Упражнения на страх. Часть 1 — Призраки и собственность
13 августа 2020 г., 10:00
Такая малая часть
Такой огромной силы.
Это должно быть
незримые путы
сцепление атомов
создают нашу связь.
Как сухожилия
кости держимые.
Те кости древом из земли
легко изогнуты они
не важно буря ли штормит.
Мышцы твои, словно поток
затопит волной, так легко унесет
тот старый валун и крупный песок.
Я знаю, твое сердце - комета.
Не мрачный бездушный лед,
а яркое нечто
играющей в свете,
блестящей жаркой дугой в нашем небе,
для тщетной погони, без права поймать
или удержать.
Как могло что-то написанное столетия назад расой верпинов, с их инсектоидным разумом-ульем, так хорошо передавать его чувства сейчас? Квай-Гон Джинн никогда не переставал удивляться тому, насколько универсальным был опыт любви, переведенный или нет. Как бы крепко он ни держал Оби-Вана во плоти, дух его возлюбленного не принадлежал никому и был совершенно свободен. Только когда они оба объединятся с Силой, они наконец-то будут по-настоящему едины. То, чего он так жаждал и одновременно надеялся достичь еще нескоро. Это сводило с ума, и все же именно так однажды и произойдет.
И все же они испытали вкус единения тогда, в саду. И каждой частичкой своего существа он страстно желал познать его снова — желание, которое невозможно было исполнить, пока Оби-Ван был еще падаваном. И чем дольше Оби-Ван оставался падаваном, тем более самостоятельным он становился — как и было заведено, если мастер делал свою работу правильно. И в конце концов они разойдутся настолько далеко, что больше и не смогут взглянуть друг другу в глаза. Оби-Ван больше не будет принадлежать ему, только если взрослый мужчина и рыцарь решит добровольно подчиниться ему. Действительно сводит с ума.
Он поднял взгляд от древних страниц, пахнущих старостью и мертвой любовью, к горячему, голубому, живому огню глаз своего падавана. Слова все еще крутились в его голове, как прекрасное вино во рту. Он даже успел усмехнуться над собой за то, что читает слащавые стихи, как старый влюбленный дурак. Его сердце внезапно вспыхнуло от изменчивости этих слов, обращенных к манящему взгляду его возлюбленного. Словно масла подлили в полыхающее пламя. Кто был этот мальчик, это человеческое дитя, что могло разжечь такой пожар из пепла, давно погасшего в нем? Оби-Ван бросил стилус и планшет на стол и, крадучись пробираясь по полу, подошел к нему. Опустившись перед ним на колени, он, как послушник, внемлил своему богу. Квай-Гон распрямил ноги и потянулся к косичке своего падавана, притягивая, пока Оби-Ван не последовал за ней между его теперь раздвинутыми коленями.
— Падаван, — пробормотал Квай-Гон, наклоняясь вперед и захватывая рот Оби-Вана. Его язык проскользнул внутрь, чтобы насладиться все еще непривычным вкусом. — Любимый.
— Квай-Гон. Любимый, — ответил он низким хрипящим голосом с намеком на веселье.
— Пойдем в постель.
— Как пожелаете… мой Мастер. — Сказал Оби-Ван, кланяясь. Жест был глубоким и уважительным, но тон голоса гораздо ближе к насмешливой непочтительности — одна эмоция, которая проскользнула в этих словах.
Поклон подвел его опасно близко к поднимающейся выпуклости в брюках Квай-Гона. Воспользовавшись положением, он мягко подул через тонкую ткань, едва касаясь губами члена, заставляя Квай-Гона качнуться вперед. Снова выпрямившись, он посмотрел на своего мастера из-под ресниц. Едва заметная улыбка коснулась его губ, флиртуя и дразня одновременно.
Способность Оби-Вана сокрушительно резать всего лишь одним словом или взглядом снискала ему репутацию остроумного человека среди его товарищей-падаванов. Как его мастер, Квай-Гон замечал его только в направлении на сверстников Оби-Вана, или наедине при общих знакомых. То, что это остроумие обернулось против него, пусть и игривое, резко и иррационально разозлило Квай-Гона.
«Да как он посмел? Его собственный падаван…»
Они поднялись. Наполненные весельем глаза Оби-Вана не отрывались от мастера. Казалось, он почти насмехался над ним. Грациозно отпрянув на пятках, Оби-Ван встал на расстоянии лишь вытянутой руки от высокого и широкого тела Квай-Гона. Меньше чем в шаге. Больше, чем в тысячи парсек. Недостижимый. Неприкасаемый. Неуправляемый. «Только не твой!» Осмеивающий.
Невыносимый.
«Это было слишком похоже…» — он замолчал. Эта мысль была слишком болезненной, чтобы закончить ее. Слишком яростной.
Прежде чем Оби-Ван успел повернуться к спальне, Квай-Гон крепко сжал его плечи и прижал ко рту тяжелый поцелуй, открывая губы требовательным языком, проводя им по небу, скользя по всем поверхностям. Он сражался с языком Оби-Вана, пока тот сдался, сдавая территорию захватчику. Когда Оби-Ван, задыхаясь, потянулся к нему, чтобы обнять своего возлюбленного, Квай-Гон скользнул руками по локтям падавана и прижал их к его бокам, осматривая только что завоеванные владения. Чувствуя, как между ними поднимается жар, он, тяжело дыша, отступил назад и окинул Оби-Вана своим тлеющим взглядом.
— Снимай, — приказал он. — Живо.
— Да, мой Мастер, — выдохнул Оби-Ван, вовсе не побежденный. Наоборот, он наслаждался ощущением, что Квай-Гон распалялся из-за него. Он скрестил руки на груди и ухватился за низ своей ночной рубахи. Он медленно стянул одежду через голову, постепенно открывая чувственные изгибы спины и груди, и кожу, ставшую золотистой от недели, проведенной под палящими солнцами. Бедра покачивались, как маятник, пока он не отбросил рубаху на пол в откровенном, дразнящем шоу.
— Нравится то, что ты видишь? — он замурлыкал.
— Молчи, — прорычал Квай-Гон, наблюдая за ним. — Просто раздевайся.
Оби-Ван приподнял один уголок рта в улыбке, рассчитанной на то, чтобы свести Квай-Гона с ума, и ослабил узел на его уже низко сидящих пижамных штанах. Он м-е-д-л-е-н-н-о стянул их с поднимающейся эрекции и позволил свободно скользнуть на пол по раскрасневшейся в ожидании коже. Оби-Ван вышел из лужицы ткани и отодвинул ее в сторону, самодовольно стоя перед своим мастером, наблюдая за его реакцией с понимающим весельем.
Квай-Гон с прищуром оглядел его с ног до головы, затем прошелся вокруг, словно изучая произведение искусства на предмет изъянов. Рука скользила по талии, тонким бедрам и рельефной мускулатуре, пока Квай-Гон не замер позади падавана. Он прижался к обнаженной плоти молодого человека. Руки скользнули вверх по груди. Он все еще был полностью одет, но его собственное возбуждение настойчиво терлось о ягодицы через тонкую ткань одежды.
Чувствуя, как затвердевший член мастера прижимается к нему, Оби-Ван застонал и потянулся, желая. Сейчас.
— Стой смирно, — прошипел Квай-Гон, прижимая руки к бокам. — Не двигайся.
С отстраненной чувственностью, как безразличное домашнее животное, трущееся о стену в поисках ласки, он терся своим членом о твердые полушария задницы Оби-Вана. Его мозолистые пальцы впились в бедра, чтобы держать падавана неподвижным.
Оби-Ван тихо застонал.
— Заткнись, — прорычал мастер совершенно неузнаваемым голосом. Он оттянул голову Оби-Вана назад за хвост. — Ни звука, иначе я заткну твой рот. Понимаешь, малыш?
Удивленный, но не менее возбужденный, Оби-Ван кивнул и тяжело сглотнул. Его дыхание зачастило. Это был не его возлюбленный и не его мастер-джедай. Это был тот самый человек, который в течение трех недель адской тайной миссии был его хозяином. Тот самый, что шлепал его, бил и с ужасающей легкостью унижал под маской дисциплины и собственничества. Этот человек был даже хуже, чем мастер, который заставил его пройти через упражнения на гнев: небрежно жестокий, безличный, отстраненный, наказывающий.
Тогда Оби-Ван впервые увидел эту сторону своего учителя. С тех пор он проглядывал из глаз Квай-Гона в странные моменты. Иногда во время особенно интенсивного оргазма, когда обычный тихий стон Квай-Гона становился повелительным: «мой!»
С тех пор, как они провели ночь в саду и там произошло почти полное слияние. Все чаще с тех пор, как Оби-Ван раздвинул границы их отношений на Ли’ир, эта собственническая сторона его мастера стала более доминирующей. Характер их отношений, по сути, резко изменился с той ночи. Слова Оби-Вана «Да, Мастер» приобрели совершенно новый смысл.
Эти безличные руки двигались повсюду: по плечам, талии, по затылку, вниз по позвоночнику. Горячий рот Квай-Гона следовал за ними. Это было унизительно, но в то же время очень эротично. Почти бесстрастные прикосновения, даже более поверхностные, чем когда руки мастера исправляли его положение на тренировках. Как будто Оби-Ван был чем-то неодушевленным, что этот человек подумывал купить, но движимый чувством собственничества. Это заставляло Оби-Вана хотеть повиноваться, заставляло его чувствовать себя более желанным, чем когда-либо с другим любовником. Он был созданием Квай-Гона, во всех смыслах этого слова.
Однако сегодня вечером у игры был другой оттенок, и Оби-Ван не был уверен, что ему это нравится. Квай-Гон с животной свирепостью, очень по-собственнически исследовал тело Оби-Вана. Здесь чувствовался легкий флер Темной стороны. Он, казалось, воспринимал все слишком серьезно, и был отрезан от Оби-Вана так, как никогда раньше в их любовных играх. Квай-Гон сильно укусил плечо Оби-Вана, а затем смочил прокушенную плоть слюной. Он покусывал и вылизывал свой путь до затылка Оби-Вана, а затем вниз по лопатке к ребрам. Его зубы оставляли следы, рот — кровавые метки-засосы. Руки сжали задницу Оби-Вана достаточно сильно, чтобы оставить синяки, сгребли плоть бедер у паха, проследили по внутренней стороне ног, вниз к коленям и икрам и потянули это обжигающе-ледяное чувство обратно вверх. Он затрагивал каждую часть его тела, кроме изнывающего члена, заставляя Оби-Вана задыхаться и дрожать. Квай-Гон и сам начал подрагивать.
— На колени, — прорычал мастер.
— Заставь меня, — подражая ему, прорычал в ответ Оби-Ван вызывающе, игриво и страстно.
Квай-Гон сильно дернул за хвост, оттягивая голову Оби-Вана под болезненным углом. Его колени сильно ударились об пол. Удар прошел сквозь тело. Квай-Гон сильнее оттянул его голову и встал над ним.
— Ты сделаешь так, как я скажу, падаван! — прошипел мастер. — Ты знаешь, что делать, не так ли?
Оби-Ван ничего не ответил, слишком ошеломленный, чтобы реагировать.
— Не так ли?! — потребовал Квай-Гон, встряхнув его.
Оби-Ван наблюдал, как его собственные дрожащие руки поднимаются, чтобы расстегнуть застежки штанов, едва веря в происходящее, не зная, возбужден он или напуган.
— Продолжай в том же духе, — прорычал Квай-Гон.
Гнев в голосе мастера стал ответом. Он не знал, что происходит, кем Квай-Гон считал его. Все зашло слишком далеко.
— Нет, Квай-Гон. Я не знаю, что ты себе возомнил, но это уже не смешно. Отпусти, — настоял Оби-Ван, отстраняясь.
Мастер схватил его за руки и потянул вверх, не отпуская. Оби-Ван отреагировал чисто рефлекторно: выскользнув из объятий Квай-Гона, как во время спарринга, он изогнулся и шагнул за пределы досягаемости, предупреждающе протянув руку и пригнувшись в защитном жесте. Взгляд Квай-Гона был диким. Таким Оби-Ван никогда его раньше не видел.
— Я сказал хватит. Что на тебя нашло? — Он услышал, как дрожит его собственный голос, и внезапно осознал, насколько действительно напуган. Из-за его любовника. Из-за его мастера.
Очевидно, Квай-Гон тоже это понял. Его глаза прояснились, а лицо посерело.
— Оби-Ван, я… — он отвернулся, с грохотом подняв свои щиты, оставив Оби-Вана отрезанным, в смятении и непонимании.
Один страх сменился другим, а за ним последовал гнев.
— Квай-Гон! Гандарк тебя задери! Кто ты? Что ты себе позволяешь? Ты не можешь вот так меня отрезать! — Оби-Ван подошел к нему сзади и сжал руку Квай-Гона, снова притягивая его к себе. То, что он увидел на лице своего мастера, заставило его отступить.
— Прости меня, любовь моя. Я сожалею, — это было все, что Квай-Гон задыхаясь смог произнести. Не оглядываясь, он снова повернулся, взял свой плащ и вышел.
Оби-Ван не пытался остановить его.
***
В этот час в садах было темно и тихо, но Квай-Гон безошибочно нашел дорогу к тому месту, где чуть больше двух недель назад Лэта Астл убила себя; к тому самому месту, где он и Оби-Ван занимались нежной ритуальной любовью, чтобы очистить его; где следующим утром он проснулся пустым и погруженным в сомнения. Это, возможно, стало началом того, что вылилось в сегодня. Он гадал, какую сущность найдет там сейчас. Осталось ли хоть что-то от красоты, удивления и покоя, которые он делил со своим возлюбленным? Или же то, что он только что сделал, все это перечеркнуло? Он опустился на колени, плотно закутавшись в плащ, понимая, что остаток ночи проведет в медитации, выкапывая всю Тьму в своей душе, которая привела его к такому собственничеству и сопутствующей жестокости. Но у него не было сил открыть себя и снова подставить свои раны ночному воздуху или утреннему солнцу. Это уже однажды сломило его перед Оби-Ваном, заставило рыдать, как ребенка, пока его собственный падаван его успокаивал. Да он и не мог сосредоточиться в таком настроении. Он чувствовал себя взволнованным и неуравновешенным, потерявшим всякий баланс, почти по ту сторону безумия. «Одержимый», — подумал он. Полные страха слова Оби-Вана вернулись к нему: «Что на тебя нашло? Кто ты?» Он этого не знал. Он сам себя не узнавал. Все, что он знал, это то, что внезапно он посмотрел на своего любовника, своего падавана, и захотел владеть им, пометить его, обладать им, подчинить его и его волю. Сделать ему больно, чтобы он не забывал, кому принадлежит, кому должен повиноваться. Кого он должен бояться. Безумие. Там не было ничего от джедаев или Света, которому он служил. В нем не было ничего от любви. И он любил Оби-Вана. Он знал, что безнадежно влюблен в своего падавана, и не сомневался, что это чувство взаимно. Оби-Ван не только говорил, но и подтверждал свои слова снова и снова. Облегчение и радость в его глазах в тот первый раз были безошибочно видны. В этом чувстве собственничества не было никакой необходимости. Оби-Ван отдал себя, всего себя без остатка. То, что Совет их не одобрял, нисколько не беспокоило. У них были веские причины для сомнений, как только что показала Лэта Астл. Но Квай-Гон сказал себе, что они оба были готовы к этому вызову: они достаточно любили друг друга, были достаточно разумны и мудры, чтобы сохранить и дружбу, и тренировочные связи и отношения, нетронутыми, а может даже сделать их глубже. Но это было его решение рискнуть всем. Не Оби-Вана. Не полностью Оби-Вана, хотя его падаван определенно достиг возраста, чтобы решать такие вопросы самостоятельно. И все же Квай-Гон нес главную ответственность за их успех или провал. Он один позволил этому новому аспекту их отношений развиваться тогда, как мог подавить его в зародыше. Но тогда это казалось ненужным, и даже жестоким. Он знал, что есть риск, но ведь риск есть в любых отношениях. Ксанатос показал ему это. Ксанатос, Мейс и Тал. Он просто не ожидал, что худшие неприятности придут от него самого. Теперь он должен был признать, что жаждал внимания Оби-Вана, был польщен его желанием, фактически нуждался в нем. И он не ожидал, что в нем проснется такое же глубокое чувство, как у Оби-Вана. Мальчик — уже мужчина — заставил его почувствовать себя единым целым. Квай-Гон уже был цельным человеком, независимым, уверенным в себе, самодостаточным, компетентным, уважаемым, счастливым в своем собственном обществе, довольным своим целибатом, а когда нет, то и любовниками. Но не целиком. Независимо от того, насколько глубоко он был связан с Живой Силой, а это был его дар как джедая, все еще не хватало того, что упускал каждый джедай: дома, семьи, детей, родителей, — их собственной истории. Оби-Ван заполнил так много этих пробелов, как никто из его любовников или падаванов. Даже Ксанатос, который был больше всего похож на сына, даже если никогда не был любовником. Даже Мэйс, который был одновременно и любовником, и братом. А Тал… у нее никогда не было шанса стать кем-то, кроме друга. Теперь, оглядываясь назад, казалось до смешного очевидным, как он дошел до этого. Оби-Ван пришел к нему в то время, когда он больше всего нуждался не просто в новом падаване, а в бальзаме для своей души. Его уверенность сильно пошатнулась из-за падения многообещающего падавана на Темную сторону. Квай-Гон, скорбящий и эмоционально разбитый, не сможет получить что-то другое. Хотя Совет и магистр Йода уже больше года уговаривали его взять нового падавана, Квай-Гон, казалось, находил всех посвященных неполноценными. Оби-Вану было уже почти тринадцать, когда он получил назначение в сельхоз корпус и его мечтам стать рыцарем-джедаем пришел конец. Мальчик твердо решил, что мятежный мастер-джедай Квай-Гон Джинн станет его учителем, и каким-то образом добился этого, завоевав своим мужеством, дерзостью, умом и решимостью делать то, что, как он знал в глубине души, было правильным. Их встреча и переплетение путей не были случайностью. Ни одна встреча не была случайностью. Тем не менее, миссия на Мелида/Даан почти уничтожила все, что они построили на ранних стадиях своего партнерства, и потребовалось немало времени, чтобы исправить ущерб и восстановить доверие. Хотя он знал, что у Оби-Вана не было возможности обратиться к Тьме, как у Ксанатоса, у Квай-Гона были все основания опасаться независимости ума и сердца своего падавана. Несмотря на это, семь лет спустя их привязанность друг к другу переросла в любовь. Что-то такое, чего Квай-Гон не ожидал почувствовать к кому-либо так поздно в своей жизни. Не после потери Тал. И уж точно не такую, смешанную с нежным одобрением, любовь, которую учитель показывает многообещающему ученику; вдумчивую с поощрением и руководством, которое мастер показывает падавану; не такую любовью, которую приемный отец показывает своему пасынку. Катализатор похоти каким-то образом проник в эту смесь, превратив ее в то, чем она стала: желанием и любовью, восхищением, дружбой и… зависимостью. Отчаянной потребностью. Оби-Ван был как прохладная вода для его измученной жаждой души. Он не сомневался, что Сила привела мальчика к нему, чтобы исцелить. Очевидно, он обманывал себя, считая процесс завершенным. Там все еще были раны. Но рассматривать его отношения с Оби-Ваном — их любовь — только таким образом было бы просто эгоизмом и эгоцентризмом. Хотя именно это он и делал. Еще один путь на Темную сторону. Оби-Ван был не просто инструментом, который он мог использовать, но еще одним живым существом со своими собственными потребностями и желаниями, удовлетворения которых он искал в Квай-Гоне. Теперь он понял, что очень мало сделал для любимого за то короткое время, что они были вместе. Хотя Оби-Ван, с его щедрым сердцем и относительной неопытностью, не согласился бы с этим. Первые несколько дней, которые они провели едва выходя из своих покоев — едва покидая постель — Квай-Гон бесстыдно использовал его. И лишь собственное желание Оби-Вана заставило его осознать это. «Неужели ты так опустошен, старик, что тебе без конца нужен этот юноша?» Эта мысль вызвала у него отвращение. Ответ — еще большее. Он закрыл лицо руками, но не смог спрятаться от самого себя. «Я не могу потерять еще одного, — понял Квай-Гон. — Не в этот раз. Я слишком сильно стараюсь удержать его. Он не мой, чтобы держать». — Заставь меня, — сказал Оби-Ван, подыгрывая ему. Но Квай-Гон услышал Ксанатоса. Вечно дерзкий. Мятежник Ксанатос. Ксанатос, который предал его. И он твердо решил, что с этим юношей такого непослушания не будет. Он не потеряет и этого тоже. Просто не может. И если страх не станет хорошей основой для любых отношений, то такая бездонная потребность будет ненамного лучше. — У любви есть своя Темная сторона. Мы с Мэйсом пытались предупредить тебя, Квай-Гон. Квай-Гон вздохнул и покачал головой, опустив руки на колени. — Я мог бы догадаться, что ты найдешь меня, мой Мастер, — тихо сказал он, когда Йода, прихрамывая, подошел и встал рядом с ним. Когда Квай-Гон опустился на колени, они оказались почти лицом к лицу, что напомнило ему, какой веселой парой они выглядели, когда Квай-Гон только начал расти. Лучшей иллюстрации к любимому афоризму мастера Йоды не было найдено ни тогда, ни сейчас. «Здесь возвышался Квай-Гон Джинн, снова уменьшенный до размеров своего крошечного мастера». — И почему же, как ты думаешь, хммм? — продолжил Йода, ясно читая мысли своего бывшего падавана. — Потому что, мой Мастер, твой падаван, хотя теперь и седой, совсем не стал мудрым. — Любит слишком страстно, не так ли? — мягко сказал Йода. — Так было всегда. Он видит Силу во всех вещах, да, но не все вещи в Силе. Своему собственному суждению он слишком часто доверяет. — Мой Мастер, если вы пришли напомнить мне, как я был рад, что так рано прошел свои испытания из-под вашего руководства, то вы преуспели, — сказал Квай-Гон с кривой, но нежной ухмылкой. — Ты все еще дерзок, Квай-Гон, — рявкнул Йода, сильно ударив своего бывшего падавана палкой-гимером по спине, но не без привязанности. — Недаром моим последним падаваном был ты. Измотал же меня ты. Квай-Гон поморщился и поклонился, пока его лоб не коснулся прохладной земли. — Да, мой Мастер. Благодарю вас, мой Мастер. Мне очень жаль, мой Мастер. Маленький мастер-джедай повторил тяжелый вздох Квай-Гона. — Сядь прямо, Квай-Гон. Говорить с тобой лицом в грязи, не могу я. Квай-Гон повиновался, сложив руки на коленях и позволив рукавам своей мантии упасть на них. Он чувствовал себя таким же пристыженным, как и всегда, когда мастер призывал его к ответу в гораздо более юном возрасте. — Может быть, мне стоит еще раз подняться с тобой на вершину храма? Напомнить тебе о твоих слабостях это поможет. Много времени прошло с тех пор, как ты был там в последний раз, да? Квай-Гон невольно вздрогнул. — Да, мой Мастер. Без сомнения. — Возьмешь своего падавана, да? — Нет, мой Мастер. У Оби-Вана нет страха высоты. — Еще одну причину твоего увидеть он должен. Завтра с собой возьми его. — Да, мой Мастер. — Сегодня вечером ты сядешь медитировать, Квай-Гон. Подумай о своей ответственности перед падаваном, об источниках собственных страхов и о том, чему они учат тебя. — Сурово сказал маленький мастер-джедай и уселся на низкий камень, который, казалось, был сделан специально для этой цели. — Сидеть с тобой буду я. Квай-Гон снова поклонился, тронутый заботой своего бывшего мастера. — Благодарю вас, мой Мастер. Но сначала я должен поговорить с Оби-Ваном. Хотя бы извиниться. — В данный момент беспокоится об этом не должен ты, нет. Найдет утешение Оби-Ван сам. Он более разумен, чем его мастер. Успокойся, Квай-Гон. Чтобы самому присутствовать. Тогда к твоему падавану с безмятежным сердцем явишься ты. — Да, мой Мастер, — ответил он, на этот раз доверяя слову Йоды, чувствуя облегчение и утешение от его присутствия. Ему давно пора было усвоить этот урок. Он устроился поудобнее в позе длительной медитации и начал очищать свой ум.***
Оби-Ван смотрел на напряженную, ускользающую спину своего мастера со злостью и острым чувством недовольства. Гнев быстро угас. Когда дверь за Квай-Гоном закрылась, оставив их по разные стороны, он встал с тихим ужасом задаваясь вопросом, не ушел ли Квай-Гон из его жизни навсегда. Может быть, он сейчас пойдет в Совет, попросит найти нового мастера и исчезнет? Это было бы похоже на него. Полностью взять все в свои руки и сделать, что он считал правильным для своего падавана, не посоветовавшись с ним вообще. И Оби-Ван ничего не сможет с этим поделать. На мгновение он уверовал, что именно это и произойдет. Но подумав, Оби-Ван понял, что не имеет ни малейшего представления о том, что только что произошло. И не имеет вообще никакого представления о том, что Квай-Гон чувствует по этому поводу, настолько тщательно он себя скрыл. Он медленно натянул пижамные штаны и снова сходил в рефрешер. В зеркале показались синяки в форме рта и пальцев мастера, уже сформировавшиеся на плечах, руках и ребрах. Ярко-фиолетовые на фоне его легкого загара. От первого укуса проследовала маленькая струйка крови. Оби-Ван прикоснулся к нему, поморщившись от боли. Пальцы оставили красный отпечаток. Внезапно Оби-Ван снова разозлился. Как посмел Квай-Гон? О чем он только думал, что позволил себе? Он вспомнил безличность, с которой мастер прикасался к нему, как это было похоже на прикосновение работорговца, как это было унизительно, — и это еще больше разозлило его. Он обращался с ним как с каким-то предметом, вещью, которой он владел. Он и раньше чувствовал это в прикосновении Квай-Гона, но оно всегда менялось, становилось теплым и любящим, если он ждал достаточно долго. Но только не сегодня. Сегодня что-то овладело Квай-Гоном и не отпускало его: какой-то голод, которого Оби-Ван никогда раньше не видел. Поначалу это было даже забавно. Он любил страсть Квай-Гона и видел ее редко, даже в постели. Его мастер был осторожным любовником, умелым, внимательным, нежным, теплым, изобретательным и сдержанным. Лозунг Квай-Гона. Как и лозунг каждого джедая. Но не страсть Квай-Гона встревожила его. Даже потребность обладать; были времена, когда он чувствовал то же самое желание к нему, к его телу и душе, граничащее с жадностью. Именно холодная безжалостность этого существа в Квай-Гоне была ужасающей. Не так давно на территориях приграничья с Оби-Ваном так же обращался работорговец; он стойко перенес это, вообразив, что это руки Квай-Гона прикасались к нему, что ничего, кроме собственничества и похоти, не руководило ими. Но он и представить себе не мог, что Квай-Гон будет так же холоден с ним, как сейчас. Игра — это одно, но столь бесчеловечное обращение с его стороны было невыносимо унизительно. Реальность отвратительна рядом с фантазией. Он почти готов был броситься в погоню за своим мастером и заставить его рассказать о своих мыслях. Что, как он думал, давало ему право так обращаться со своим падаваном, не говоря уже о любовнике? И что бы это ни было, это не станет оправданием. Квай-Гон был мастером-джедаем, который обучил трех падаванов… Один из которых предал его. Оу. Оу. Это вдруг показалось очень простым и очевидным. Интересно, сколько же лет было Ксанатосу, когда он предал джедаев и своего мастера? Квай-Гон редко говорил об этом с тех пор, как впервые рассказал эту историю Оби-Вану, прежде чем он стал падаваном мастера-джедая. Но Ксанатос всегда был в их отношениях словно призрачный третий. Особенно в те моменты, когда Оби-Ван каким-то образом не оправдывал ожиданий Квай-Гона. Ксанатос стал неприличным провалом, как и тот сомнительный родственник, о котором никто не говорит. Квай-Гон очистил себя от гнева за предательство Ксанатоса, но боль так и не зажила. Он так и не смог побороть свой страх, что это может повториться. Теперь же между ними многое изменилось. Оби-Ван не только начал искать свой собственный путь к Силе, но и задавал своему мастеру неудобные или противоречащие приказам вопросы. В других обстоятельствах это стало бы естественным развитием их отношений, не столько потерей контроля, сколько отпусканием, ослаблением поводьев. Для Квай-Гона это так же легко могло показаться отказом признавать его авторитет. Став любовниками, они лишь еще больше напрягли свою прежнюю связь, сделав границы менее четкими, а роли — менее ясными. Квай-Гон явно чувствовал, что теряет контроль над своим падаваном. Оби-Ван вспомнил сдавленные извинения мастера и явный ужас от его собственных действий. Он вспомнил дрожащие руки Квай-Гона, боль в его голосе. «Он понимает себя меньше, чем я, и ему страшно». Идея того, что Квай-Гон чего-то так сильно боялся — ужасала. Но осознание того, что инстинктивная реакция Квай-Гона на этот страх — побег, в то время как Оби-Ван хотел прижать его к стене и посмотреть ему в лицо, почти заставило улыбнуться. Бей или беги. Кто, взглянув на них, подумает, что Оби-Ван был воином, а его мастер — беглецом? Для своих размеров Квай-Гон был осторожным человеком, терпеливым, медлительным в гневе — не только потому, что это был путь к Темной стороне, но и потому, что он был так неумолим, когда двигался к ней — всегда стремясь к равновесию и спокойствию в своих действиях. Оби-Ван только сейчас начал понимать, как сильно эта перемена в их партнерстве нарушила внутреннее равновесие его мастера. Сам Оби-Ван, напротив, всегда был импульсивным и до сих пор оставался таковым — к большому разочарованию своего мастера. Но именно поэтому он принимал неизбежные перепады настроения и неуверенность на ранних стадиях любовного романа более спокойно. Такие эмоции, как подозревал Оби-Ван, были давно чужды Квай-Гону. Оби-Ван смыл кровь со своего плеча и втер антисептик в проколы. Сила знает, сколько микробов они уже разделили, но укусы есть укусы. Синяки будут болеть, если он не залечит их. Он и мог бы сделать это в легком трансе за короткое время, но решил, что лучше, чтобы его любовник увидел, какие физические повреждения он нанес. Если он вообще вернется. «Нет смысла думать об этом, — сказал себе Оби-Ван, — нет смысла предвидеть какую-либо катастрофу». До сих пор их новый курс был довольно гладким, и это, он был уверен, просто стало первой реальной турбулентностью, с которой они столкнулись. Они находились в основном на неисследованной территории и, перемещаясь по ней, они были обязаны найти неровные места. То, как с ними обращались, могло сделать их сильнее. Ну или сломать, как любовников и как пару мастер-падаван. Оби-Ван знал, что его мастер не хотел бы расставаться с ним, как и Оби-Ван. Квай-Гон скоро вернется. Он ушел, чтобы подумать и помедитировать, и вернется, когда будет готов. А потом они смогут поговорить. А может, и нет. Нахлынувший адреналин и собственное эмоциональное смятение утомили его сильнее, чем обычно в этот час. Он умылся и забрался в их постель, чувствуя себя немного потерянным, одиноким в ее необъятности, надеясь, что мастер скоро вернется. Он заснул, гадая, где сейчас Квай-Гон и что он делает.Квай-Гон падал. Ветер трепал его длинные волосы словно змеиное гнездо, одежда развевалась на ветру. Безнадежный, леденящий душу страх сжимал его сердце. Не было места, откуда он упал, не было дна, куда он падал, он просто падал, не в силах остановиться, и был напуган так, как никто никогда не видел его. Слишком напуган, чтобы даже закричать. Парализованный, лишенный разума, с колотящимся сердцем, с застрявшим в груди дыханием…
С громким вздохом Оби-Ван очнулся от сна. Сидя в темноте на их все еще пустой кровати, он инстинктивно потянулся через связь к присутствию своего мастера. Он нашел его почти сразу же, не очень далеко, и совсем не испуганным, но более умиротворенным, чем всю последнюю неделю. Не прикасаясь к этому присутствию, он удалился, оставив своего мастера в покое и в самом себе, и, утешенный, снова погрузился в сон. Когда он снова проснулся, то почувствовал легкое прикосновение к щеке, к плечу и спине, оголенной от простыни. Яркое рассветное солнце заполнило их комнату, выходящую окнами на восток. Квай-Гон любил рассвет. Падаван же терпел в обмен на роскошь спать вместе с ним. Он лежал неподвижно и позволял пальцам исследовать себя, пока те поочередно прикасались к каждому синяку. Мягкие губы и щекотка бороды следовали за каждым повреждением и промежутками. Прикосновения мастера и манипуляция Силой сделали то, что он не хотел делать прошлой ночью. Оби-Ван вздохнул, ощущая тепло исцеления и комфорт от прикосновений любимого. — Мне так жаль, любовь моя, — пробормотал Квай-Гон, уткнувшись ему в шею. Его дыхание взъерошило пряди распущенного хвоста. Рука погладила его по спине. — Я не должен был причинять тебе такую боль. — Нет, не должен был, — согласился Оби-Ван, не в силах полностью сдержать гнев в своем голосе. Он почти чувствовал, как Квай-Гон вздрогнул, когда отодвинулся. Но когда Оби-Ван перевернулся и сел, на лице Квай-Гона осталось лишь бесстрастное выражение мастера-джедая. Его падаван захотел встряхнуть его. — Но ты это сделал, и уже делал так раньше. Это должно прекратиться. — Да, ты прав, — согласился он, перебирая пальцами косу Оби-Вана. — Пойдем, падаван. Оденься. Я хочу тебе кое-что показать. — Квай- Гон, нам надо поговорить… — Обязательно. Но сначала я хочу тебе кое-что показать, падаван. Оденься, — повторил он своим лучшим терпеливым мастер-джедайским-не-возражай-падаван тоном. «Разбитым», — подумал падаван мгновением спустя, глядя в затуманенные и обеспокоенные глаза своего мастера. Квай-Гон протянул руку и погладил его по щеке. — Доверься мне, Оби-Ван. Последний раз, — тихо сказал он, снова став любимым, не умоляющим, а смиренным и раскаивающимся. Оби-Ван кивнул и сделал так, как просил его мастер и возлюбленный, не зная, кто из них победил. Когда он оделся, Квай-Гон вывел его из их покоев и повел на верхние этажи храма. Сначала Оби-Ван подумал, что они направляются в Зал Совета, и сердце его упало. Затем они остановились этажом ниже и вошли в другую комнату со стеклянными стенами, очень похожую на ту, что была наверху, но открытую для всех желающих полюбоваться видом. Хотя джедаи по своей природе предпочитали сады и дикие места, нельзя было отрицать, что вид мертвой поверхности Корусканта захватывал дух. Экуменополис простирался перед ними и вокруг них, от горизонта до горизонта, переплетаясь линиями воздушного движения, образуя подвижную решетку теней на металлических и каменных зданиях, тонко изменяя цвета и настроение построек внизу. И это был не совсем мертвый мир. Пожалуй, больше, чем многие другие, но и он изобиловал жизнью, человеческой и не только. Его единственная беда, понял Оби-Ван, заключалась в том, что ему не хватало баланса естественных живых систем, а не их энергии. Квай-Гон вышел на балкон, увлекая за собой падавана. То, что произошло дальше, потребовало всего доли секунды, но произошло как в замедленной съемке. Грациозным прыжком Квай-Гон перепрыгнул через перила, приземлившись точно на тонкий выступ снаружи, затем — к большому удивлению своего падавана — повернулся и снова наклонился к нему, одной рукой обхватив перила так, что побелели костяшки пальцев, а другой притянул Оби-Вана к себе за тунику. — Поцелуй, — сказал он с едва заметной насмешкой в голосе, — перед смертью, — и жадно прижался губами к губам своего падавана. Затем, слегка улыбнувшись, Квай-Гон откинулся назад и отпустил перила. — Нет! — Закричал Оби-Ван, потянувшись к нему, но было уже слишком поздно. «Шестьдесят пять секунд — это слишком много для размышлений о смерти», — подумал Квай-Гон. При скорости примерно четыре метра в секунду, учитывая удельную гравитацию Корусканта, потребуется семьдесят пять секунд с хвостиком, чтобы достичь основания храма, где удар раздробит его кости, превратит в кашу его органы и, возможно, отправит его в единство с Силой. Ветер свистел в ушах, волосы развевались вокруг, одежда хлопала в проносящемся воздухе, мелькали окна и балконы. Наверху большой транспорт на мгновение отбросил на него тень и исчез. Солнце поднялось немного выше в небе Корусканта. Иногда с ним случалось подобное на грани сна, как у всех остальных. Это неизменно заставляло его просыпаться в холодном поту, а не просто рефлекторно подпрыгивать. Из всех вещей именно этого он должен был бояться меньше всего. Сила была с ним, в нем, окружала его. Он мог в любое время призвать ее, чтобы смягчить свое падение, обратить его, полностью остановить. Он мог, если бы захотел, протянуть руку и схватиться за перила балкона Силой и остановить свой спуск прямо сейчас без травм. Он делал это снова и снова, в ходе миссий, не думая, зная, что за пределами мышления эта способность всегда была с ним. Если только он не поддастся страху. Он все еще падал и совсем забыл считать. Это означало, что ему нужно будет увидеть землю. Его сердце стучало в ушах, как бешеный барабанщик. Он забыл, как дышать. Он боролся с охватившим его параличом, все еще зная, что от вида приближающейся земли ему станет только хуже. Он уже делал это однажды. Мастер Йода заставил его сделать это много лет назад, когда он был падаваном под руководством маленького мастера-джедая. Тогда он чуть не обмочился, глядя, как зеленая земля сада приближается к нему с поразительной скоростью. На этот раз он наверняка обмочится. Он перестал пытаться в тот момент, когда стал рыцарем, и это стало слабостью, которую он так и не излечил. За все то время, что он делал это по настоянию мастера Йоды, он ни разу не смог остановить свое падение. Его страх был слишком велик. Так что прошло уже слишком много времени с тех пор, как он делал это в последний раз. Слишком много. И он падал слишком долго. Наверняка прошло уже больше шестидесяти пяти секунд. Если он не повернется в ближайшее время и не посмотрит, или не потянется к Силе, или не предпримет какие-то действия-если-если-если… его разум затуманился с возникновением слепой паники. Он глубоко вздохнул и заставил себя расслабиться. «Дурак, — сказал он себе. — Криффов старый дурак. Спаси себя». Он повернулся в воздухе так же грациозно, как перемахнул через перила, и обнаружил, что пролетел совсем немного. Он уставился на идеальный круг голубого пруда, увеличивающегося в своем идеальном квадрате зеленого сада, вздрогнул и закрыл глаза. Он не мог на это смотреть. Ему нужно это сделать, но он не мог открыть глаза, конечности внезапно напряглись. «Страх ведет к гневу, гнев — к ненависти, ненависть — к страданию. Глупая бессмысленная фраза». Он почувствовал, как к горлу подступает крик, и подавил его. «Страх ведет к гневу, страх ведет к… О Сила, оСилаоСилаоСила…» — он снова открыл глаза. Земля перестала нестись ему навстречу. Оби-Ван — как и предполагал Квай-Гон — позволил ему падать лишь до тех пор, пока не поймал его Силой. — И что же, во имя Ситхского ада, ты удумал? — крикнул на него Оби-Ван. — Ты меня до смерти напугал. — Язык, падаван, — выдохнул Квай-Гон, шатаясь и кружась от головокружения в руках Оби-Вана. — К черту язык! — взорвался он. Теперь они вдвоем стояли на траве на краю небольшого пруда, к которому летел Квай-Гон. Оби-Ван сиганул через перила следом и поймал их, а затем опустил на траву рядом. Оби-Ван был бледен и дрожал от гнева — прямой наследник страха, как быстро заметил бы его мастер, если бы он сам не дрожал так же сильно от первого элемента уравнения. Шатаясь от головокружения и все еще опасаясь, что действительно может обмочиться, он оставил всякую попытку казаться спокойным. Оби-Ван подхватил его, когда колени подогнулись, опустил на землю и придержал за руки. — «Доверься мне» сказал он, — зарычал ему в лицо Оби-Ван. Его собственное лицо исказилось от ярости, — и прыгнул с гребаного выступа прямо передо мной. Доверься! — Я доверился тебе, падаван, — устало сказал Квай-Гон. Он ненавидел то, что его голос дрожал, что его руки дрожали, что его ноги дрожали, даже когда он стоял — пусть и на коленях — на твердой земле. Оби-Ван посмотрел на него сначала недоверчиво, потом с возмущением, прежде чем зажегся свет, и наконец успокоился, испытывая облегчение и досаду. — Будь ты проклят, Квай-Гон, — пробормотал он, глубоко вздохнув и медленно успокаиваясь. — Мне следовало сбросить тебя в озеро. Это бы тебя научило. Ты и твои криффовы уроки. — Я рад видеть, что ты сопротивлялся этому импульсу, падаван. — Я даже не подозревал, — сказал Оби-Ван, качая головой. — Что я боюсь высоты? — Квай-Гон вытер пот с лица рукавом своей туники и сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя себя дураком, как и всегда после этого конкретного упражнения. Оно никогда не становилось проще, вот почему он не повторял его годами. — Всегда. Я не могу вспомнить, когда бы не боялся. — Ты что, падал? Когда был ребенком? — Если и так, то я этого не помню. Это кажется совершенно иррациональным страхом. — И все же я видел, как ты прыгаешь… — Обычно парализует то, на чем постоянно фиксируешься, падаван. И он только что фиксировался довольно сильно. Его желудок скрутило при одном воспоминании. Несмотря на выговор падавану, Квай-Гон сам произнес поистине шокирующее проклятие и резко выдохнул, перегнувшись через колени и тяжело дыша. «Я не буду блевать. Я не буду». Он почувствовал, как Оби-Ван положил руку ему на спину. Тепло его тела и Сила ослабили тошноту. /Слишком много адреналина, чтобы усвоить сразу/, — заметил падаван, ни в малейшей степени не лукавя. — Теперь лучше? — Да, спасибо, падаван. — Так вот чем ты занимался все это время? Зацикливался на страхе? — Да. — Он вдруг почувствовал себя измученным и больше всего на свете захотел лечь на солнышко и уснуть, гандарк бы побрал эти уроки. Он снова сделал несколько медленных, глубоких вдохов, пытаясь восстановить силы. — Размышлял о своей жизни с тех пор, как мы стали любовниками. Оби-Ван тупо посмотрел на него. — Вот как выглядит любовь к тебе, падаван — как падение, вечное падение. Ни верха, ни низа, всегда сбитый с толку, испуганный. — Испуганный? И чем же? — Голос Оби-Вана звучал обиженно. Квай-Гон коснулся его лица. — Делаю что-то не то. Теряю тебя. Я думал, что это довольно сложно, но нет… как бы то ни было. — И как же это происходит? — Тихо спросил Оби-Ван. — Почему тебе так трудно? Квай-Гон улыбнулся, словно прочитав его мысли. — Я думаю, ты знаешь, падаван, любовь моя, — ответил он, проводя пальцами по косе Оби-Вана. — Я не он, Мастер. Десять лет, почти дюжина и все же Ксанатос смог встать между ними. — Да, это так, — согласился Квай-Гон. — У тебя нет ни его жадности, ни жажды власти, ни его обиды, ни его гнева. Но у тебя есть большая часть его непостоянства, падаван, и его интеллект — когда ты хочешь им пользоваться. И его страсть тоже. — Как и страсть моего Мастера. Квай-Гон улыбнулся: — Возможно, — сказал он, обхватив ладонью щеку любимого, которая все еще дрожала. — И твой мастер должен научиться обуздывать самого себя, прежде чем научит этому своего падавана. Квай-Гон глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Наконец-то краска вернулась к его лицу. — Я был… Я принял еще одну миссию, Оби-Ван, которую я должен выполнить в одиночку. Ты должен использовать это время для занятий в университете. Тебе ведь еще надо кое-что закончить, не так ли? — Да, но… — Тогда делай, как я сказал. Я не знаю, как долго меня не будет, но должно быть достаточно долго, чтобы ты закончил четверть. Магистр Винду предложил присматривать за твоим воспитанием и учебой. Не то чтобы я не доверял тебе действовать самостоятельно в этом отношении. Оби-Ван открыл было рот, чтобы возразить, но Квай-Гон остановил его, прижав палец к губам. — Я должен это сделать, любимый. Мне нужно снова найти свой неподвижный центр. Ты поднял такую бурю во мне. — Значит, ты просто уходишь. — Оби-ван… — Ты же не можешь все время убегать от него. — От кого, падаван? — Тон Квай-Гона стал ледяным. — Я думаю, ты знаешь, Мастер, — ответил Оби-Ван, повторяя ранние слова Квай-Гона. — За последние семь лет ты не произнес его имени больше полудюжины раз. И все же он — тень, нависшая над всем, что я делал, над всем, чему ты меня учил. Ты не хотел брать меня в качестве своего падавана из-за него, и он все еще влияет на каждое решение, которое ты принимаешь в моем обучении. Он был той линзой, через которую ты смотришь на меня. И только теперь ты не можешь. Потому что у тебя никогда не было с Ксанатосом того, что есть со мной. Ты должен научиться видеть меня, своего любовника. Ибо я — это я, а не что-то по отношению к твоему несостоявшемуся падавану, человеку, который предал тебя. — Довольно, падаван. — Квай-Гон сделал ударение на последнем слове, чтобы показать, что, по его мнению, это уже не любовная ссора. Оби-Ван ничего этого не хотел: — Нет, не довольно, Квай-Гон. Того, что ты сделал прошлой ночью, было довольно. Я тебя не узнавал. Ты меня напугал. Это то, что я должен чувствовать рядом с тобой? Я что, должен тебя бояться? Стоит ли мне бояться человека, которого я люблю? Человека, которому я доверяю свою жизнь и свое будущее? — Довольно, Оби-Ван! Ты мой падаван в первую очередь. Мой любовник — в последнюю. В последнюю. Ты это понимаешь? Рот Оби-Вана сжался, превратившись в жесткую линию. — Теперь да. Иди, Квай-Гон. Делай то, что должен, — сказал он с горечью, отпуская старика, как будто тот был хозяином положения. — Возможно, ты вернешься с большим здравым смыслом, чем сейчас. — Он зашагал прочь через сад. — Падаван. Оби-Ван, подожди, — приказал Квай-Гон. Его ученик остановился, но не обернулся, привычка к послушанию глубоко укоренилась, но теперь он боролся с Квай-Гоном, не совсем понимая, что тот чувствует. Он подошел к своему падавану сзади, положив руку ему на плечо, и тот начал было отмахиваться. Значит, злость. Именно это он и чувствовал за щитами, которые на мгновение ускользнули, возможно, намеренно. Гнев и печаль. И немного страха — за них обоих, за то, кем они были и кем стали вместе. — Оби-ван. Я не хочу, чтобы мы вот так расстались. — И что же ты предлагаешь? — сказал он холодно, едва узнаваемым голосом. — Может, вернемся в наши покои и устроим примирительный трах? Или мы сделаем это здесь? Квай-Гон на мгновение замолчал и замер, перебирая пальцами косу Оби-Вана. — Ты хочешь, чтобы то, как я прикасался к тебе прошлой ночью, осталось твоим последним воспоминанием обо мне? — Просто уходите, Мастер. Пожалуйста. Квай-Гон отступил назад и отпустил косу своего падавана. — Что ж, хорошо, падаван. Никто из тех, кто наблюдал за ними, не пропустил бы ни боли в их голосах, ни напряжения их плеч. Мастер Йода, конечно же, нет. Три часа спустя Квай-Гон ушел.
