Дитя полярной совы

      Лили Эванс с детства любила сказки. Такие, чтобы обязательно с храбрыми героями и коварными злодеями, старыми, не всегда добрыми, но непременно мудрыми волшебниками, сотней испытаний, одно другого опаснее, и горьковато счастливыми финалами.       Иными словами, сказки она любила умные, не совсем обычные и не такие простые, чтобы конец можно было бы угадать на раз-два. Герои ей нравились не столько отважные, сколько хитрые и разумные, а злодеи — разумеется, чтобы были не просто злые, а злые отчего-то и зачем-то. Ведь в жизни, — как папа несколько раздраженно отвечал на очередные возгласы Туни после сказки на ночь о том, что волшебники, принцессы и магия, конечно, существуют, — все иначе и куда сложнее.       Лили, считая себя уже взрослой, хотела поскорее вырасти, — хотя бы до двенадцати лет — чем не взрослый человек? — чтобы и родители ее таковой воспринимали, и потому, пытаясь угодить отцу, всегда поддакивала: да, конечно, никакого волшебства нет. Вот только ночами ей снились сны, которые решительно не подходили для взрослой — яркие, словно старательно нарисованные теми чудесными масляными красками, что миссис Джонс, соседка, подарила Туни на недавно прошедший день рождения, переливающиеся перламутром мыльных пузырей, пыльным серебром бальных платьев и золотом тонких, изящных венцов гоблинской работы.       И проснувшись поутру, Лили, пальцами сжимая одеяло и зажмурившись, позволяла себе немного помечтать о собственной сказке, неловко цепляясь за ускользающие рваные тени сна. Врать можно было Петунии, родителям и подругам в школе, но не самой себе — она грезила о магии, ждала своего короля, — не принца, нет, конечно, — на чешуйчатом драконе и другой, идеальной, жизни в правильном, немного темном и запутанном мире бок о бок с гоблинами, единорогами и настоящим волшебством.       Мама в раннем детстве часто рассказывала им с Туни сказку, почти настоящую и больше являющуюся семейным преданием, чем обычной выдумкой для детей; рассказывала почти правдивую историю двоюродных дедушки Тоби и бабушки Сары, которые были похищены злобным королем гоблинов Джаретом и утащены в его царство. Глаза у мамы при этом становились туманно блестящими, будто бы она тоже почти верила или очень хотела поверить, а голос принимал необычно мечтательный и чуть странный тон.       Отец, разумеется, закатывал глаза и качал головой, скрываясь за газетой и показательно недовольно бурча про то, какие это глупости, что и годятся лишь для чересчур несерьезных детей, и совсем его девочкам не подходят, но Лили видела, как он смотрел в эти мгновения на маму, едва заметно улыбаясь. В этом тоже была какая-то своя, простая магия и, быть может, именно из-за этого та сказка-придание ей так полюбилась когда-то.       Петуния увлеченности не разделяла, и пусть поначалу соглашалась разыграть сказку по ролям, быстро от этого устала, раздраженно фыркая на просьбы. А после появился Северус.       Северус был идеален. Боги, он был настоящим волшебником, он сказал, что она, Лили, ведьма. Ведьма, обладающая магией, особенная, не такая, как большинство самых обыкновенных людей. У нее будет своя собственная сказка, с волшебством, школой магии и другим, совершенно не похожим на этот миром! Остальное стало не важно; Лили сияла, захваченная мечтой, что вот-вот должна была воплотиться в реальность.       Из Северуса вышел замечательный, совершенный друг. Он мог ответить на любые вопросы Лили о мире магии, а если чего-то и не знал — готов был спросить у матери, — самой настоящей ведьмы! — и слушал, глядя на нее так преданно-зачарованно и поддерживая любую затею. Северус даже соглашался играть с ней в сказку о Лабиринте, покорно принимая на себя роль Джарета, ей оставляя — Сары, и раз за разом безропотно, но с некой горечью в глазах, причины которой Лили понять до конца не могла, выслушивая: «Ты не имеешь власти надо мной!».       А после был Хогвартс. И сказка рухнула разбившимся на тысячи осколков хрустальным замком. Она не была особенной. Самая обычная волшебница, ничем других не превосходящая и ровным счетом ничем не отличающаяся от общей массы. И даже хуже — являющаяся маглорожденной, грязнокровкой, которых в этом волшебном, с первого взгляда, идеальным мире было принято презирать.       «Заурядная», «обычная» и «ничтожная» — так звучали для Лили худшие и ужаснейшие из проклятий. Она не была избранной, хоть сколько-нибудь необычной в том хорошем, сказочном смысле. А значит не была главной героиней в этой истории.       Но не это было самым болезненным. Трудом, собственными силами, упрямством и усердием спустя годы у нее все же вышло доказать учителям и однокурсникам, — всем, кроме слизеринцев, как ни горько, — что она не так уж и заурядна, глупа и бездарна. Пришлось приложить немало усилий, но Лили справилась, как и положено главным героиням.       Больше всего разочаровала ее сказка, в которую не посчастливилось попасть. Магический мир был слишком уж консервативен со своими правилами, законами и устоями, в которые она не вписывалась. В этой сказке не было места рыцарям и принцессам, — не с настоящим титулом и уж точно не с такой кровью, как у нее, — приключениям, сказочной опасности и такому же спасению. И, что задевало больнее, никакого Короля Гоблинов; Людо — доброго, но немного страшного великана; забавного сэра Дидимуса; всегда раздражавшего Лили карлика-Хогла; Сары и Тоби — не было. Да, были гоблины, но будто бы и не такие совсем, пусть и выглядели почти так же, как она представляла их, читая книгу.       Лили вновь пришлось смириться с болезненным осознанием того, что жизнь, пусть и в мире магии, остается ярко отличной от сказок, которым в ней места нет. Ей нужно было повзрослеть, забывая все эти детские глупости, но отчего-то так и не вышло.       Как-то сама собой разрушилась и дружба с Северусом, которого, несмотря на нечистокровность, аристократы приняли в свой круг. А все из-за проявившихся родовых талантов, о которых Лили только мечтать могла, и достигнутых высотах в зельеварении. Последней точкой в их собственной детской сказке о дружбе стало его в сердцах брошенное «грязнокровка».       Это стало отличным поводом: Северус очень страдал, Лили ушла красиво, бывший друг был уверен в том, что именно он виноват в их разрыве, в то время как всё изначально было подстроено и спровоцировано ей. Лили знала, что это неправильно и дурно, что героини так никогда не поступают и поступать не должны, но поделать ничего не могла, сжигаемая завистью, злостью и желанием доказать, что она лучше. Второстепенные персонажи не должны превосходить главных героев.       А после вдруг вспомнилось, что жизнь, реальная жизнь, куда сложнее сказки. Пришлось задуматься, и появилось осознание, что сама она при всех своих стараниях и усилиях, никогда не сумеет достичь тех высот, что положены героиням. Чистота крови в этом мире играла слишком уж важную роль. Ответ появился почти мгновенно: нужно было удачно выйти замуж за чистокровного наследника из какого-нибудь достаточно богатого дома и пытаться строить карьеру при его поддержке. Чувства отошли на второй план— прежде всего стоило позаботиться о будущем.       К счастью, Джеймса Поттера оказалось на диво просто настроить на нужный лад. Очарованный ей почти с первого курса, влюбленный в смелую, умную и сказочно красивую Лили, держащую его на коротком поводке, не подпускающую слишком близко, но и не отпускающую слишком далеко, он быстро принял правила игры в идеальную, почти сказочную любовь. Лили была впервые абсолютно счастлива: все складывалось как нельзя лучше, она собственными руками создавала для себя чудесную, совершенную сказку.       Джеймс, если уж начистоту, ей нравился: он был красивым, умным юношей. Главное, чистокровным. Мама всегда говорила, что замуж выходить лучше по крепкой дружбе, чем из-за яркой вспышки страсти. Джеймс вписывался в рамки совершенной сказки, вписывался в образ идеального принца в сияющих доспехах на белом коне. Джеймс любил ее. Лили куда важнее было быть любимой, чем любить.       Однако ей не повезло вписать в сказку своей жизни главу и о влюбленности: не любя Джеймса Поттера, пусть и испытывая к нему определенную приязнь и симпатию, Лили невольно влюбилась в его лучшего друга, Сириуса. Поначалу она надеялась было, что Блэку удастся уговорить своих родителей и те примут ее в качестве его невесты. Приняли же они сына гриффиндорца? Но напрасно. Всё вдруг обернулось иначе: Сириуса изгнали из рода и о своей любви Лили пришлось забыть — чувства не должны быть выше обеспеченного и надежного будущего.       Так она стала Лили Поттер. Джеймс был счастлив, как, быть может, никогда прежде, будто сияя изнутри, она невольно улыбалась тому, что её мечты об идеальной жизни-сказке крепли. Мечта же Поттера сбылась. И лишь Сириус, — Лили все же заметила, — был мрачен, и даже лучезарная улыбка не могла того скрыть — потемневшие синие глаза выдавали.       Высший свет общества, пусть и скрипя зубами, Лили принял. Им приходилось быть с нею вежливыми — она ведь стала женой лорда, как-никак. Хотя, конечно, и шептались за спиной, что будь родители Джеймса живы — не видать ей жениха-аристократа, не видать. Не то чтобы Лили сама того не понимала, но для нее это было последним поводом для волнений, как, впрочем, и для Джеймса.       Во всем этом был долгий, точный расчет, и глупо было бы перечеркнуть все, поведясь на провокации. Кандидата в идеальные мужья она себе выбирала долго, едва ли не с четвертого курса. Среди слизеринцев искать было бессмысленно, — Лили даже пытаться не стала, не желая унижаться и выслушивать оскорбления, — среди рейвенкловцев тоже.       Оставались только гриффиндорцы и хаффлпаффцы. И вышло так, что перст судьбы пал именно на Джеймса. Она пыталась солгать самой себе о том, что произошло это случайно и без какой-либо предвзятости и симпатии с ее стороны, и даже почти получилось. Конечно, он не был Сириусом, в которого Лили неволею умудрилась влюбиться еще на первом курсе, но и рядом с Джеймсом в груди отчего-то теплело, а сердце наполнялось нежностью. Он стал бы прекрасным супругом, — Лили была уверена. Так и оказалось.       Но все ее планы оказались перечеркнуты — началась война. Вернее, войной это сложно было назвать поначалу, скорее уж резней или истреблением. Темный Лорд начал массовую охоту на грязнокровок, и здесь ее происхождение с грохотом обрушило воздушные замки и радужные мечты на размеренную, долгую, богатую и во всех отношениях счастливую жизнь.       И вдобавок ко всему, будто ей, всем им, проблем и бед было мало, провидение решило вдруг обрадовать ее ребенком. Джеймс, разумеется, был безумно счастлив и радовался — как же, род Поттеров пополнится еще одним членом, а сам он обретет первенца и наследника. Но Лили не хотела этого.       Не в разгар войны, когда за свою жизнь страшно, не так рано! Она было молода, красива, у нее в планах было повидать весь мир, построить карьеру, добиться уважения тех снобов, что представляют нынешний свет аристократии. Ребенок в эту, уже порядком разрушенную сказку, не вписывался, слишком рано, слишком неожиданно…       От ребенка можно было, — нужно было бы избавиться! — но магия не допустила бы гибели, точнее уж убийства наследника рода. Становиться сквибом, или, еще хуже — предателем крови Лили не желала.       Так родился Гарри Поттер. Мальчик-ошибка, чудовищное недоразумение и худший ее просчет, из-за которого все пошло наперекосяк. Из-за его рождения их семья, семья ее самой попала под прицел Темного Лорда и его армии последователей. Ее родителей убили, лишь Петунии удалось чудом спастись. Фамильное имение Поттеров было разрушено; Лили и Джеймсу с этим маленьким, вечно плачущим выродком пришлось поселиться в летней усадьбе Поттеров, заброшенной и забытой еще пару веков назад.       Джеймс наконец перестал ежедневно рисковать жизнью, выходя на рейды и миссии против ее просьб — скрипя зубами сидел дома, не зная, чем себя занять. Лили все чаще ловила себя на мыслях, что больше всего на свете ей хотелось бы, чтобы ее сын никогда не рождался на свет. Сама того до конца не понимая, она начинала ненавидеть ребенка, понимая, что понятия не имеет, как быть дальше и что делать.       А после ее сказка, давно переросшая в кошмар наяву, сделала новый поворот сюжета. Волдеморт заявился-таки в их дом на Хэллоуин.       Джеймс сражался до последнего вздоха, отчаянно защищая свою семью; Лили зажимая рот руками, и давя крик, захрипнулась горькой мыслью о том, что он остался самой идеальной деталью ее уничтоженной жизни-сказки. Все рухнуло, сам ее мир умер вместе с Джеймсом.       Когда Волдеморт, этот монстр, сказал, что сохранит ей жизнь, если она отдаст ему ребенка, Лили послушалась безропотно, не зная теперь, хочет ли жить. В одном она была уверена точно — этот ребенок, виновный в том, что все пошло под откос, в том, что умер ее Джеймс, должен был умереть тоже. Но и в этот раз Гарри, ее чертов ребенок, перечеркнул все ее надежды и каким-то образом выжил, сразив Волдеморта.       Гарри Поттер выжил и стал героем; она, Лили, стала матерью героя. Постепенно все успокоилось, улеглось и жизнь неожиданно для нее самой стала похожа на ту самую пресловутую идеальную сказку — она получила все. Любовь народа, место Джеймса в Палате Лордов, его деньги и земли, титул леди Поттер… Получила все, о чем только могла когда-то мечтать, потеряв при этом куда больше.       Деньги вдруг перестали быть важны, все, что когда-то было в приоритете, перестало играть столь важную роль, она теряла саму себя, не зная, что делать дальше. Джеймс умер, забирая с собой осколки ее прежнего, старательно выстроенного стерильного мира — так хрустнули ее розовые очки.       Мальчишка, по ужасной шутке Судьбы являвшийся ее ребенком, нес с собой смерть, нес ее в себе, став причиной гибели отца, убив сильнейшего Темного Лорда современности… Что станет, когда он вырастет? Сколькие должны будут умереть за него, из-за него? В ее сказке появился злодей, куда страшнее своего предшественника.       Лили дурно становилось от одного лишь на него взгляда, а народ меж тем требовал своего кумира. Все желали видеть мать-героиню с ее прекрасным ребенком на глянцевых обложках журналов, на прогулках по Косому переулку, в кругу оставшихся в живых друзей семьи, даже на кладбище, у могилы Джеймса. Везде! Она же не хотела видеть сына вовсе, хотела, чтобы его не существовало никогда…       Худшим и лучшим стало то, что Сириус теперь был рядом. Старая, надежно запрятанная детская влюбленность, вспыхнула огнем горечи и боли от потери Джеймса; ей нужен был кто-то, чтобы попытаться забыть и забыться. И было бы хорошо, но этот ребенок вновь все портил!       Сириус в крестнике души не чаял, возился с ним, таскал всевозможные подарки, играл, будто не видя монстра под маской двухлетнего малыша. И что хуже, Сириус не мог понять ее, Лили, собственной холодности и отстраненности по отношению к сыну. Она, кривовато улыбаясь, неловко пыталась было объяснить все тем, что ребенок слишком уж похож на отца, — будто бы это не так, — и ей больно смотреть на него, видя Джеймса, но время шло и это становилось плохой отговоркой.       Лили просто хотела, чтобы этот проклятый ребенок исчез и все вновь стало как прежде, стало хорошо, просто и понятно.

***

      В соседней комнате громко плакал ребенок. Из груди рвался тяжелый вздох, раздражение смешивалось со злостью и отчаянием.       «Ненавижу, ненавижу…», — привычно стучало в голове.       — Я ненавижу тебя! — надрывно прошептала Лили, едва не срываясь на крик. Гарри, этот проклятый мальчишка, плакал слишком часто, слишком много требовал внимания, слишком ярко напоминал о том, что у нее могло быть и не стало из-за него.       — Ненавижу! — это Лили прокричала во весь голос, чуть истерично, чересчур яростно. Ребенок заливается слезами в кроватке, выброшенная плюшевая игрушка сиротливо лежит на полу.       Она поднимает медвежонка, с фиолетовыми глазами-пуговицами — один из сотни подарков Джеймса, буквально голову потерявшего от счастья из-за рождения первенца, — и судорожно прижимает к груди. В уголках глаз скапливаются злые, горькие слезы.       — Кто-нибудь, спасите меня… — сбивчиво, сама не понимая зачем, шепчет она. Заберите, унесите из этого проклятого дома, где каждая мелочь вопит о Джеймсе, о прошлом, о несбывшихся надеждах и мечтах. Гарри, чертов Гарри, стал проблемой, крахом всему, все, все это — из-за него, по его вине…       За окном гремит гром, тяжелые капли дождя с громким стуком разбиваются о стекло. Комнату на одно мгновение освещает иссиня-черная и излишне яркая вспышка молнии; Лили гонит прочь странную мысль о том, что такими молнии не бывают, и подходит к злосчастной кроватке. Гарри отчего-то начинает плакать еще громче, трет покрасневшие глаза и бьет ногами. Лили внезапно думает, что, быть может, он ее тоже ненавидит.       — Что тебе рассказать? — отчаянно восклицает она, слыша, как кровь стучит в ушах, переплетаясь в дикой какофонии с детским криком. — Сказку?!       — Ладно, будет тебе сказка, — медвежонок летит куда-то в сторону и Лили опускается на край постели, — их с Джеймсом постели, в которой ни разу не спала с того проклятого дня. — Однажды жила-была красивая девушка, жизнь которой с детства была похожа на почти идеальную сказку. А после все рухнуло, все, ведь у нее с ее прекрасным, идеальным мужем так не вовремя родился сын, что оказался вдруг ребенком из того самого пророчества… А ребенок был капризным, постоянно требовал к себе внимания, и девушка была почти что рабыней, ведь муж, ее идеальный муж, умер из-за этого ребенка.       Очередная темно-синяя молния ударяет совсем близко от дома, своим светом заглушая слабый свет зажженного Люмоса.       — Но никто не знал, что девушку полюбил Король Гоблинов, — Лили поднялась с кровати и, на дрожащих от внезапного возбуждения и прежней ярости ногах, подошла к висящему на стене зеркалу, жадно вглядываясь в собственное отражение. — И наделил ее особыми способностями…       Гарри, вовсе не успокаиваясь и будто бы даже не думая затихать, с каждым ее словом кричал все громче, плача все отчаяннее. Ненавидит-ненавидит-ненавидит…       — И однажды вечером, когда ребенок был особенно капризен, она призвала гоблинов на помощь, — Лили криво усмехнулась. Внутри все трещало, хрустело и ломалось, разбиваясь на тысячи мельчайших осколков. — «Произнеси нужные слова, — сказал гоблин, — и мы заберем малыша в город гоблинов. Ты станешь свободной». Но девушка знала, что Король Гоблинов заберет малыша в замок на веки вечные и превратит его в гоблина.       Она резко развернулась, отходя прочь от зеркала и подходя к постели плачущего сына — сил смотреть на свое отражение отчего-то вмиг не стало.       — Поэтому она страдала молча. Но однажды, устав от вечных криков и капризов, она решила, что больше не может терпеть…       Лили опустилась на колени перед кроваткой, во все глаза глядя на заливающегося истошным плачем сына.       — «Ладно», — подумала она…       Гарри зарыдал во весь голос, молотя кулачками по одеялу.       — Ладно, ладно, хватит, — устало выдохнула Лили, наконец поднимая сына на руки и начиная покачивать. — Я произнесу заклинание… Нет, я не должна, хватит! — Гарри заплакал еще громче. — Перестань, перестань... Перестань, я не должна!... Нет, не могу, не могу, я не могу… Я не должна!... Нет, я хочу.       Плач стал громче; снова ударила молния и загрохотал гром. Лили надрывно закричала, высоко поднимая сына:       — Король Гоблинов, Король Гоблинов, где бы ты ни был, этого ребенка у меня забери!       Гарри вновь зашелся приступом плача. Ничего не произошло.       — О Гарри, прекрати! — Лили вновь прижала его к груди, укачивая. — Как бы я хотела знать нужные слова, чтобы гоблины тебя забрали…       Тут вдруг она замерла. В голове будто что-то щелкнуло, старые слова из еще более старого семейного предания сами собой легли на язык:       — Я хочу, — Гарри в истерике ударил ее своим маленьким кулачком по плечу, пытаясь вырваться. — Я хочу...       Но отчего-то Лили не договорила, снимая с себя ребенка и укладывая его обратно в кровать, небрежно прикрыв одеяльцем. Быстрым шагом она ринулась прочь из комнаты, остановившись только у порога и оглядываясь на все еще плачущего сына. Кривая улыбка невольно исказила губы.       — Я хочу, чтобы гоблины явились и забрали тебя, — сухо произнесла она. — Сейчас же. Нокс!       С этими словами Лили наконец вышла вон из комнаты, плотно закрывая за собой дверь. Она остановилась в коридоре, приваливаясь к стене и устало откидывая голову. И вдруг замерла, прислушиваясь.       Плач в комнате резко оборвался. Метнувшись к кроватке сына, Лили застыла в немом испуге: Гарри исчез.