся на его бока, а выпуклость через спортивные штаны упирается ему в бедро, он наконец-то трезвеет, тут же приходит в себя и отталкивает от себя мужчину обеими руками. Колени дрожат и подгибаются, ему стоит немалых усилий стоять на своих двоих, всё, что его продолжает держать в вертикальном положении — стена, на которую он опирается, как самое верное спасение. Лицо горит подобно калифорнийскому солнцу, влажные пухлые губы дрожат, тремор в руках не желает проходить даже спустя время. Он не смотрит в глаза напротив, что без стыда и совести запоминают его слабое состояние, изучают и хотят. Эрекция, видимая даже в темноте вечера, ясно говорит о желании человека рядом с ним. И омега не готов признаваться ни ему, ни самому себе, что хочет того же. Эти желания, никогда не наполняющие сознание, пугают и заставляют сомневаться. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо! — Дыши, Чонгук, — спокойный голос Тэхёна должен успокоить его, но он совсем, совсем не успокаивает. — Я… Блять, — ругательства выходят из него с предательским придыханием. — Твою мать, что… Что это всё?.. — он прикрывает глаза, всё ещё стараясь проанализировать произошедшее. Они целовались. Это был его первый, сука, поцелуй. Первый. Первый в жизни. Первый за его семнадцать лет. С Ким Тэхёном. Что? Что именно в его сознании решило подарить столь важный интимный момент ему? — Ты не думай, — оу, да, привычная от неординарного человека рекомендация. — Просто дыши. — Я… — Да делай, блять, что хочешь! — подышать, судя по всему, надо не только ему — кому-то по ту сторону стены тоже надо сделать несколько вздохов, чтобы успокоиться. Несмотря на помутнённое сознание, Чонгук узнаёт в истерических нотках Сокджина. — Живи, как считаешь нужным. — Именно этим я и занимаюсь последние шесть лет, — по сравнению с братом, Намджун не теряет своё привычное спокойствие. Вообще-то, и Джин не сказать, что отличается любовью к драме, но всё, правильно говорят, познаётся в сравнении. Возможно, именно не лёгкая судьба и окружение себя определёнными людьми сделали его неуязвимым к подобным эмоциональным выпадам. С Тэхёном, как минимум, нужно иметь достаточно терпения и предельного спокойствия. — Тэхён, пошли! Где ты там запрятался, мать твою? Судьба сама решает, что именно на этой ноте им необходимо разойтись. Чонгук, честно, рад, потому что сам уже не способен принимать какие-либо решения. Не сегодня, не этим вечером, не в этом доме. Не рядом с ним. — Оставляю тебя, — альфа лишает себя возможности прикоснуться к омеге снова, не тянется с новым поцелуем, держит возможные шутки при себе. Чонгук не говорит вслух, но он благодарен ему за сдержанность. Да, именно, сдержанность — самое подходящее слово, адекватным отношением это назвать невозможно. — Телефон не забудь, — и направляется в сторону двери, к выходу. — Далеко не улетай, фея. И уходит. Уходит, оставляя после себя тяжёлый шлейф терпкого кедра. Уходит, оставляя за спиной слабое дрожащее тело. Уходит, оставляя свои следы на мягких влажных губах. Уходит, оставляя после себя неизвестность и тревожность. «Мы целовались. Он поцеловал меня». Вместе с пронесёнными мыслями и приходит и осознание — болезненное, отторгающее, по-странному приятное, непонятное и страшное. В горлу подкатывает тревога, нарастающая истерика, что лишает его последней возможности стоять уверенно и твёрдо, омега медленно оседает на пол по холодной стене. Чонгук прячёт своё лицо в потных горячих ладонях, сжимает пальцами корни волос и медленно оттягивает их — стимуляция движений должна немного помочь, успокоиться. Ожидаемо — не помогает. Больно, приятно, страшно. Чувства брошенности и контрастирующей резкой нужности для кого-то пожирают изнутри всё то самое светлое, что в нём есть, все самые последние остатки адекватного разума, и желание послать всех куда подальше и убежать кажется таким привлекательным, что он готов воплотить его в реальность. Он уже провалил эту гонку заранее, буквально упал на самом старте, когда на победу было поставлено всё. Он хочет сбежать, но у него уже не получилось, потому что позволил Тэхёну его догнать. Ошибся. Тотально. По-крупному. Опять. — Ненавижу. Вечеринки на Беверли-Хиллз и Ким Тэхёна.