GNARLY

— Хей, ты слышал? У нас появится новый препод по физкультуре. Говорят, Мистер Блум был связан с одной ученицей из старших классов. — Твою мать, о какой связи ты говоришь? Мистеру Блуму было за шестьдесят. Уверен, они его так долго держали из простого уважения, с самого открытия школы преподаёт. — Ну так что насчёт связи? — Да там уже не работает ничего в этом возрасте, не неси бред. — Чушь, он был в отличной форме. — Ты так расстроился, потому что сам имел на него виды? Ну и дерьмо, Марк, не подходи больше ко мне. — Но он правда был горяч! — Убери свой похотливый взгляд от меня, мерзость. Два шага дистанция. Не то, что бы Чонгук горит желанием узнать все тайны школьных стен или принять слухом сомнительные слухи — он вынужден слушать разговоры двух учеников из параллельного класса, пока стоит в очереди к автомату с едой. Одно такое столпотворение он уже успел отстоять минутами ранее за напитком, и теперь вынужден слушать очередную бредятину, сказанную только в целях разогнать диалог. Алюминиевая баночка ноль тридцать три с холодным кофе и воткнутый в одно ухо наушник с громко орущими Slipknot немного сглаживают углы. Отчего-то ему не хочется винить парней за своё плохое настроение, ведь оно успело стать таковым ещё вчера, а нелюбовь к толпе легко объясняется его тягой к одиночеству. Ему всё ещё больно смотреть на разбитый экран сотового телефона, ещё больнее — помнить обстоятельства сего инцидента, преследующего его до сих пор. Прошедший вечер продолжает нежиться в воспоминаниях — ночного сна оказалось недостаточно, чтобы забыть. Не стоит говорить о том, что едва ли его отдых после встречи можно назвать сном, потому что спал он, от силы, часа два, всё оставшееся время сокрушаясь в эмоциях злости, негодования, разочарования. Не в Тэхёне — в себе самом. Подобное как раз слишком свойственно ему — безумие, хаос, разрушение. Чонгук недовольно цокает вслух, чем отвлекает двух любвеобильных парней перед собой от разговора. Злится — сам не понимает, на что. «Я сам виноват. Сам надумал, сам представил. Зачем? С кем? С Тэхёном, чёрт возьми. Такая глупость… Ты глупый, Чон Чонгук». За последние дни он ругает себя слишком часто. Сам знает — есть, за что. За собственную опрометчивость, наивность и идиотизм. Только самый настоящий ублюдок поверил бы такому человеку, как он — зависимому, больному, что считает звёзды на светлом полотне дневного неба. Окончательно расставить границы кажется единственным верным и самым разумным решением. Они двигаются разными жизнями, противоположными путями, смотрят на вещи кардинально разными взглядами, их интересы отличны и не сопоставимы — им не по пути. Неправильно — их связь, какая-либо. Он понимает это, без сторонних советов и подсказок, скромным умом и логикой. Даже их отношения трудно обозвать каким-то подходящим словом, кем они вообще приходятся друг другу? Ким Тэхён — брат его одноклассника, которого ему приходится видеть чаще, чем хотелось бы. И который, возможно, проявляет к нему больше положенного в рамках их знакомства внимания. Для личной забавы, своей собственной игры, чтобы посмеяться. Неприятно — чувствовать себя объектом развлечения. Неприятно вдвойне — понимать, что именно так Тэхён его воспринимает. Без серьёзного подтекста, искренних душевных чувств. «Нагружаю себя». Кажется — зря. «Надо быть серьёзнее. Пусть горят в аду его обещания. К чему вообще была наша клятва? Забавы ради?». Мысли ложатся на сердце тяжёлым грузом. «Чимин был прав, я не должен его слушать. Его слова ничего не стоят». Но в те самые моменты, когда они были произнесены, ему хотелось им верить. Ким Тэхён своими харизмой и трижды проклятым запахом кедрового дерева заставляет его отбросить сомнения, тянет его туда, вниз, на самое дно, и Чонгук из последних сил старается стоять на своих двух, чтобы не свалиться. Он знает — ожидаемо, высокопарных речей ждать не стоит, и потому ему тяжело всерьёз злиться, обижаться, но от этого не становится легче. Чонгук уверен — тот живёт прежними воспоминаниями, когда альфа был младше, счастливее, скучает по этим ночным прогулкам, по этим сантиментам и глупой романтике, когда превышение скорости на дороге и спонтанные танцы под взором полной луны казались забавными, весёлыми. Сейчас — последствия этой детской наивной веры в то, что всё в мире проходящее. Чонгуку, как минимум, точно не смешно. Это говорит одна полноценная половина его личности. Вторая продолжает помнить, как щёки краснели и хранили тепло от сильных рук и этой мимолётной сентиментальности. Как запах крепких сигарет перестал ощущаться горьким, как его кожа скоротечно впитывала жар от соприкосновения с чужим телом. Омега, вопреки сопротивлению, не может исключать приятные моменты их контакта. Но это — определённо, не те чувства, которым он хочет доверять. Точнее — не должен. «Гормоны, это всё гормоны. Просто гормоны, всплеск, первое впечатление». А оно, как известно, обманчиво — всегда. Если на одно мгновение закрыть глаза на чужое пристрастие к незаконным и очевидно вредным вещам, Тэхён может казаться завидным вариантов для развития дальнейших событий — симпатичный, откровенно красивый, чертовски сексуальный, с юмором (пусть и дурным), всегда при деньгах. Со стороны — звучит как что-то здоровое, но, на его несчастье, омега умеет смотреть в суть. Игнорировать тяжёлую болезнь не получается физически, пусть полёт фантазии складываются в достаточно позитивный расклад. «Если бы он бросил…». И он не знает, что было бы. Мысль, начинающая наращивать груз по касательной, резко обрывается, когда очередь перед ним рассасывается. Голод перестаёт его беспокоить, он смотрит на еду по ту сторону стекла с едва читаемым отвращением, но всё же пересиливает себя и берёт из автомата один шоколадный батончик. Омега убирает упакованную сладость в сумку, не желая сейчас ею давиться, и направляется в сторону занятого Хосоком и Чимином стола. Время — обед, и они сейчас находятся на территории столовой. Чонгук подходит тихо, чтобы не мешать громко разворачивающимся диалогу. Участвует в этом диалоге, кстати, не только эти двое — в компании пары он замечает несколько омег и двух незнакомых его альф. Возможно, они тоже из его класса, он не может сказать точно. Незнание примитивно объясняется нежеланием смотреть как-либо в их сторону. На его радость, ублюдка-Тома сборище его ближайших соратников и вишнёвая пепси волнуют больше, чем фигура в лице Чонгука. — Нет, нет, без спойлеров! — громко тараторит Пак. — Как будто ты не знаешь результатов, малышка Минни, — со сладкой местью протягивает девушка. Чонгук уже который раз ловит себя на симпатии к женской школьной форме — на утончённых телах короткие юбки и бордовые жакеты сидят идеально. Чонгук быстрым беглым взглядом рассматривает старшеклассницу: у неё были длинные, естественного цвета каштановые волосы, гладкой ровной волной стекающие по спине, и только несколько передний прядей были заколоты сзади милым красным бантом, дабы не мешались и не лезли в глаза; её большие серые глаза обрамлены густыми ресницами, накрашенными чёрной тушью; тонкие губы сияют кофейным глянцем из-за помады. Высокая, чуть ниже его ростом, худенькая, хрупкая, с длинными стройными ногами под стать моделям. В общем и целом — приятная симпатичная девушка, её искренние эмоции на лице и тонкая женственность создают положительное впечатление. Он не помнит её лицо в окружении одноклассников — вероятно, она из другого класса, годом старше. — Твой любимый «Лейкерс» проиграл Майами. — Не верю. — Ты не смотрел вчера матч? — с искренним любопытством спрашивает Хосок. — Мне казалось, Юнги эта тема по душе. — По душе, — нарочито драматично вздыхает Чимин. — И мне тоже. Может, и хорошо, что я не смотрел? К чёрту их. Мои глаза не должны видеть этот позор. — Потому были заняты чем-то другим? — с другой стороны его окружает парень, альфа, с этой свойственной им нахальной улыбкой на лице. — Трахались, да? Во время такого процесса не до глупых матчей. Я сам свой пропустил, по футболу, когда заприметил себе одного милого парня. Кажется, он был помощником тренера? — старшеклассник со смехом суёт себе в рот вилку с нанизанным на острия мясом. — Не знаю, как он там помогал, но ноги раздвигал занятно. — Да кто с тобой в здравом уме будет трахаться, Джейк? — смеётся Чимин в ответ. — Не знаю, кем был тот несчастный, но мне его жаль. — О, не переживай, азиаточка Джимми, я против смешения наций, к тебе даже не притронусь. — Чимин, уродец, говори правильно. Твоя мать так наяривала на «Сумерки», что решила переименовать тебя в свою безответную любовь? — то, с какой вальяжностью Чимин отвечает на колкость откровенной грубостью, заставляет каждого за столом поёжиться. На его лице нет злости, в глазах не плещет ненависть, но слова с пухлых губ слетают так легко, что невольно заставляет задуматься, — какому именно дьяволу он продал душу в обмен на острый язык? Чимин никогда не следил за своей речью — не собирается и впредь, он умеет отвечать за свои слова. Справедливости ради — не он первый начал разгонять этот разговор. — Я-то знаю, что тебя раньше звали Амори. Так что заткни свой рот и вали в родную Францию, европейская гниль. — Твоё имя даже невозможно нормально выговорить. Пожалуй, нам с тобой вдвоём необходимы билеты в другой конец, не так ли? — Прекратите, — в разговор вмешивается ещё один парень, омега, и Чонгук уже узнаёт его — один из классного коллектива. Не высокий, немного хилый, но всё это меркнет и превращается в пыль на фоне красоты его лица, привезённой точно из Объединённых Арабских Эмиратов. Волнистые, глубокого матового цвета чёрные волосы, распахнутые в напускном испуге карие глаза, густые закрученные ресницы. Белая рубашка и винный пиджак хорошо сидят на смуглой бронзовой коже. От него приятно пахнет солнцем и молочным шоколадом. — Эй, тише, преподаватели услышат. Не ссорьтесь, а? — Мы не ссоримся, Али, — спокойно отмахивается Чимин. — У нас такие светские беседы. Верно, Джейк? — Точно. — Или мои слова способны задеть твою гордость? — Совсем нет. — Славно. — Как дети, — вздыхает девушка. Очевидно, никто не воспринимает резко возникшую словесную перепалку всерьёз, пусть она и имеет за собой определённый подтекст — неприязнь друг к другу. Чонгук запоминает несколько соскочивших с языка фраз, дабы использовать в дальнейшем — грязная речь звучит убедительнее логичных аргументов. — Сегодня четверг? О, завтра уже учебная неделя закончится, наконец-то. — Уже строишь планы на выходные, милашка Тиф? — Какая я тебе Тиф? Волк, остынь. — Тиффани, ты съешь его быстрее, чем он успеет это осознать, — отсмеивается Пак. — В предвкушении от субботнего вечера? — Да, чёрт возьми. Зачем выстраивать планы, когда это уже сделали за тебя? — она, всё это время кружащая вокруг стола, занимает своё место рядом с Хосоком и обхватывает своими губками-бантиками трубочку, погружённую в жестяную банку газировки. До Чонгука доходит сладкий приторный ванильный запах женских духов. Приятный. — Надо будет завтра доделать всю домашку. — Как ты планируешь напиваться, чтобы всё воскресенье посвятить восстановлению? — Дурак, малышка Мин-и. Я пью только Блэкаут, он слабый. В воскресенье надо будет бабушке помогать, ей взбрело на пенсии постоянно переезжать. Ищет там, где зеленее трава и солнце больше светит. Забавная старушка. — Оу, да, прости, я забыл, ты же примерная внучка. После вечеринок на грёбаном Беверли-Хиллз ты едешь помогать несчастным старикам. — Им ещё можно помочь, в отличие от тебя. Тут уже тяжёлый случай, Чимин, я бы с тобой не связывалась. — Сучка. — И болеешь за «Лейкерс», которые проиграли второсортному Майами. — Не напоминай. Серьёзно, Тиффани, замолчи, я секунду назад уже не помнил об этом. — Не такие уж они и второсортные, — тихо вставляет свою лепту Али. — Не поддакивай ему. Стены зала наполняются смехом. Смеются все, кроме Чонгука, который без прочего слова слушает их абсурдный разговор и добивает банку с холодным латтэ. В очередной раз убеждается — ничем другим, кроме как напыщенным статусом, это школьное заведение не отличается от большинства подобных. Возможно, есть организации строже и более структурированные, но то, что он видит и слышит сейчас — точно не одна из них. Строгая школьная форма не строит людей по своему подобию, уверенные в себе преподаватели не распространяют полученную с годами мудрость, статус заведения не проникает в сознание окрепшим правилом — обычные подростки, со своими проблемами и эмоциональностью на всё приходящее. Стойкое ощущение, что перед ним — экран телевизора с включенным сериалом, в котором так же, как и сейчас, проскакивают свойственные американскому юмору диалоги. Хосоку, судя по всему, этот юмор доставляет, он смеётся вместе с компанией и кажется уже родным, не выглядит как ученик, поступивший в эту школу относительно недавно. Новые обстоятельства, незнакомая среда, чужой социум — стресс, но старший брат уверенно с ним справляется, его способностям к коммуникации и простоте в общении можно позавидовать. Не то, что бы Чонгук испытывает схожие с завистью чувства, но одно можно сказать уверенно и ясно — он лишний. Здесь, в этой стране, в этих стенам, за этим столом. Возможно, не будь он так яростно погружён в собственное нутро, он бы нашёл среди этих незнакомых людей своё место, — а эти люди всё ещё кажутся незнакомцами, несмотря на озвученные вслух имена. Проблема, над которой он обещает себе поработать, но обещание это, как их с Тэхёном клятва — глупая и ненужная. «Дерьмо». Мысли делают свой цикл снова. И это колесо Сансары делает оборот за оборотом, ровно до конца учебного дня. Занятия остаются позади, учебный день находит свой итог. Ничего, на его благо, кроме любимого и уже привычного самокопания с ним не происходит, день можно считать удачным. Отнюдь, даже такой грубый парень, как Чонгук, умеет искать радости в мелочах. Он стоит на улице, точно за спиной Хосока, занятый каким-то смешным разговором с одноклассником. То ли с Джимми, то ли с Алексом — к чёрту, он не помнит. Некоторые имена не хочется запоминать принципиально, чтобы не создавать себе больше проблем. Единственное, на что способна его память сейчас — напевать под нос заученные строчки в исполнении Бейонсе, и плевать на всё остальное, в мыслях он рок-звезда и сияет на сцене бриллиантом под огнями ярких софитов. Ярче может быть только появление Чимина, которого они вдвоём уже привыкли ждать — даже к дурным манерам можно выявить иммунитет, правда. Почему-то даже не хочется ругать омегу за постоянные опоздания — он похож на человека, который должен так поступать. — Чонгук? — М? — У тебя всё нормально? — омега видит, как парень, с которым Хосок беседу, выходит за территорию школы, и альфа задаёт свой вопрос без привлечения лишних лиц. — Выглядишь неважно. — Задумался. Я всегда так выгляжу. — Не сказал бы. — Всё нормально. Может, из-за погоды, не люблю жару. — Оу, да, мы же всю жизнь у моря жили, — улыбается Хосок. Ответ брата немного успокаивает его переживания. Ему не обязательно знать, что сказанное оправдание — кинутая под ноги ложь. Чонгук не хочет грузить альфу своими проблемами, такими глупыми и не имеющими в его жизни места. — Здешнее солнце никого не щадит. По правде говоря, его ничто здесь не собирается щадить — ни здешняя аномальная жара в осеннюю пору, ни школы, ни окружающие его люди. Каждый элемент жизни решил взять на себя обязательство оторваться на нём по полной. Первая учебная неделя только начинает подходить к своему концу, а переживаний испытано столько, что ни один год психологической терапии не сможет восполнить недостаток спокойствия. Слишком много — всего. Чрезмерно — всё. Не хватает тишины, немного одиночества и влажности, и океана, бьющего волнами об песочные берега, совсем недостаточно. В Пусане пахло солёным морем и дождём, осень небеса встречали серыми пастельными красками, школьники и студенты носили бежевую клетку и ютились в недорогих кафешках с книгами, с напечатанным на листах романом. Лос-Анджелес пахнет раскалённым под жарой асфальтом, сладкими сигаретами и пылью из-под колёс автомобилей. То не является отражением его внутренней природы. Возможно, это тоже является одной из тех вещей, к которой просто необходимо привыкнуть — единственное решение, которое позволит ему здесь жить без проблем. — Простите за задержку, парни. — Ничего страшного, — у Хосока, как пример, вообще нет проблем, он привык на все возможные ситуации отвечать улыбкой и тотальным снисхождением. Простой — люди таких любят. Чонгук понимает, отнюдь. — Да, всё нормально, — с сарказмом говорит младший омега. — Извиниться ведь проще, чем перестать опаздывать, не так ли? — Стерва. — Пользуешься хорошим отношением к себе. — И имею полное, мать его, право, — Чимин со смехом хлопает его ладонью по плечу, и Чонгук на это только отмахивается. Он знает, как подобные разговоры его забавляют, Пак хорошо подыгрывает его периодически прорывающимся эмоциям. Его радует, что он не воспринимает сказанные в свою сторону слова всерьёз. Отчего-то Чонгуку не хочется испытывать на себе чужой гнев — себе дороже. — Не расстраивай меня, будь милашкой. — Ни за что. — Стерва, самая настоящая, — Пак берёт двух братьев за руки и тащит за собой, в сторону ворот. — Ну что, ко мне? Нам надо дописать эту чёртову декларацию. Лучше закончить сегодня и забыть. Конечно, есть ещё завтрашний день, но мне будет некогда, хочу прогуляться по торговому центру. Хей, вы же не забыли про субботу, а? — Мы ещё не говорили родителям, — отвечает Хосок. — Отец в последнее время нервный, не знаю, отпустит ли. — Ну раз нервный, значит, и нечего спрашивать, — смеётся омега. — Получите добро от мамы. Чёрт, я уже и забыл это чувство, когда тебя просто могут куда-то не отпустить. — Тэхён, кажется, заботится о тебе. Знакомое имя вызывает у Чонгука невольную дрожь, сложенные воедино буквы подобают триггеру. — Оу, знаешь, да. Он отличный старший брат, несмотря на изыски его характера, — и привычек, но он не говорит эти слова вслух. Тема, неприятная и раздражающая, каждый сохраняет тактичность. — Когда я познакомился с Юнги, ему это не понравилось, говорил, что я достоин чего-то большего. Он реально запирал меня одного и отбирал ключи, чтобы я не сбегал на свидания, представляешь? — Бесполезно, — с улыбкой утверждает Хосок. Нрав Чимина ясен, как день, и всякие правила ему чужды. — Точно. Я просто выходил через окно. Заколотить их досками он не додумался. — Подожди, ты правда выходил через окно? — Да. — Опасно. — Всего-навсего второй этаж. Если в полный рост висеть, там всего три метра прыгать. — Знаешь, можно так прыгнуть, что потом и не придётся. Нечем. — Я достаточно крепкий парень, согласись? — и для подкрепления своих слов, в качестве доказательства, бьёт по упругим ляжкам ладонями. Крепкие накаченные ноги, отрицать данный факт невозможно. Видно, что Чимин дружит со спортом и занимается своим телом. Мысленно Чонгук отмечает — омега не хочет видеть в нём партнёра по спаррингу. Даже альфы, кажется, не желают провоцировать с ним конфликт — и тираду со сопровождающими оскорблениями прочитает, и отпинает, насколько того позволяют силы. — Мы отошли от темы. Не вздумайте соскочить, ясно? — и бросает свой взгляд на Чонгука. — Это тебя касается. — Я думаю. — Не надо думать, надо действовать. Просто приходи. Тебе надо развеяться и познакомиться с людьми поближе, сделать это в неформальной обстановке проще. Ты же с Хосоком будешь, никто не станет тебе досаждать. Тем более, это территория Джина, он не позволит подобного. — Я не пью алкоголь. — Ну так не пей, разве это проблема? Там будет много девчонок, составишь им трезвую компанию. Я же говорил, девочки — самые милые, с ними надо дружбу водить. — Ты ведь не оставишь свои попытки меня переубедить? — Правильно понимаешь. — Я думал, твоя гордость не позволит так распинаться. — Ты совсем меня не знаешь. И он решает не спорить с этими словами — потому что правда не знает. Пожалуй, для полноценного анализа его личности нескольких дней недостаточно. Времяпровождение вне школьных стен — важная составляющая для составления картины мира, и Чонгуку, хочет он того или нет, необходимо выходить из зоны комфорта. Периодически, не всегда и только по желанию. Не то, что бы у него есть то самое желание тратить своё свободное время на чуждые ему вечера с громкой музыкой и алкоголем, — его там не может не быть, — но иначе ему не найти своё собственное место. — Приходи. Будешь избегать — съедят. Потому что здесь не любят трусов. Потому что таким, как Чонгук, здесь не рады. Потому что выбора, как такового, у него нет. Элитная школа, ну да. Свободая страна, право голоса, естественно. Демократия, чёртова ты сука, иди нахуй. — Ладно. Чимин не оставляет ему пути отходов. Ничем, кроме как вынужденным согласием, он не может ответить. — Не всё так плохо, прекрати кривить лицо. Попробовать стоит. — Ага. Он старается компенсировать своё недовольство тем, что хотя бы одним вечером заполнит мысли чем-нибудь другим, посторонним и лишним, но таким нужным ему сейчас. Чем-нибудь иным — не Тэхёном. Человеком, который занимает в его сердце место по непонятным идиотским причинам. О домашнем задании думается не так охотно, как о нём. — Тэхён будет дома? — на благо Чонгука, Хосок задаёт этот вопрос вместо него. Своей ладонью он незаметно сжимает чужую, в качестве благодарности. — Нет, он у Намджуна ошивается, у них там свои дела. Я предупредил, что вы придёте, он не будет мешать. Успокаивает. «Это хорошо. Нам стоит видеться как можно реже. Чем чаще он не будет попадаться мне на глаза, тем быстрее я его забуду». Он цокает губами в недовольном жесте, раздражаясь. «Было бы, что забывать. Дурак. От него одни проблемы, о чём я думал вообще? Ещё и телефон мне разбил. Мне повезло, что я не заболел после этих ночных заплывов». Очередное осознание этого дарит новую головную боль. «Я ведь правда прыгнул. Прыгнул вслед за ним». Потому что испугался. Потому что решил, это действие — единственное спасение. Потому что не хотел прощаться с Тэхёном вот так, не хотел, чтобы он погиб. «Это обещание на мизинцах… Зачем мы сделали это?». К сожалению, ни один из ныне присутствующих рядом с ним не сможет ответить на этот вопрос. Сам Чонгук, даже ценой долгих размышлений он не находит ни одну логическую нить последовательности чужих действий. Понимает, что анализировать поступки зависимого человека — бесполезное дело, и прекращает эти попытки до следующего удара импульса мозговых процессов. «Не забывай, Чонгук. Не забывай того, что ты видел. Ты видел шприц, он пил при тебе без всякого стеснения. Между нами ничего нет, мы никто друг другу». И этого должно стать достаточно. Пусть Тэхён рассматривает на своём небе звёзды и ищет пути на встречу со светилами. Чонгук, вопреки сомнительным чувствам, предпочитает смотреть на простирающийся небосвод со стороны собственного полёта. «Нам не по пути». Как бы невинное нежное сердце не кричало об обратном.

***

Красные раскалённые лучи калифорнийского солнца отражаются пледом заката на пыльной песчаной дороге, проникают внутрь помещения и обдают холодные бетонные стены теплом. Белый густой дым самокрутки тает в огне и впитывается в неровные шероховатости, в прожжённый сигаретами диван, в чистую, пахнущую машинным маслом одежду. Из старого музыкального центра, уже повидавшего два десятилетия, раздаются знакомые мотивы. Тэхён, будучи свободным от рабочего процесса, тратит отведённые минуты на отдых и позволяет своему расслабленному телу разлагаться на диване, пока Намджун о чём-то говорит с клиентом по сотовому телефону на улице. Альфе не интересно содержимое разговора, друг всегда говорит чрезмерно умным языком с далёко не умными людьми, и поэтому занимает себя любимым занятием последние несколько лет — саморазрушением с ноткой рефлексии. Побуждающий к действиям Джастин Бибер заставляет тело танцевать, он качает головой в такт песни и наполняет лёгкие тяжёлым дымом марихуаны. Некогда приносящий удовольствие процесс не приносит удовольствия столько, сколько делала это однажды, и отрава весёлыми растениями стало не более чем привычкой — такой же, как и остальные, пропитанные никотином сигареты и купленный по зову сердца алкоголь. Быть точнее — средства, позволяющие ему глушить большую тягу, чем он испытывает к ныне наполняющим его вещам. Спокойная от каннабиса голова не хочет много думать, усталость в мышцах после нескольких часов работы под капотом кричит о желании нормально поспать, но именно этого удовольствия он лишает себя — намеренно, специально. Впервые его сознание занято чем-то другим — иным от переживаний за младшего брата и желаний случайно найти в кармане порцию цветных таблеток. «Чонгук». Имя, ставшее причиной его беспокойства. Спрятанный за туманом дыма разум не делает эти переживания в должной мере достойными. Он обещает себе тщательно подумать об этом снова, когда мысли о едва знакомом, но уже почти родном человеке станут важнее, чем его страсть к ядовитой дряни. То, что Чонгук ровняется с его личными грязными делами — уже значит многое. По крайней мере, для него. Намджун заходит тихо, но усталый вздох, слетевший с пухлых губ, уведомляет его о законченном разговоре. Всегда такой, после каждого звонка, потому что вынужден объяснять местным придуркам очевидные вещи едва ли доступным им языком — Намджун не глуп, он не умеет разговаривать иначе. На нём всё та же чёрная олимпийка с белыми тремя лампасами, — оригинал, сам себе купил, на самую первую зарплату, — с немного потёртыми годами джинсовыми шортами, серыми от большого количества пыли кроссовками Nike. Его волосы отражают тусклый свет лампочки фиолетовым металлическим блеском. Тэхёну нравятся яркие цвета, знак протеста оценен им по достоинству. В конце концов, это — Ким Намджун, гений от мира всего и просто классный парень, не зазнавшийся семейным положением и хранивший в своей голове информации больше положенного, он может делать всё, что взбредёт в его умную голову. Возможно, то является последствием его гениальных решений, он не знает. Тэхён не из тех, кто тратит много времени на размышления и составления логических цепочек, в его голове всегда всё ясно и логично. Цвет металлической лаванды, в самом деле, хорошо на нём сидит. — Ха-х. — Когда-нибудь ты перестанешь так тяжело вздыхать, Намджун, — со смехом произносит Тэхён, медленно потягивая траву, обёрнутую в коричневую тонкую бумагу. Умение, в его семнадцать лет считающееся гордостью — крутить ровные красивые папиросы. — Мы работаем с полными придурками, Тэхён. — Это же хорошо. Повышай прайс, точно поведутся. Начнём хорошие деньги зарабатывать. Подобные экземпляры — настоящая находка для бизнесмена, — усмехается. — Я с этими, как ты выразился, «находками» никогда не уйду в плюс, — старший альфа со вздохом сокрушается в искренних чувствах недовольства. — Мне нужны деньги. Чёрт, надо что-нибудь продать, — мучительный стон срывается с его сухих пухлых губ. — Ладно, есть вариант, поищу. — И что тебя вынуждает в очередной раз обносить собственный дом? — Сказал, что бы я нашёл другой двигатель, потому что в бюджет не умещается. — Ну так давай поставим. Его тачка развалится на половине пути, снова к нам обратится. А, как тебе идея? Бесконечный двигатель денег, мать его, — но, естественно, совесть такого честного парня, как Намджун, не позволит брать ему ответственность за чужую жизнь, и его слова звучат не более, чем шутка. — Машина-то какая? — Мерин, двести тридцатый. — Отлично, и как я должен найти аналог? — Не знаю, как, но должен, — старший с улыбкой бросает в его сторону несколько стодолларовых купюр. Зелёные банкноты летят на грудь и приятно греют. Он зажимает губами папиросу и считает их — пять тысяч баксов. — Аванс и двигатель. Постарайся отыскать. Тэхён, без приколов, окей? — Двигатель за сто баксов не канает? Жалость. Я бы пустил эти деньги в дело. — Даже знать не хочу. — Что за предрассудки? Ты же умный парень, Намджун, — он с улыбкой кладёт деньги в карман спортивных синих штанов. — Начало учебного года, забыл? Чимин пойдёт на тусовку в эти выходные, его надо нарядить, — вздыхает. — Ещё торчу одному человеку вещь. Виноват, надо исправить. — Признаёшь свои ошибки? Растёшь. Тэхён на эти слова только отсмеивается, отчего-то не желая принимать сомнительный комплимент по отношению к себе. Он знает, как никто другой, что именно кроется под этими словами, сказанными в попытках что-то в нём задеть. — Признаться в этом мало. Пора прекращать их совершать. Конечно, иного этот умный парень сказать не мог. Ким отвечает ему привычным молчанием, ему не хочется тягаться с ним в спорах или глубоких размышлениях, опьянённое дымом сознание на это не способно. Он смотрит на зажатый между пальцами папиросу, бумага медленно тлеет и распространяет по помещению ядовитый белый дым. Тянет жёванный конец к себе, ближе к губам, но в последний момент что-то отводит его, привычное желание затянуться обращается в пыль ненужной вещью. Тэхён раздражённо шипит и тушит самокрутку о стеклянную поверхность стоящей на табуретке пепельницы. Задело — его слова. Что-то внутри него пожелало к ним прислушаться, всякое желание расслабиться в любимом деле ощущается инородно, осуждающе. — Умеешь ты кайф обломать. — Пожалуй, мне стоит говорить эти слова как можно чаще. Тэхён знает — не поможет, единоразовая акция, но он не произносит свои сомнения вслух. Намджун расстроится, ударится в свои философские размышления и тирады о важности сохранности здоровья, он не хочет это слушать. В очередной раз. Друг постоянно предпринимает попытки что-то в нём вразумить, и Тэхён искренне ценит эту жалость по отношению к себе, но ничто в его сознании не торкает от этой самой искренности — совсем. Мысли противятся и сводятся только к одному — примитивному желанию попробовать, принять, ощутить. Как несколько дней назад, в самом начале рабочей недели. Ему не надо ничего искать — оно ищет его само, по велению сердца, по глупой привязанности к бывшей девушке, которая продолжает следовать за ним, вопреки времени и расстоянию, когда-то их разделявших. «Ах, чёрт… Я думал, что уже отвязался от тебя, Джесс». И ошибается — по всем фронтам, тотально. Он не ждал с ней встреч, был уверен, что её облик и голос им давно забыты, целого года казалось достаточным для выполнения этой скромной цели. Скромное приветствие и слова «я скучала» дали понять — Тэхён проебался, крупно. Все воспоминания, все встречи и полёты в космос, за последний год обретшие оттенок боли, превратились в долгожданное воссоединение. Две одинокие души, нашедшие друг в друге успокоение, встретились вновь. Чтобы любить и травить, принимать и наслаждаться. «А ты всё так же следуешь за мной, дорогая». Потому что у неё никого нет, потому что она одна. Потому что она хотела видеть звёзды и держать в этот момент кого-то за руку. И Тэхён, сердобольный и влюблённый дурак, решил следовать по млечному пути вместе с ней. Уличная романтика, когда-то привлёкшая его к брошенной, никому ненужной девушке, без его ведома утянула его куда-то на дно — в грязь, усталость и тоску. У него недостаточно сил, чтобы выбраться с низов на вершину, ближе к солнцу, да и, честно говоря, отсутствует всякое стремление что-то менять. Привычки — губительны, контекст не имеет значения. Когда-нибудь он это поймёт, и ситуация кардинально изменится. Она уже начинает меняться, быстро и даже не по его искренней воли — ровно в тот момент, когда в его жизни появляется Чонгук. «Фея… Не хочешь очаровывать, но именно это ты и делаешь. Что ты со мной натворил?». Отчего-то хочется стараться, резкое желание всё поменять кажется диким и чужим. Этим большим оленьим глазам хочется доверять, шептать в маленькие острые уши обещания, скреплять с его нежными бледными ладонями клятвы. Они заключили, одну, и пока Тэхён держится перед искушением быть перед омегой откровенным в собственных зависимостях, но даже он понимает, насколько неубедительно, сердито и дёшево звучали его слова. Скрученная в узкую трубочку папироса ясно говорит о том, что Тэхён не честен — ни перед другими, ни перед самим собой. Чонгука не хочется обижать, не хочется обманывать, но именно с этого он начинает их незамысловатое знакомство. Тактика — её необходимо менять. — Надо бросать всю эту дрянь. Начинать надо с главного. — Надо, — спокойно говорит Намджун, тем временем занятый настраиванием телевизора. Старого, с огромной задницей, настоящая реликвия эпохи девяностых. — Твоим словам нет веры. — Всё плохо, да? — Не сказал бы. Отвяжись от своей Джессики, выкинь её из жизни, и у тебя всё наладится. Не сразу, нужно время, но наладится. Тэхён устало прикрывает глаза, от резко навалившихся на голову мыслей хочется спать. Он часто слышит эти слова, не только от Намджуна, никаких пальцев на руках и ногах не хватит сосчитать того, сколько их произносил Чимин. Злобно, жалостливо, агрессивно, с мольбой. Младший брат обвинял во всех бедах несчастную девушку и, возможно, был прав в своём осуждении, но Тэхён никогда его не слушал. Его больной привязанности нет объяснения, кроме общей зависимости и простых слов: — Она же одна. Что-то продолжает его упорно держать подле неё. Забытое чувство любви, таблетки, дозы — он не знает. — Поверь, она не одинока. Слова друга имеют места быть, он не раз заставал свой прошлый объект обожания за несоблюдением верности. Её похождения по общим знакомым и сомнительная биография никогда не отваживали его. Они ничего друг другу не обещали, их нельзя назвать примерной парой, всё, что их объединяет — парные татуировки на плечах, сделанных в пьяном угаре и зависимость, всякая и от разного. И этого было достаточно — им было хорошо друг с другом. — Ты прав, как и всегда, — безразлично кинутая фраза заканчивает этот разговор, один из множества остальных. — Умный ты парень, Намджун. — У тебя тоже мозги работают, Тэхён, не прокури их. Вали отсюда, все стены провонял своей травой. — Ты не можешь так поступить со мной. — О, ещё как. Я всё ещё твой работодатель, окей? Машину отремонтировал, день закончен, пиздуй домой. — А как же переработки, повышение эффективности? — За этим иди к толстосумам, у меня тут свободный бизнес. — Строишь из себя хорошего начальника? — Я и есть хороший начальник. Кажется, ты пользуешься моим благосклонным отношением к себе? — О, нет, нет, босс, без этих разговоров. Я уже ухожу. Их короткое несерьёзное препирание заканчивается смехом, но он решает прислушаться к чужим словам и начинает собираться, чтобы покинуть помещение гаража и вернуться в родные стены дома — усталость говорит сама за себя. С большой неохотой он снимает с себя спортивную одежду, в которой обычно ковыряется под автомобилями, небрежно бросает её на спинку старого дивана и натягивает на себя чистую, пахнущую древесными духами Calvin Klein. Чимин отвечает за его косметичку, он не особо разбирается в ароматах, да и по магазинам, в отличие от омеги, ходить не любит, предпочитая тратить своё личное время на что-то другое. Отсутствие полноценной работы и ненормированный график позволяют ему развлекаться в свободное время. Он не прощается, только говорит беззлобную колкость, берёт с полки у выхода свою пачку сигарет вместе с зажигалкой и направляется обратно в городскую суету. На своих двоих, мотоцикл остаётся за его спиной, потому что потерял ключи зажигания днём ранее. Более гладкая поверхность воды его к себе не тянула, и он предпочёл подождать несколько дней, пока не сделают новые, нежели чем вновь идти в глубокий заплыв за их поискам на песчаном дне. В конечном итоге, каждый клиент Намджуна отдаёт ему автомобиль под их ответственность, и Ким не гнушается периодически брать ключи и рассекать на едва живых машинах по городским дорогам, так что недолгое отсутствие родного транспорта не является для него проблемой. Если не учитывать владельцев, которые видели свой автомобиль с посторонним водителем и начинали бежать следом в попытках его остановить. Даже сейчас такие ситуации кажутся забавными и заставляют его улыбнуться. Но вечер обещает обойтись без эксцессов, и он решает прогуляться до дома пешком. Тэхён любит вечерний Лос-Анджелес — яркие красные закаты, сияющие огнём на контрасте зелёные пальмы, тёплый солёный воздух, окружение наполнено запахами раскалённого песка и любимого бензина. Он смотрит на проезжающих на велосипедах подростков, с ностальгией вспоминая, как сам на пару с Намджуном рассели от Брентвуда до Кинни-Хайтс после школы, курили дешёвые сигареты на баскетбольной площадке и стирали об асфальт чистую школьную форму. Лучший друг рос в богатой семье, его родители были достаточно состоятельны и более чем влиятельны, но его всегда тянуло к свободе, этой отвязной, свойственной подросткам жизни, они умели находить друг в друге нужные каждому желания и наслаждались этим. Знакомство, начатое с глупой кражи его дорого велосипеда из-за сдутых шин у самого себя переросло в настоящую дружбу. И Тэхён искренне ценит их отношения, пусть иногда, будучи в путешествии по галактикам, позволяет говорить себе лишнее. Провалы в памяти, сопутствующий элемент подобного состояния, не позволяют совести доставать его сердце. Он улыбается проходящим мимо школьникам с нелепо выглядящими в их руках сигаретами, потому что сам был таким, бессовестным и вольным. И он продолжает нести это настроение в настоящее, не считая желание быть самим собой за какой-то недостаток. Взгляд невольно цепляется за неоновую вывеску магазина. Он смотрит на витрины по ту сторону прозрачного стекла — техника, самая разная. Дверь открывается, оттуда выходит семья с юной девушкой, не сдерживающая эмоции счастья от новой покупки — прыгает, нервно трясёт руками и в порывах обнимает родителей, как маленький ребёнок. Кажется, именно в последнее время пошла мода на технику с надкусанным яблоком. Тэхён думает недолго, быстро проверяет наличие бумажных банкнот в кармане и заходит следом. Он помнит, в чём провинился, и пусть покупка не сгладит однозначно его вину, решает начать хотя бы с этого. Чонгук, не по своей воле и даже не на зло, заставляет его брать ответственность за собственные поступки, и Тэхён хватается за эту нить, как единственный шанс. Жалко, криво, поздно, но альфа принимает это за свой личный успех. Отчего-то хочется думать, что это станет началом чего-то большего. Сейчас. Хотя бы сейчас. Тэхён недолгое время проводит в магазине, консультант воспринимает слова «самый последний, деньги есть» буквально, без ненужных им обоим разговоров, покупка совершается довольно быстро, одна купюра в тысячу долларов отходит в кассу миловидного паренька. Кажется, он спросил о природе, по его словам, приятного запаха, пока машинка печатал чек. Тэхён только отсмеялся, оставив его интерес открытым. Травкой и грёбаным Кляйном, друг, лучше тебе в это дерьмо не лезть. Как только один гештальт меняет свой статус на «закрытый», он вновь выстраивает маршрут до дома, полное отсутствие восприятия времени и полёт мыслей делают дорогу недолгой. Издалека видит никем не тронутый за день мотоцикл, окна на двух этажах открыты и пропускают внутрь лучи уходящего солнца. Даже издалека он слышит музыку, играющую из колонок на первом этаже. Крис Браун, звучащий из проигрывателя, относит его в школьные воспоминания, когда они слушали эти заедающие песни по радио на домашних вечеринках. Нет, всё-таки пятничные вечера в доме Джейсона были самыми лучшими. Сейчас подобное раскрутить не получится — одноклассник уже как пять лет греет землю под холодными плитами. Сторчался, как и многие его знакомые. Господь пока не готов принимать своего юродивого сына в свои объятья, и это служит единственным объяснением, почему он всё ещё жив. Альфа проходит в дом, кладёт коробку с купленным товаром на полку и тут же выслеживает младшего брата. Омега носится туда-сюда, из гостиной на кухню, двигает своей задницей в незамысловатом танце и убирает доказательства совместного вечера. Съеденная коробка пиццы и три пустых стакана с остатками газировки на стенках доходчиво говорит о том, что он был не один. Тэхён знает, потому что Чимин сам услужливо попросил его исчезнуть — всего-навсего на несколько часов. Неприятный осадок после вчерашней встречи с Чонгуком не дал ему быть в полной мере эгоистичным, а расслабляющее действие каннабиса притупили желание бросить все дела и ворваться в дом со словами прощения. — Чимин-а. — Тэхён? — Пак не сразу обращает своё внимание на вторжение в пространство дома, будучи слишком увлечённым уборкой. Он делает звук музыки тише и ненадолго отрывается от своего занятия. Всё в той же растянутой футболке, коротких розовых шортах. Альфа не беспокоится на этот счёт, Чимин так позволяет себе ходить только в окружении домашних стен. В школьные времена старшего молодые девчонки могли так и в школу прийти, никакие замечания не запрещали им демонстрировать собственную красоту. То являлось своеобразной нормой, простой модой или очередным протестом — он-то, в отличие от омеги, ходил в обыкновенное учебное заведение, без высокого статуса. — Почему мотоцикл был припаркован? — Ключи потерял. В реке. — О, да, я как будто не удивлён. — Давно ты один? — Парни ушли минут сорок назад, — что, собственно, ничего ему не говорит — он совершенно не понимает, какой идёт час. Должно быть, около семи вечера? — Мы тут доставку заказывали, надо было убраться. — Ну да, я вижу, — усмехается. — И мне даже ничего не оставили. — Обойдёшься. — Грубо. — Как есть. Внимательный взгляд омеги встречается с его, рассеянным и неясным, в доме ненадолго наступает тишина. За всё время проживания Чимина на общей территории он привык к подобному ритуалу — точно таким же, как Чонгук встретил его днём ранее. Попытки почувствовать, увидеть, понять. К сожалению, младший брат — наученный опытом, и анализ занимает у него несколько секунд, он сразу понимает, что к чему. Чувство стыда, следуемое за осуждением на дне карих глаз, уже не так болезненно жрёт его сердце. — От тебя травой несёт. — Только ей, — альфа поднимает в защитном жесте руки. — Это последняя. — Завязывай со своими обещаниями, — он не даёт ему и шанса на объяснения, очевидно устав выслушивать это неправдоподобное дерьмо. Слышал не единожды, слишком часто, слишком много. — На кой чёрт ты даёшь их и не выполняешь? — он вздыхает, и этот вздох служит концом избитого до посинения разговора. Он подходит к проигрывателю, возвращает прежнюю громкость музыки и вновь приступает к уборке. — Прости иди в свою комнату и не мозоль мне глаза. Слова отчего-то делают больно. Он морщится от неприятных ощущений где-то в груди, не отрываясь смотрит на хрупкую фигуру брата с несвойственной ему тоской. Чимин всегда старается строить из себя сильного и независимого парня, им и является, он доказывает это словами и поступками, и то не может не вызывать чувства восхищения и спокойствия — за кого угодно, только не за него можно не переживать. За исключением, пожалуй, спутника по жизни, потому что предпочёл нормальным достойным вариантам бедного сироту по имени Мин Юнги. Но он знает, как это мускулистое тело может быть слабым, как его стервозный характер даёт трещину и высвобождает наружу сентиментальную нежную натуру. Именно он, пьяный и пропитанный никотином, успокаивал его из-за первых неудач в новой частной школе, обнимал и ободрял не внушающими доверия словами из-за стресса после переезда, сломя голову бегал в аптеку и покупал нужные таблетки, когда это было нужно. И даже сейчас он видит суть под натянутой маской безразличия. В его глазах нет злобы, которая должна быть, и слова, брошенные в попытке задеть, звучат до скрежета печально. Он продолжает держать лицо спокойным, молча убирает беспорядок под проклятого Криса Брауна и делает вид, что ему неинтересен человек за его спиной, но Тэхён не видит этого, напускная сила кажется чуждой, перед ним — маленький обиженный ребёнок, с покрасневшим от поступивших слёз носом и нервными резкими движениями. Тэхён — его старший брат, близкий друг и первый человек, принявший его в этой поганой стране, и он не имеет право его расстраивать, какими бы не были обстоятельства, каким бы не было его состояние. Как и Чонгука. Отголоски чего-то доброго дают о себе знать слишком поздно. Он тихо, ничего не произнося вслух, проходит вглубь комнаты, подходит к Чимину со спины и обнимает обеими руками — крепко, намертво, как того позволяет тело. Омега не сопротивляется, не старается оттолкнуть, показать прелести своего непростого характера, противоположно — расслабляется, даже слишком, силы в момент покидают его, он виснет в чужих руках без страха упасть. Уставший и измученный. — Прости, — низкий шёпот теряется в светлых волосах. — Это сложно. Но я постараюсь, обещаю, — усмехается тихо, беззлобно. — Ты всё равно мне не поверишь. — Не поверю, — отвечает омега тихо. — Я больше не верю тебе. — Я знаю, — он прижимает тело к себе ближе. — Но большего я не могу тебе дать, у меня не получается, — начинает немного раскачивать его в своих руках, как успокоение. — Что-то меня может заставить, — но Тэхён принимает решение не произносить причину вслух, знает — Чимин ему лицо за это расцарапает и член оторвёт, сто процентов. Рано — быть этим словам озвученными. — Я постараюсь зацепиться за это, — расслабляет свою хватку. — Иди, отдохни, я уберу сам. Их тела расстаются друг с другом, Чимин поворачивается к нему лицом и вновь заглядывает в глаза в надежде что-то найти в покрасневших мутных глазах. Но он не находит — ничего, кроме отёка под глазами и воспалённых на белках сосудов. — Ты… Ты, ты сука, Тэхён, — произносит Чимин забито. — Даже сейчас… Даже сейчас ты даёшь мне пустые обещания, — смеётся — надрывно, с болью. — А я этому верю, как кретин. — Чимин. — И я поверю, — не даёт себя перебить. — Поверю и в этот раз. Наверное, я жалею, да? Ха-х, скорее всего. Как в галимом театре, не так ли? Ты будешь продолжать играть роль лжеца, а я буду носить шкуру наивного придурка. Все прошлые разы были такими, — вздыхает, отпускает последний дух. — Пусть так будет дальше, — и уходит на второй этаж, в свою комнату — единственное место в этом доме, где он чувствует себя в безопасности. Звук закрытого замка говорит о законченном разговоре до завтрашнего дня. Здравого смысла продолжать доказывать свои пустые слова нет — их необходимо чем-то подкреплять. Поступками. Потому начинает с малого — сделать уборку, дабы лишить омегу части обязанностей по дому. Он заранее оставляет на полке у входа пятьсот долларов, потому что знает о планах омеги потратить пятничный вечер на похождения по торговым центрам. Уделённое время процессу клининга немного приводит его в себя, расслабленность от впитанной лёгкими марихуаной рассеивается подобно пыли и сменяется возникшим в груди напряжением. Ему стоит смириться с этим состоянием тела, если он действительно планирует бросить это мерзкое дело. «Я помню нашу клятву, Чонгук». От пробившегося внутрь дома ветра становится холодно. «Ты больше не увидишь меня таким». Слова, должные выбиваться на сердце чёрными чернилами.

***

Пройденные дни в прямом сотрудничестве с частной школой имени Рональда Рейгана научили Чонгука одной важной мудростью — если уроки остаются позади и не оставляют после себя противного послевкусия, а вечер сопровождается чувством глубокой скуки, значит, день прошёл прекрасно, без прочих эксцессов и разногласий. Пусть эта пятница засчитает себе один небольшой плюс. Школьные занятия ненадолго остаются позади, первая учебная неделя подходит к концу. Предвкушение перед двумя выходными немного поднимает настроение, в планах завершить всю заданную домашнюю работу сегодня и посвятить свободным субботе и воскресенью своим личным делам. Усталость и стресс не позволили ему ни разу за всю неделю сходить на пробежку или потратить на видеоигру больше одного часа. Руки уже скучают по клавиатуре и ощущению всевластия, когда он сносит головы в каком-нибудь шуттере. Если, конечно, не учитывать один небольшой нюанс — все планы давно продумали за него, и ни одна из вещей его списка «любимое» туда не входит. Грёбаная вечеринка, прийти на которую он согласился, уже испортила все строимые на неделе планы на вчерашний день. «Ладно, ладно. Спокойно, Чон Чонгук, без эмоциональных всплесков. Ты спокоен, будь таким всегда». Он сидит в своей комнате, объятый в серый домашний костюм — растянутая футболка на три размера больше и свободными по колено шортами. В одном наушнике играет музыка, правая рука занята чёрной гелевой ручкой. Он переписывает из учебника по Тригонометрии информацию, чтобы законспектировать для собственного удобства, прежде чем приступает к выполнению домашнего задания. В доме царит спокойствие и умиротворение, только мама на первом этаже гремит посудой и занимается готовкой ужина. Никого, кроме их двоих, в доме никого нет. Хосок, эдакая сволочь, под недовольство младшего омеги сразу после школы ушёл на баскетбольную площадку. Когда-нибудь такой социофоб, как Чонгук, сможет понять, в какие временные рамки Чон старший умещает знакомство с посторонними людьми. Кажется, он договорился об игре с несколькими одноклассниками и соседскими парнями. Оставив все попытки разъяснения перед мамой на него. «Хосок, скотина, бросил меня. И как я должен отпрашиваться? Не я эту игру затеял. Я ведь не буду врать, всю правду расскажу». По крайней мере, отсутствие лжи лишит их прочих неприятных последствий. «Отец меня точно не будет слушать. Мама добрая, она что-нибудь придумает». Несмотря на оконченный рабочий день, глава семейства продолжает отсутствовать. Возможно, то является следствием новой должности в налоговом бюро, он не спрашивал. Женщина выглядит немного расстроенной из-за частого отсутствия мужа, но старается держать лицо ровным и не даёт поводов беспокоиться за себя, но Чонгук, как омега, душой и телом чувствует эту переменчивость чужого настроения. Не хочется быть объектом разочарования и расстраивать маму ещё больше. Именно поэтому он старается быстрее закончить с уроками, после чего с глубоким вздохом покидает свою скромную обитель и спускается на первый этаж. Сумин, мать двоих детей сорока пяти лет, порхает на кухне, как бабочка, изредка поправляя выбившееся из заколки тёмные короткие волосы. Макияж на глазах немного размазался, усталость заложилась меж морщинами на лице, но она, несмотря на утомление, с улыбкой напевает незнакомую песню себе под нос и старается тем самым себя немного приободрить. Бежевый длинный халат и надетый поверх фартук выглядят комфортно и тепло. Чонгук с улыбкой смотрит на фигуру хрупкой женщины и радуется, что переезд и новое рабочее место не изменило её лучшие черты. Омега всегда воспринимал её, как лучшую подругу. — О, Чонгук-а, — женщина тут же прекращает петь, когда замечает на входе у кухни младшего сына. — Уроки делал, уже закончил? Прости, у меня ещё не всё готово, — смеётся, неловким движениям заправляя прядь волос за ухо. — Подожди немного. — Нет, нет, я не тороплю тебя. Наоборот, хотел помочь. Ты же после работы, устала. Может, сходишь в душ, приведёшь себя в порядок? В смысле, я не о том, что ты как-то не так выглядишь, просто… — Успокойся, Чонгук, не стоит, — Сумин со смехом отмахивается, она не воспринимает криво связанные слова за оскорбление. — Прости, — только перед ней и Хосоком ему хватает гордости просить прощения — они оба являются людьми, которых ему не хочется раздражать. — Передохни, я сам закончу. Посуду помою, послежу за плитой. — Ты же сам после школы. Ах, мой несовершеннолетний ребёнок предлагает мне помощь, и какая я мать после этого? — Самая лучшая. — Льстишь, не похоже на тебя, — и обращает на него лукавый взгляд. — Ну, мне действительно надо немного передохнуть, так что сделаем вид, что я поверила тебе. — Отвратительно. — Мясо уже подгорает, Чонгук-а. — Чёрт. Сумин с искренним громким смехом покидает кухню и ненадолго закрывается в ванной, пока сам Чонгук берёт на себя командование за подачу ужина. Он мешает нарезанные куски свинины на сковородке и немного убавляет мощность газа, решив за выделенное до полной готовности блюда время занять себя мытьём посуды. Чонгук любит процесс уборки, очень хорошо отвлекает от посторонних мыслей, и ничего, кроме как скрипа стеклянных тарелок его более не беспокоит. Пожалуй, кроме одной проблемы, мелочной и даже глупой — как начать разговор о планах на завтрашний день? Что-то внутри него хочется верить, что мама, добрая и нежная, отнесётся к его словам благосклонно, и что простая вечеринка у школьного знакомого не кажется со стороны какой-то дикостью. Чонгук всё ещё считает эту идею абсурдной и ругает себя за проявленную слабость, но пути отхода его уже лишили — Чимин от него всё равно не отстанет, лучше с этой стервой не спорить. «Я слишком драматизирую? Веду себя, как идиот. Ну, послушаю музыку, немного поболтаю. Там танцуют? Можно немного кости размять. Надо отвлечься. Мы не виделись два дня… Если закроюсь дома, буду думать об этом постоянно. Да, пусть так. Пусть это будет простым способом забыться». Главное, чтобы это поняла и мать. К тому времени, как женщина выходит из ванной комнаты с чистой от косметики лицом и приятным запахом цветов после душа, Чонгук заканчивает со своими обязанностями за электрической плитой. Чистая посуда отражает яркий блик проникшего через занавеску луч солнца, стены впитывают ароматный запах готовой еды. Женщина гладит его, как маленького ребёнка, но он сопротивляется — только для вида, не желая откровенно признавать, как ему приятно получать от мамы похвалу. Они садятся за стол с привычной им молитвой, семья не отказывает себе в приобретённых родной национальностью обычаях. Их трапеза вдвоём, в неполном составе семьи может показаться чем-то тоскливым, но так только кажется — им более и не надо, чтобы наслаждаться временем друг с другом. Они шутят, говорят о первых впечатлениях новой, диаметрально противоположной Южной Корее стране, приятных и не очень. Чонгук делится событиями школьных будней, упуская все возможные неприятности в лице Тома и походов на крышу за компанию покурить — нет, ни за что, женщина не должна это знать. О новом знакомом Ким Тэхёне он и думать не желает, считая, что и ему самому, не только матери, не стоит о нём размышлять. Сумин, противоположно пессимистичному сыну, с радостью говорит о новом рабочем месте, восторженно отзывается о коллегах и начальстве, которым, как правило, недовольны все, даже самые стойкие. Его мать, такого простого и лёгкого на общение человека, ничто не способно сломить. Даже клиенты банка, в котором она занимает должность Старшего менеджера по кредитованию, не имеют права портить ей настроение. Чонгук тоже того не желает — именно поэтому оттягивает главную тему разговора до последнего. Только тогда, когда еда на столе заканчивается, а мама остаётся сытой и довольной, он начинает говорить: — Эм… Мам, — вздыхает. Мать твою, отчего так тяжело? — У меня к тебе есть разговор. — Ох, Чонгук, твоё серьёзное лицо не должно меня пугать, но я уже начинаю переживать. — Всё нормально. Не разговор, скорее, а просьба. — Так, допустим. Вздох, ещё один. Нежелательно, конечно, нервировать женщину сильнее своим гнусным выражением лица, но сдерживать себя не получается. Попытки взять себя в руки провалились ровно в тот момент, когда он прошёл на территорию кухни. — Честно говорю, меня заставили, — оправдывается. — Ну, точнее, очень сильно настояли. — Оттягиваешь, Чонгук. — Прости. Нервничаю, — омега ненадолго прикрывает глаза, принуждая себя к спокойствию. — В общем… Один парень из школы, ну, что-то вроде самого крутого и богатого, устраивает у себя в хоромах вечеринку. Что-то вроде обычая у них, он всех приглашает, там знакомство, все дела. И меня, вроде как, пригласили, и я уже, вроде как, согласился, — а после делает голос невольно громче. — Обещаю, я не буду пить! Никакого алкоголя, честно. Я же буду с Хосоком, так? Он не даст меня в обиду. Мы не будем допоздна, немного поболтаем и уйдём, — начинает тараторить. — Слово даю, никакого алкоголя и половых связей. Отпустишь? Пожалуйста. Что бы ещё раз Чонгук так сокрушался в унизительных попытках что-то попросить — никогда и ни за что, пусть эти вечеринки на Беверли-Хиллз горят в аду. Для убедительности собственных слов и кладёт обе руки на стол и глубоко склоняет голову — высшая мера, которой он может сейчас воспользоваться. Сосущее под рёбрами ощущение как будто кричит ему о бесполезности подобного унижения, и оказывается абсолютно прав, потому что женщина, спустя короткие секунды молчания, не выдерживает и начинает смеяться. Серьёзное выражение лица, сделанное в качестве приличия, сыпется осколками, и искренние эмоции забавы берут над ней верх. Чонгук чувствует себя потерянным и униженным. — Ах, Чонгук-а, прости, — со смехом говорит Сумин, для вида вытирая несуществующие слёзы. От смеха, естественно. — Ты просто был таким милым, что я не выдержала. — Эй, не смейся надо мной. — Слышал бы тебя отец, точно не поверил. С таким виноватым видом ты просил у меня купить тебе планшет в шесть лет. — Мам. — Прости, прости. Не хорошо смеяться, виновата, — с улыбкой произносит она. — Расслабься. Хосок мне уже сказал вчера и попросил у отца добро. Кихун, конечно, только отмахнулся, но учитывая, какой он в последнее время раздражительный, это можно считать за согласие. «Хосок, чтоб тебя. Даже не предупредил, поганый старший братец». Желание пробить себе череп ладонью об лоб почти воплощается в реальность. — Хосок разве не сказал тебе? — Нет, — угрюмо отвечает омега. — Видимо, окружающим людям нравятся вызывать у меня стресс. — Не беспокойся, — она легонько тормошит его за плечо. — Прости меня, я должна была сразу сказать. Но мне было интересно, что из этого выйдет. — Ты правда разрешаешь? — Как я могу запретить? Мне совесть не позволит. У вас же новая школа, новое окружение, надо со всеми подружиться, найти общий язык, вам же с ними и учиться потом. Вечеринки — это не плохо, почему бы и нет? — женщина спокойно пожимает плечами. — Мне спокойно, что Хосок будет рядом. Пожалуйста, не напивайся. — Я не буду. — Что ты там говорил про половые связи? — Ничего, отстань. — Нам стоит возобновить уроки полового воспитания? — Нет, ни за что. Не смей ко мне подходить с этой мерзостью. — Чонгук, помни, последствия… — Я тебя не слушаю. Чонгук демонстративно закрывает уши, как бы говоря об окончании разговора, он громко встаёт из-за стола и под хохот матери уходит обратно в свою комнату. Сдержать улыбку не получается — на душе становится легче. Только за закрытой дверью он позволяет себе сжать кулак в триумфальном жесте, считая это своей личной победой. Потом, сто процентов, этот кулак полетит Хосоку в лицо — очевидно промолчал, чтобы он объяснялся сам. Если это эдакое проявление заботы, то нет, Чонгук не оценил — к чёрту эти переживания и вечеринки. «Обязательно выскажу, когда он вернётся. Хосок, будь ты проклят». Но пока брата дома нет, а домашнее задание вместе с разговором остаются позади, он решает занять себя личными делами — наконец-то. Убирает научную литературу со стола в кожаную сумку, садится за компьютерный стол и включает процессор компьютера. Большие геймерские наушники кажутся холодными и едва ли выглядят рабочими — нет, серьёзно, такой технике запрещено простаивать больше двенадцати часов. Все тревоги уходят, когда загрузочный экран игры показывает меню и яркую надпись старта. «Ну, вьетконговцы, простите, сегодня я буду отрываться на вас». То является небольшой платой за потраченные учебными днями нервные клетки. Пусть их причиной является ни Том, ни мать. «Забудь». Хотя бы на один пятничный вечер. И пятничный вечер едва ли не перетекает в субботний, потому что просыпается Чонгук поздно, в районе трёх часов дня. Возможно, его ночной марафон по картам в «CS: GO» немного затянулся. Кажется, он засыпал уже с ярким утренним солнцем. Очевидно, шум пулемётов из наушников дошёл до слуха членов семьи, и никто не решил его будить. Чонгук не видит в этом проблемы, он просыпается с приятными эмоциями удовлетворения и оставленной на простынях усталостью, душа и тела чувствуют себя отдохнувшими. Хосок, уже занятой укладкой волос, прямо в комнату приносит ему завтрак, — или обед, — и уведомляет о том, что Чимин с Юнги заедут за ними в семь часов вечера. Озвученный адрес ему ни о чём не говорит, омега всё ещё не разбирается в ландшафте города, и этот самый Беверли-Хиллз он видел только из окна автомобиля. Единственное, что он запоминает из сказанной информации — время и переданные от Чимина рекомендации по одежде, потому что, видимо, важно. Ну, для таких заядлых модников, как Пак Чимин, то действительно имеет какое-то значение. Обходится без грубых рамок или прямых наводок — просто надеть что-то кожаное, и мысленно Чонгук решает, что может справится с этой проблемой. «У меня где-то были кожаные штаны. Надеюсь, в них не будет жарко». По крайней мере, хочется верить, что вечернее время судок немного сгладит возможную неприятность. — А ты в чём будешь? — проявляет любопытство младший брат. — Я нашёл вчера вечером кожаные шорты, по колено, фиолетовые такие. — На кой чёрт ты покупал себе фиолетовые, мать твою, кожаные шорты? — Сам не помню, — отсмеивается Хосок. — Давно их брал. Зацепили, они правда красивые, но, как видишь, не пригодились. Я их, кажется, только один раз надевал. Удивительно, как они переезд пережили, — видимо, именно этого момента они и ждали — потому продолжают следовать за ним важной частью гардероба. — Наверх майку чёрную накину, должно хорошо смотреться. Ну, она такая, драная немного, что-то вроде гранжа. И украшения на руки, чтобы было интереснее. — Все омеги вечера будут твоими. — Брось это, — говорит он с напускным смущением. — Я не за этим иду. Но, признаюсь, и от этой компании не откажусь. — Герой-любовник. — Не может быть. — Ну-ну. Кажется, это мне надо будет наблюдать за тобой, Хосок? — Глаза себе не выколи, когда смотреть будешь, — альфа со смехом уворачивается от кинутой в свою сторону плюшевой игрушки. — Давай, отгоняй сон и начинай собираться, — спокойно говорит он, аккуратно положив мягкого зайца ему на кровать. Чон Хосок — слишком идеальный для этого мира человек, Земля попросту недостойна его. — Я буду в комнате, надо что-то придумать с волосами. — Иди уже. Сам не ослепни от отражения в зеркале. — Нет, Чонгук, ты не умеешь делать комплименты, завязывай. Даже лесть от тебя звучит как издёвка. — Она и есть. — Значит, всё в порядке. Так и есть — потому что выспался, а ещё он грёбаный нарцисс, не любящий одаривать людей комплиментами. Ну, или просто не умеющий, как говорит Хосок. И пока старший брат скрывается в своей личной комнате в процессе создания на своём лице чего-то прекрасного, Чонгук, не торопясь, смакует поданную еду и позволяет себе немного убить время за просмотром новостной ленты. Не является ярым любителем жёлтой прессы и любителем слухов, социальные сети быстро убивают к себе интерес. Вместо этого он негромко включает музыку, берёт с собой сотовый телефон и идёт с ним в ванную комнату — только с ней, никак иначе, проходят его будни, дома и в стенах школы. Времени достаточно, поэтому он решает не торопиться с водными процедурами. Предвкушения как такового он у себя не прослеживает, радости от предстоящего события ещё меньше, поэтому подготовка идёт без энтузиазма как такового. Он принимает холодный душ, чтобы взбодриться, и напевает себе под нос строчки звучащей из динамика песни. Не громко, так, чтобы слышал только он — интимный момент. И он не отрывается от своего занятия даже тогда, когда оставляет утреннюю рутину позади, выходит из пропитанной холодным паром комнаты с играющей в Spotify мелодией и нежным запахом камелии на коже тела. Впервые он по-настоящему наслаждается моментом пробуждения — всю неделю этот момент сопровождался неприятными мыслями и отсутствием полноценного сна. Пусть эта школа засчитает себе ещё один плюс от строптивого оценщика — здесь, в отличие от Кореи, нет учебных часов по субботам. Иначе бы эта адская неделя тянулась ещё очень долго. В комнате он занимает себя укладкой волос, и в этом процессе, по сравнению с Хосоком, нет ничего фантастического — он просто сушит волосы феном и укладывает ровно чёлку. Когда часы пробивают шесть часов вечера, а до выхода из дома остаётся один час, он решает уделить время макияжу — повод навести на лице красоту более чем есть. Процесс действует на него успокаивающе, он не часто выходит в подобном виде на улицу, но любит занимать себя этим вечером перед приёмом ванны, всегда запечатляет себя на камеру и удаляет после, с его же слов, позорные фотографии. Чонгук не преследует целей привлечь к себе внимание больше положенного, потому и косметика на его лице выглядит достаточно скромно — подчёркнутые коричневыми тенями уголки глаз, персиковые мазки румян на щеках и розовое масло на двух нежных половинках. Он откладывает косметику, берёт в руки небольшое зеркало с подсветкой и оценивает свой внешний вид. «Неплохо. Я умею быть милым». Коротко и по делу — Чонгук сам себя хватить не умеет, что уж говорить об остальных. Когда Хосок через стену ему кричит, что время уже поджимает, он открывает шкаф и быстро находит глазами то, что планировал надеть. Чёрная футболка с маленькими вкраплениями блёсток сидит на нём хорошо, в отличие от штанов, которые он с большими усилиями натягивает на бёдра. И нет, проблема не в том, что кожа плохо скользит — просто они, как сейчас выяснилось, уже не по размеру, и отказываются растягиваться вокруг накаченных ляшек. Но Чонгук — парень уверенный и упорный, и сил рук оказывается достаточно, чтобы справиться с этой небольшой проблемой. Футболку он заправляет внутрь, протягивает через ремешки на кромке ремень и застёгивает его потуже, чтобы ткань не выбивалась за края. Ноги он помещает в белые массивные кроссовки, высокая подошва добавляет роста и делает ноги немного длиннее. Резкий свет фар за окном и одиночный гудок уведомляют о том, что уже пора выходить. — Чонгук, ты готов? — Да, идём. Омега прячет сотовый телефон в карман, выходит из комнаты и в компании брата направляются в сторону выхода. Хосок выглядит восхитительно, Чонгук никогда не устанет восхищаться его природной красотой и тягой к прекрасному. Слегка завитые волосы уложены на голове намеренно небрежно, множество цветных браслетов на руках разбавляют тёмные тона одежды, красные кеды выглядят как издевательство, которое он почему-то одобряет. Только на нём самые несочетаемые цвета сидят так хорошо. — А ты, как всегда, во всём чёрном. — Как глоток свежего воздуха. Этот красный меня уже достал. — Брось нудить, Чонгук, — с улыбкой говорит Сумин, она ненадолго прервалась от личных дел, чтобы проводить двух сыновей. — У вас красивая школьная форма. Ты бы видела, в чём я ходила в школу, юбки до полы и одна чернота, жуть. — Красиво же. — Весь в отца, вся любовь в цвете грусти, — драматично вздыхает женщина. — Я слышала шум, это за вами приехали? — Да, одноклассник, — отвечает Хосок. — Мы как раз к нему ходим домой, вместе задание делаем. Чимином зовут, хороший парень. — Тоже кореец? Ах, как славно. Раз, говоришь, хороший парень, то я могу быть спокойна? — Более чем. — Тогда не будем заставлять его ждать, — она подходит ближе и каждого немного треплет по плечу. Нежный ласковый жест вызывает у братьев улыбку. — Алкоголем не увлекайтесь. — Да, да. — Если захотите задержаться, то позвоните. Чонгук, без глупостей. — Ужасно, мам. Ты на Хосока посмотри, и это я «без глупостей»? — беззлобно усмехается омега. — Надеюсь, ты не забыл положить презервативы в карман. — Не переживай, о себе я позабочусь, — смеётся альфа. — Как и о тебе, герой-одиночка. Нас ждут, надо идти. — Хорошо повеселитесь. Чон Сумин говорит ещё несколько напутствий перед тем, как окончательно успокоится — в конце-концов, она имеет полное право переживать, отпуская своих несовершеннолетних детей в незнакомое место. Они прощаются и шагают через порог дома, дверь за ними закрывается. Время — семь часов вечера, растаявшее солнце растекается по небу кремом и сменяет свой яркий золотой свет на матовую синеву. В воздухе чувствуется запах солёной влаги, вечер уносит раскалённый в атмосфере жар и окутывает жителей города приятной прохладой. Знакомый серебристый Ford стоит у обочины дороги и освещает путь ярким светом. Чимин сияет ярче, он подтверждает это в очередной раз, когда выходит со стороны пассажирского сидения и идёт в их сторону, чтобы поздороваться. Медленно, с расстановкой, чтобы глаза смогли запечатлеть красоту образа. Именно на оценке внешнего вида омеги братья ненадолго зависают, без голоса на языке и даже не моргая. — Хей, друзья, дышим, дышим. В самом деле, я так хорош собой? Ваши взгляды говорят сами за себя. И они действительно говорят — ясно и доходчиво. Чимин знает, насколько красивым он умеет быть, и его самоуверенность в себя — лишь небольшая черта, делающая его по-особенному привлекательным. Остальная доля достаётся одежде, которую он носит с достоинством и не стесняясь. Красная короткая жилетка на передней шнуровке приковывает к себе взгляды из-за яркости и откровения — оголённый подтянутый живот выглядит как издевательство, аккуратная лунка пупка зовёт поцелуи губ и возбуждает желание обвести границы кончиком пальца. Свободные голубые джинсы на низкой посадке окольцованы множеством ярких камней, драные колени добавляют резвости. Что, должно быть, не обязано сочетаться с каблуками, но именно это они и делают — кожаные белые ботильоны на расстоянии семи сантиметров от земли красиво завершают образ. Его осветлённые волнистые волосы пребывают в привычном беспорядке, под глазами мерцает графит, а губы отражают блики влажным прозрачным стеклом. Естественный запах персиков приятно вторит ванильным духам — сладкий на вкус и на вид. Именно в таком виде, чёрт возьми, и стоит идти разносить Беверли-Хиллз. Если на подобных мероприятиях проходят голосования за Королеву вечера, то корона, определённо, должна достаться ему. — Отлично выглядишь, — с нескрываемым восхищением произносит Хосок. — Необычно. Ты очень красивый, Чимин. — Ох, Хосок, я не перестаю тобой восхищаться. В каком месте этой грёбаной планеты упала звезда, что подкинула такого милого альфу? — подмигивает омега. — Не могу не ответить взаимностью, фиолетовый на тебе сидит отменно. Ты яркий, Хосок-а, отражай свою натуру всем, — после чего обращает свой взгляд на Чонгука. — А ты умеешь подчёркивать свои достоинства, не так ли? — Не понимаю, о чём ты, — скудно отвечает парень. Речи Чимина сладки — вестись на них приятно и опасно. — Хочешь, чтобы я вслух это сказал? Я ведь скажу, — смеётся. — Например, то, как бы хотел тебя трахнуть в твоих кожаных штанах. Чёрт, какие же у тебя аппетитные ляжки. — Ты, вроде как, занятой человек. — Это единственная преграда между нами, малышка Чонгук, — и щёлкает его по носу. Весёлый, беззаботный, в своём репертуаре. — Как ты можешь прятать свою привлекательность? Посмотри на себя. Твою мать, да я бы побегал за тобой. — Может, поедем уже? Пока ты меня тут на земле не разложил. — Говоришь эти слова перед моим парнем? Грязно играешь, Чонгук. — Себя вообще слышишь? — Совсем нет, — он со смехом подходит ближе к машине и открывает задние двери в пригласительном жесте. — Садитесь, сестрички Чон. Двое братьев пропускают чужие слова мимо ушей, не обращая на них должного внимания. Флирт — один из способов его общения и за их короткое время стал той вещью, к которой они привыкли. Они вдвоём занимают задние сидения автомобиля, по очереди здороваются с Юнги и распаляются в словах благодарности, от которой альфа только отмахивается. Он прибавляет громкость играющей из магнитолы песни и начинает движение. Дорога ему знакома, потому что именно он возил его последние два года на ежегодные вечеринки у Джина дома, а после его, немного пьяного и весёлого, отвозил к себе домой. Доверять не трезвое тело своего омеги в руки его брата-ублюдка Юнги никогда не решался, не решится и в этот раз, потому планы на вечер выстраиваются помимо его воли. На его ответственности ещё два несовершеннолетних тела, и ничего другого, кроме как вздыхать и набраться терпения, ему не остаётся. Чёрные биты раздаются по мягким стенам салона и погружают в транс. Хосок и Чимин погружены в активный и, видимо, интересный между ними разговор, пока сам Чонгук предпочитает хранить молчание. У Юнги, определённо, есть вкус в музыке — он оценил. Омега тихо, почти шёпотом, подпевает строчкам из песни в попытках немного себя отвлечь. Нервничает — из-за нового места, из-за большого количества людей, из-за того, что даже в выходной свободный день вынужден смотреть на лица не самых приятных одноклассников. Отнюдь, лишь некоторых из них, но это не делает ситуацию легче. Мысленно он надеется подавиться одной бутылкой газировки, прослушать два трека и спрятаться где-нибудь на балконе, чтобы его до окончания вечера точно не смогли найти. — Мы не опаздываем? — Без нас не начнут! Возможно, двум его спутникам не очень по душе его скромный досуг. — А он как, один раз в год проводит? — проявляет любопытство Хосок, параллельно с этим надувая пузыри мятной жвачкой. — Раза три точно, — отвечает Пак, пуская им в лица клубы ментолового дыма. — В начале года, в конце и в честь Дня Рождения. И обычно старается звать всех, чтобы не обидеть, ну, кроме Днюхи — там он выбирает, кого приглашать. Всё-таки более личный день, простым знакомцам нечего на нём делать. — Ты, я так понимаю, вне списков, — улыбается альфа. — Естественно, — он одаривает их двоих самодовольной ухмылкой. — Мы по соседству жили, постоянно проводили время вместе. И мне его «статусность» не нужна, я и без неё отлично справляюсь. Он знает, что с ним хотят познакомиться поближе из-за его положения внутри школы и связей, поэтому близко к себе подпускает не часто. Вы, наверное, не в курсе. У него мама, Ким Чеён, здешняя звезда, в кино снимается, в театрах, а отец, Ким Элфи, крупный адвокат. Полезно иметь подобные знакомства, не так ли? И на сцену пробиться, и за решётку сесть не страшно. Хотя, знаешь, в Америке дают такие абсурдные сроки за всякое дерьмо, что даже дорогой юрист не сможет тебя вытащить. — Почему мы, блять, начинаем этот вечер с разговоров о тюрьме? — вмешивается в разговор недовольный Чонгук. — Испугался, малышка Чонгук? — Чимин несильно бьёт его в грудь. — Расслабься, сегодня без криминальных хроник. — Да уж, постарайся, — хмыкает Юнги. — Если только прочие уродцы не будут портить мне настроение. А оно у меня портится очень быстро. — Без потасовок. Я тебя сторожить у дома не буду. — Я же с Хосоком, он заступится за меня. — Хосок, даже не думай в это лезть, — предупреждает его Мин. — Постараемся обойтись без крови, — миролюбивый альфа быстро остужает температуру разговора. — А тебе самому туда нельзя? — Я с Джином не знаком, чтобы напрашиваться. Да и эти вечеринки богатых детей мне не интересны, разный уровень, — вздыхает. — Тут даже припарковаться негде, всё кабриолетами заставлено, — после чего кивает головой вперёд, постепенно они приближаются к месту встречи. — Ну, я же говорил. — Правильно говоришь — уровень запредельный, — Чимин высовывает свою голову в окно, с интересом и одновременным пренебрежением в глазах рассматривая дорогие дома, не менее дорогие машины и их владельцев в таких же дорогих одеяниях. — Тут даже воздух другой. Странный и незнакомый — по крайней мере, к таким выводам приходит Чонгук. Он тоже упирается взгляд в окно, глаза исследуют территорию перед собой. Естественно, омега знает, что из себя представляет самый известный район не только штата, но и всей страны, ведь именно близь него находится Голливуд — родина большинства известных актёров, о них знает весь мир. Чонгук видел всё это только по телевизору, через призму американских фильмов и сериалов, другое дело — увидеть это всё вживую, прочувствовать и ощутить всем своим телом. Воздух наполнен запахами листвы пышных пальм и дорогих сигарет. Вечернее время суток постепенно погружает город в темноту, но здесь люди не готовы прощаться с силой света — дороги ярко освещены, дорогие белоснежные коттеджи сияют неоном и громко гудят. Кажется, вечеринку сегодня устраивает не только Сокджин. Из домов и автомобилей раздаётся музыка, самая разная, и каждый зевака подпевает строчкам — звонко, с душой и тактом. Люди идут по тротуару с бутылками алкоголя, трезвые или уже успевшие пригубить несколько глотков, все смеются и курят папиросы, словно всех их объединяет общий повод собраться в этот самый день. Возможно, каждые выходные здесь встречают именно так. Чонгук чувствует эту разницу, будто попадает из одной вселенной в другую — из спокойного тихого Брентвуда в громкий, не скромный на веселье Беверли-Хиллз. Расстояние между ними ничтожно мало, но ощущение параллельной реальности не покидает его даже тогда, когда они заканчивают поездку, и автомобиль Юнги не тормозит напротив дома. Всё это кажется чуждым и неприятным. «Ну, спасибо на том, что мы поселились не здесь». Отсутствие денег на жизнь здесь — главная причина, но не в голове омеги, которому и не пришлось бы платить за здешнюю жизнь. Как тут вообще возможен сон? Район не желает засыпать даже по наступлению ночи, он уверен. «Люди здесь, конечно, умеют отрываться». Совсем им не в плюс. — Идите. Ни с кем не дерись. — Ах. — И не напивайся до обморока. — Как скажешь, папочка, — короткий поцелуй в губы служит элементом прощания. Он ждёт, пока Хосок откроет ему дверь, после чего выходит из старого авто на своих белоснежных каблуках и немного разминает ноги. — Спасибо, — он дарит альфе улыбку в качестве благодарности. — Я тебе напишу, когда надо будет подъехать. Парни, за мной. Серебристый Ford покидает шумное место, компания из трёх человек во главе одной самоуверенной сучки направляется в сторону дома. Большое количество внешнего освещения позволяет рассмотреть здание получше: выкрашенные в светлый бежевый цвет стены, прочие детали интерьера имеют глубокий чёрный оттенок; окна на двух этажах ярко светятся разноцветными огнями, это видно даже через густую, прорастающую на территории дома растительность; бассейн на улице уже занят полураздетыми школьниками, девушки пускают руками волны и забавно хихикают, пока парни услужливо держат бокалы с цветастыми коктейлями. Масштабы поражают — здание огромно, даже слишком, если помнить, что семья Ким состоит из троих людей. Очевидно, они умеют распоряжаться внутренним пространством. Вероятно, то не является вещью, поддающаяся его пониманию. «У нас таких денег нет, мне не понять». И слава, мать твою, Богу. — Чимин-а, Хосок! — им навстречу идёт девушка, та самая, которая вела с ним дискуссию в столовой. Поразительно, он отчётливо и ясно запоминает её лицо. — Я уже вас потеряла, мы с Али даже начали немного волноваться. — Думали, мы не придём? Не дождётесь, — и язвит он, конечно же, только от большой любви. Пак и старший Чон приветствуют девушку объятьями — последний, что не удивительно, за несколько дней успел с ней подружиться. — Отлично выглядишь, — скромно произносит тот самый Али, стоящий немного позади девушки. Кажется, её зовут Тиффани? — Как всегда, сияешь ярче всех. — Братец услужливо оставил мне пятьсот баксов, я взял на себя долг потратить всё. — Ты, как всегда, не скромен в самовыражении, — улыбается старшеклассница. — Хосок, твой прикид просто отпад. — Столько комплиментов за один вечер, — неловко смеётся альфа. — Готовься, сегодня придётся это слышать часто, — после чего обращает своё внимание на Чонгука. — Он же твой младший брат? — она протягивает ему руку в качестве знакомства. — Мы, кажется, не представились друг другу в прошлый раз, — улыбка на её лице кажется искренней. — Тиффани Бейл, учусь в выпускном классе. Чонгук немного медлит с знакомством, глаза устремляется в образ старшеклассницы и получают удовольствие от женской красоты. Её длинные каштановые волосы стекают по плечам лёгкой волной, большие серые глаза подведены розовым металлом, на тонких косточках ключиц держится короткое белое платье. Приятный запах приторной ванили щекочет ноздри и внедряется в память воспоминанием. Выглядит, как настоящая модель, сбежавшая ненадолго с подиума повеселиться. Яркий макияж и опасная длина платья не убавляет теплоту и скромность взгляда, с которым она смотрит на него в попытке узнать немного поближе. Чувствует себя по-странному комфортно и спокойно — так, будто им суждено найти точки опоры друг в друге. «Чимин говорил, что лучше общаться с девочками». Это избавляет от сторонних сомнений и делает голос неуверенности тише — Чонгук ему доверяет. Он не старается выдавить из себя улыбку, дабы не казаться резким — протянутая во взаимном жесте рука говорит громче всего остального. — Чонгук. — Какой милый, — одаривает его комплиментом девушка. — Али, ты мне не говорил, что к вам в класс перешёл этот очаровательный зайчик. — Мы, признаться честно, ни разу не общались, — омега в неудобных чувствах проводит ладонью по затылку. — Одноклассники, называется. — Я не очень общительный, — сухо бросает Чонгук. Бесполезно строить из себя невесть что — он не умеет, да и смысла в этом не видит. Либо он понравится людям таким, либо пусть катятся на все четыре стороны, желательно нахуй — никому и ни за что он не собирается угождать. — Я тоже, — соглашается с ним Али. — Это кажется неловким, да? — смеётся, чтобы разбавить атмосферу. — Хотел подойти к тебе в первый же день, но оттягивал. А потом там Том полез, и я как-то побоялся. — Ну, сейчас его рядом нет, — Чонгук видит, что парень-то, оказывается, ещё более робкий, чем он, и берёт на себя ответственность как можно быстрее преодолеть этот барьер стеснения. Ненавидит эти неловкие разговоры, к чёрту эмоции. — Чонгук, — они пожимают друг другу руки, начало положено. — Спасибо, — он в благодарности склоняет голову. — Ты сделал этот момент немного проще. — Али, правильно? — Али Фарай, рад знакомству. Чонгука продолжает удивлять политика учебного заведения, быть точнее — количество иностранцев, которых она так старается к себе притянуть. Он сомневается, что где-нибудь в Дубае есть проблема с количеством частных хороших школ, но, тем не менее, один арабский принц сейчас стоит перед ним и разделяет одни и те же обязанности в стенах общего класса. Восточная красота удивительна, омега невольно засматривается на своего же собрата. Его одежда закрыта и совсем не откровенна, — вероисповедание это может объяснить, — но золотые элементы на лёгком тонком костюме невинного кремового цвета выглядят дорого и притягивают взгляд, хочется рассматривать витиеватые вышитые линии и обвести их пальцем. От его смуглой кожи по-прежнему пахнет шоколадом, на поверхности тела, в ярком свете разноцветных огней, сияют небольшие золотые вкрапления. На нём нет макияжа, выглядит парень достаточно скромно, но это не мешает ему блистать и привлекать к себе внимание. Хотя, Чонгук уверен, сто процентов, то не является его конечной целью. Дети в подобных семьях, как правило, воспитываются строго. — Видишь, Чонгук? — со смехом обращается к нему Пак. — Общаться с людьми не так уж и сложно. — Отстань. — Даже не думай, — после чего обводит взглядом состоявшуюся компанию. — Вы ещё не заходили в дом? Надо поприветствовать Джина. — Нет, — вздыхает девушка. — Он с начала вечера не может оторваться от телефона, все названивают ему, где парковочное место найти, предупреждают об опоздании. — Значит, нашего красавца надо спасать. Пойдём, поищем его в доме, выпьем заодно. — Чимин, даже не смей мне что-нибудь подсунуть! — громко возмущается Тиффани. — Ох, да найдём мы твоё ягодное пойло, не дрейфь. — Кажется, тебе есть, с чем сравнить, — подключается к разговору Хосок. — О, Хосок-а, милый, я тебе расскажу. — Не смей. Шумная компания, как и большинство окружающие их, медленно и с громким хохотом направляются в сторону входа здания. Чонгук осматривается и видит, как компания его одноклассниц сидит прямо на стриженном газоне, о чём-то тихо переговаривается между собой и запивает забавные слухи приторными радужными коктейлями. Парни, альфы и омеги, занимающие бассейн, целуются и расплёскивают во все стороны воду, без жалости льют в свои глотки алкоголь из бутылок пива и по-настоящему получают удовольствие от насыщенного на приключения вечера. И у него славно получается игнорировать происходящее вокруг безумие, пока влага большой волной не обрушивается на него. Левая сторона футболки и белые кроссовки тут же становятся мокрыми. — Тц. — Ты бы ещё поближе подошёл, чтобы точно намокнуть, — отвечает на его недовольство незнакомый альфа. — Нашли, где шарахаться. — Ты тут не один находишься, — Чонгук не сразу находит, что ответить, и Чимин реагирует на неприятный выпад первым. Ему, в отличие от младшего, плевать на собственную репутацию, он с радостью поддержит конфликт. — Поаккуратнее. — Ага, ещё чего сделать? — рослый парень, очевидно, не готов признавать собственную ошибку. — Шли бы вы отсюда, принцессы. — Поганый у тебя язык, Мэтт, — Чимин пытается выжить из ситуации максимум. Он находит телефон, лежащий на стуле около бассейна, и берёт его в свои руки. Скромные детали на цветном чехле служат небольшим ориентиром. — Твой? — Положи на место. — О, с радостью, — и без зазрения совести бросает технику в воду, тяжёлый телефон быстро идёт на одно. «Чёрт, да он настоящий дикарь». Пусть весь мир удавиться его натурой. — Сучка! — Поплавай, охладись, — он быстро теряет к своему сопернику интерес. — Чонгук, всё нормально? — Ну, теперь да, — месть приходится омеге по душе. — Тебе не обязательно разводить лайню, — он подмигивает ему и берёт за руку, чтобы не потерялся в надвигающейся на них толпе. Его ладонь очень тёплая и дарит странное чувство спокойствия. — Ты всегда можешь попросить меня, — улыбается. — Тебе и Хосоку надо закрепиться в здешней иерархии, не ищите врагов. Если будут доставать, просто зови меня, я всё решу. В груди растекается незнакомое ранее приятное чувство. Чимин, как в каких-нибудь видеоиграх, своими словами накрывает его щитом. — Разве ты сам не пострадаешь от этого? Сладкая усмешка служит достаточно ясным ответом. — Мне всё равно. Он сжимает его ладонь сильнее, переплетает вместе пальцы и тихо скрипит зубами. «Чёрт, что это за чувство? Так ощущается противоречие?». Потому что Чимин, вопреки своей стервозной натуре и всем грязным ругательствам, умеет быть надёжным, быть под его опекой не страшно. Пережитые дни наглядно показывают это, и сегодняшний день только закрепляет за омегой роль старшего брата — на него хочется положиться, ему хочется жаловаться и не переживать, что прочие обидчики останутся без наказания. Лёгкость его характера только добавляют привлекательности этой важной черте, ведь ему не нужны ни деньги, ни одобрение, ни восхваление собственной персоны — достаточно просто быть самим собой, он ценит искренность и не терпит ложь. Жизнь с таким же простым, искренним и лживым Тэхёном научила его выбору. «Я ошибся на его счёт». И Чонгук этому искренне рад. — Да, — он говорит тихо — так, чтобы эти слова слышал только он. — Спасибо, — в одном коротком слове больше честности и эмоций, чем в длинных нудных дифирамбах. — Прости. — Прощаю. Не хочу знать, за что, — и тянет его за собой. — Оставим эти разговоры на потом, здесь не лучшее место. Когда-нибудь ты тоже пригласишь меня к себе домой, нальёшь мне виски, и мы поговорим. А сегодня давай забудем обо всём, договорились? — Оторвёмся по полной? — Быстро схватываешь, — улыбается. — Пошли. Вечер только начинается.