«Ночь проникает в нутро, впитывая страх,
Ночь исчезает со сном, холодно, в небесах.»
Его разум разрывает мигрень. Мерзкая пульсирующая боль в висках разъедает когда-то привычное внутреннее спокойствие. Клоду кажется, что ещё немного и его череп с бумажным треском надломится, радушно вывалив те злость и непонимание, которые в нем скопились за последний месяц.
Ему паршиво настолько, что он убеждается в том, что эти ощущения сможет понять только труп, всплывший в канаве.
Ярко вспыхивает мысль о том, что перелом ненавистной преграды для мозга станет отличной панацеей. Всего лишь нужно хорошенько постараться над ударом, и у него точно выйдет желанное облегчение.
Интересно, а ответы на его многочисленные вопросы появятся после раскрытия черепной коробки?
Мужчина тяжело трясёт головой, безнадёжно вцепившись в волосы. Пытается отогнать глупые идеи, которые беспрерывно возникают от раздирающей боли.
В последний месяц все думы ограничивались рассуждениями о его состоянии и девочке, образовавшей всю суматоху, причиняющую ещё больше беспокойства.
— Атанасия, – Клод не замечает вырвавшееся из дрожащих губ имя.
Несусветная глупость.
Невозможная ерунда.
Небывалый абсурд.
Рой мерзких заключений отнюдь не благосклонно вбивался в голову Клода раз за разом. Чувство отрицания стало настолько великим, что сумело полностью затмить ощущение изъевшего до костей недосыпа.
— Эта самозванка надурила всех... - он произносит осевшим голосом теперь уже извечную молитву.
Кажется, в миг, когда угасающее солнце Обелии слышало ответную тишину комнаты, к нему мимолётно приходило осознание
уединённости.
Ведь точно, он сейчас один, в своих покоях, скрючившись на софе, придумывает несуществующие проблемы для и без того пожухлого сердца. Не может Клод де Эльджео Обелия так остервенело думать о странной девочке и неожиданном отцовстве. Ему давно не двадцать лет, чтобы подобная связь могла показаться настоящей, эта глупая девчонка просто хочет стать наследницей всего богатства имперской семьи. Вот она и пытается, используя внешнюю схожесть, убедить всех в их родстве. И то, что он желал устранить лже-принцессу, ничто иное, как предотвращение государственной измены.
Никаких личных эмоций, только преданность Империи.
Клоду хочется вслух засмеяться от внезапно возникшего патриотизма
Подобная ахинея из слепого самовнушения заканчивалась так же быстро, как и начиналась.
И стоило на секунду угаснуть этому беспрерывному кошмару, как по заводному механизму в опустевшей комнате появлялся образ этой ненавистной самозванки.
Снова.
Вот она сидит возле него на корточках, смотрит своими огромными глазами, в которых нечитаемой болью светится сожаление.
Клод вновь убеждается, что не может она быть его дочерью, в её топазах слишком много живой доброты, способной простить всякую падаль.
Такие эмоции не подходят бесчувственным драгоценным камням. Слишком дёшевы и вульгарны.
Слишком откровенны и чисты.
Он смотрит на спадающие локоны золота, и желание задохнуться от тоски кажется очень гуманным. Ему проще выдавить собственные глазные яблоки, чем отрицать абсолютную схожесть девчонки с той женщиной из Сиодона.
Стервой, искусно поигравшей с его чувствами. Мельтешиво дёргая за ниточки, она вырвала с корнем сердце Клода, предусмотрительно оставив доверчивому мужчине только пробоину в груди.
В ритм манящей музыки она торопливо сбежала.
Танцующая фея наскоро закопала в гнилой земле то, что забрала у Клода, - бесполезные чувства
себя
И так всю чёртову жизнь: все незаурядно считали честью вытереть ноги о привязанность солнца Обелии.
Клод действительно
жалкий. Неужели он достоин сочувствия одной маленькой девочки?
Тогда не так уж и противно ощутить толику доброты. Принять то, что он так пугливо отбрасывал, закидывая в любые углы своего тщедушия.
Ведь это же сон, где любые мечты приветливо появляются и также мило исчезают.
Клод долго рассматривает лицо своей постоянной гостьи, его не покидают мысли, что для ребёнка у неё слишком пронзительно взрослый взгляд.
Повидавший многое, успевший сполна насладиться
прекрасной жизнью. Эти грани переливаются невыносимо знакомыми сожалением и тоской.
Клод жмурится от внезапной вспышки боли, сломленному разуму мерещатся розовые топазы вместо небесных.
Все это - аттракцион его уставшего тела, пустословный бред, объяснение которому нет нужды искать.
Когда он вдоволь насмотрелся на все знакомые и давно забытые черты лица, мужчина находит остатки смелости наконец разрезать застывшую тишину комнаты.
— Почему, каждый раз появляясь, ты ничего не говоришь? - охрипший голос звучит с надломом. Клод говорит тихо, боясь спугнуть его личное марево.
Атанасия удивленно раскрывает глаза, она появляется в покоях отца на протяжении недели, но ни разу он не предавал её нахождению особое значение. Понимание того, что его измождённый организм не может принять её смелость за реальность, пришло сразу.
Принцесса не знает, что ответить, это впервые, когда он обращается к ней без ядовитых угроз и ярого намерения убить.
Клод продолжает шептать, рассуждая, пытаясь отыскать хотя бы на этот вопрос разумный ответ.
Даже если разум давно растерзан.
— Это потому что я не помню твой голос? Поэтому я не могу услышать...
— Нет, папочка, я молчу по другой причине, – Атанасии не страшно перебить его, чувство минутного счастья полностью застилает страх, — Я боюсь, что услышав меня, ты снова будешь злиться и вредить самому себе.
Она видит тянущую подавленность в его глазах. Кажется долгожданный ответ не дарит ему облегчения.
От голоса наглой самозванки на душе Клода становится чуть спокойнее.
Сердце девочки бешено колотится, заставляя губы дрожать в легкой улыбке. Неужели он огорчён тем, что не может в полной мере ощутить её присутствие?
Слёзы предательски щиплют, в гортани колет изнутри, словно она проглотила охапку игл. Атанасия дышит глубже, глупо надеясь сдержать все свои эмоции. Ей хочется ещё немного с ним поговорить.
А после она торопливо
уйдёт.
— Неужели я настолько дорог тебе? - Клод кривится от ноющей боли. Он терпит.
— Настолько, что мне не страшно прийти сюда, наперекор Вашему недовольству, – Атанасия отвечает быстро, словно Клод спросил ерунду.
Не верь. Не верь. Не верь.
— Для чего тебе это? Я же пытался от тебя избавиться, я выгнал тебя из дворца...
— Но Вы же делали это без удовольствия.
Клод в удивлении округляет глаза, он не вспомнит, когда в последний раз слышал подобную, до абсурда смелую, речь. Мужчина пытается увидеть малейшее колебание в её движениях, но в ответ встречает только тихий смех, прикрытый маленькой рукой. Атанасии смешно от замешательства на лице отца, в каком бы состоянии он не был, наглость дочери поражала его, как в первый раз.
Кажется, это впервые, когда он смотрит на её улыбку. Взрослый взгляд, который надоедливо чудился ему, мгновенно пропал, едва появился этот весёлый прищур. Под большими глазами видны впалые мешки, видимо проблемы со сном появились не только у него. От девочки исходит тёплый запах роз, а волосы блестят в лунном свете солнечными бликами.
Ему думается, что она сама похожа на воплощение весеннего цветка. Красивого, невинного и до не возможности
хрупкого.
Неужели этого ребёнка, который сейчас хихикает над выдуманной глупостью, он собственноручно желал убить?
Новая волна мигрени с неимоверной силой давит Клода, он резко стискивает голову в руках в надежде облегчить поступающую боль.
Осознание того, что злость на девочку была соткана из его
собственных страхов и предрассудков, доставляет ещё больше страданий. Тяжелых и до безрассудства опустошающих.
Гнев пеленой застилает глаза, голова, которая сейчас взорвется, не даёт здравых действий. Клод кряхтит от сбивающих друг друга ощущений, шквалом они накрывают полностью, не позволяя ему сделать полный вдох. Он до скрипа стискивает зубы, сдерживая крик.
Терпение, так упорно воздвигнутое, в мгновение исчезло.
Атанасия в панике обхватывает отца за руки, чувствуя, как сильно напряжены мышцы. Мертвая хватка явно не может доставить притупление боли, поэтому она силком пытается их отцепить. Выходит отвратно. От увиденной чужой агонии ей становится поистине страшно, неужели он терпит это каждый день?
— Папа! Папочка, дыши спокойно! – бесполезные советы, которые никем не исполнятся. Атанасии страшно настолько, что дыхание сбилось сразу.
Тугой ком вновь скапливается в горле, собственная беспомощность душит лучше любых рук. Снова она не может помочь. Мельтешит вокруг отца, как нерадивая пташка в гнезде. Цепляется маленькими ладошками за него, глупо продолжая верить, что он чувствует её поддержку.
— Уходи... – Клод находит в себе остатки сил выдавить незатоптанную гордость. Ему надоело видеть эту топящую грусть в её глазах. Надоело чувствовать вину за пролитые по его вине слёзы, — Прекрати плакать...
— Но тебе же больно!
— Прочь.
Раздаётся гулкий щелчок.
Рваное чужое дыхание полностью заглохло. Родной мрак покоев, длинная софа, мягкий ковёр и скрючившийся от боли отец: все в одну секунду испарилось. Атанасия сейчас сидит на голом полу, дёргано хлопает глазами в попытках вновь увидеть перед собой недавнюю картину.
Но перед ней только пара чужих ног.
Девочка медленно поднимает голову и видит перед собой Лукаса. Темная комната топит все цвета, кроме красного. Позволяет едва заметно светиться его радужкам, понимая, что он не нарушит возведённый полумрак.
— Что ты здесь делаешь? – она все прекрасно понимает, — Где папа? – она наивно верит в его безучастность.
Спокойный голос умело разрезает ночную тишину, Лукас слышит дрожь в словах. Она злится.
— Я перенёс тебя обратно в башню. Его головную боль я угомонил, поэтому сейчас он спит, – парень говорит монотонно и прямо, с ней иначе нельзя.
Принцесса смотрит в его горящие глаза, в сравнении с ярким красным, голубой сразу рассеиваются в темноте. Спокойная уверенность полностью отличается от её напускной минутной решительности.
Атанасия должна радоваться тому, что Лукас снова её выручил и папе сейчас легче. Атанасия знает, что будет правильным обыденно отблагодарить Лукаса за помощь. Атанасия вовсе не эгоистка, и нет ничего странного в том, что Лукас переживал за неё и тайком следил за её каждодневными вылазками, которые она умело проворачивала. Атанасия ведь постоянно ощущала его нахождения рядом, просто думала, что это остаточное чувство постоянного присутствия Лукаса.
Лукас просто убивает скуку долгих лет рядом с беспомощной принцессой?
Слабая девчонка, сбежавшая из дворца, прикрывается громкими фразами о спасении папы, ведь Великий колдун всегда выручит.
Вердикт прост и ужасен до безобразия.
Слабая до невозможности, эмоциональная до беспамятства.
Атанасия ощущает гнетущую пустоту.
Она растёт, сжигает все изнутри, оставляя только отвратительные мысли, повторяющие: «Никчёмность. Никчёмность.
Никчёмность».
Вгрызаются по самое основание той хлипкой надежды.
Проигрыш ей прописан судьбою.
— Пожалуйста, только не снова, – Лукас устало садится перед ней, неловко обнимает, умещая подбородок на золотую макушку, волосы щекочут кожу. Он вздрагивает, не ощущая никаких сопротивлений. Даже чертового выдоха из маленького носа, который сейчас утыкается ему в грудь.
Принцесса застыла с пустым взглядом, как бесшарнирная кукла.
— Эй, – он просто надеется, что Атанасия его слушает, – Если я тебе помогаю, это не означает, что ты не способна сделать что-то сама, – парень говорит с расстановкой, боится ошибиться в формулировке мыслей. Вдруг вновь заденет её за живое.
— Тогда что это значит? – тихий шёпот заставляет Лукаса шумно выдохнуть.
Пронесло.
— Странный вопрос...
— Отвечай.
Парень робко стискивает пальцы, которые умостились на её лопатках. Ему бы самому понять, зачем он так рьяно её опекает. Неловкий вопрос, ставящий в тупик весь образ мудрого колдуна, пожившего несколько столетий. Лукас сейчас мнётся с ответом, как настоящий 14-летний пацан, ибо по-настоящему боязно признавать возникшую на пустом месте привязанность. Однако одна мысль о том, что может произойти с ней в его отсутствие, заставляет коченеть весь разум. Глупо. Безумно глупо.
Но долго молчать не выйдет. Не сейчас.
— Я боюсь тебя потерять, – выдаёт, как на духу. Если тонуть в нелепости, то с головой.
Спустя мгновение Лукас ощущает на своей спине ладони. Атанасия вцепилась в ткань его рубашки так крепко, словно он сейчас исчезнет мерцающим призраком. Лукас слышит всхлипывание, а после невнятное бормотание, подозрительно похожее на извинение. 
