Дитя полярной совы

      Глядя на громко плачущего ребенка на своих руках, Джарет с непривычной для себя растерянностью осознал, что едва ли знает, что с ним делать. Маленький Гарри Поттер, — имя нелепое, но за прошедшие годы ставшее привычным, — все тер красные от слез глаза и норовил пнуть его, что отчего-то приводило в еще большее замешательство. Джарет криво усмехается, когда проносится странная мысль, что некогда Тоби Уильямс, оказавшийся в его руках, или, вернее, на них, похожим способом, плакал и колотил маленькими кулачками точно так же.       Ребенок из рода Сары, прямой потомок по линии ее единственного сына, названного, — о да, он был немало удивлен, узнав, — Джаредом, находился в его полной власти. Давняя не то мечта, не то месть была исполнена, казалось бы, на этом их история должна была все же подойти к концу, завершившись его победой, но что-то неуловимое не давало покоя.       Когда-то давно, похищая Тоби Уильямса, хнычущего и смотрящего в ответ с детской обидой и удивлением, он хотел обратить мальчишку гоблином, как и многих до него, и, быть может, немного развлечься за счет его такой… непостоянной в своих желаниях сестры. Это развлечение вышло ему боком, здорово попортив крови, но отчего-то теперь сама мысль о том, чтобы превратить Гарри в гоблина да забыть вовсе, вызывала причудливое отторжение.       Однако из-за чего именно, Джарет, сколько ни старался, понять не мог. Детей он никогда не любил — они были забавны первые несколько минут, часов, быть может, но после становились на редкость раздражающи; обращаться с ними король не умел, да и учиться никогда не желал — зачем?       Могло ли быть так, что проблема заключалась в простой привычке? Он наблюдал за Сарой всю ее жизнь, незримо следил за ее отпрыском, за его дочерью, все еще надеясь, но не особенно веря в то, что нужные слова будут произнесены.       Особое его внимание привлекли сестры — Петуния и Лили. То был первый раз за четыре поколения, когда в семье родился не один ребенок — двое, а значит появился призрачный шанс на то, что старшая сестра, устав от забот над младшей скажет слова заклятия. Но нет — Петуния Эванс в семейное предание не верила и сестру любила. Интересной она быть перестала слишком уж быстро, и потому Джарет из скуки и праздного развлечения принялся наблюдать за Лили, захваченный неким мимолетным чувством, природы которого и сам разобрать не сумел.       В Лили разочаровываться не пришлось — если не внешностью, то характером похожая на Сару, она питала нежную любовь к старой сказке о дальней родственнице и Джарет, застав однажды девочку за разыгрыванием сценки из книги с какими-то другом, запоминанием имени которого он себя не утруждал, довольно ухмыльнулся, ощущая, как вспыхивает тлеющая надежда.       Лили оказывается более чем особенной — настоящей волшебницей, что приводит его в еще больший восторг. Она умна, амбициозна и прагматична. Цинична, быть может, что чуть отталкивает его — Сара такой не была. Однако совсем скоро у нее рождается сын. Не слишком-то и любимый — это Джарет понимает мгновенно, как понимает, что это — то, чего он так долго ждал.       Джарет следит за ребенком, не позволяя хоть как-то ему навредить, ни до, ни после рождения; набрасывает чары, плотно окутывая своей магией, чем успешно защищает от убивающего проклятия раздражающего мага, про которого он забывает спустя пару минут, увлеченный Гарри Поттером. Тот наследует черные волосы — не отца, Сары; знакомую ясную зелень взгляда, быть может, лишь чуть ярче, да темнее. О, Джарет в полном восторге.       А Лили Поттер, — не Уильямс, и даже не Эванс, что отчасти коробит, — и в самом деле не подводит.       Гарри в его руках, в его абсолютной власти — маги при всех своих силах да способностях никогда своего Избранного не отыщут; едва ли поймут даже, где он. И так просто избавиться от него, забыть, выбросить, словно надоевшую игрушку кажется кощунством. Джарет своим желанием, пусть и самым мимолетным и спутанным, привык потакать — отчего бы и нет, король он в конце концов или нет?       Губы кривятся в ухмылке. Быть может, стоит разнообразия ради попробовать себя в качестве родителя? Во всяком случае, если хоть что-нибудь пойдет не так или Поттер наскучит ему, что рано или поздно случится, всегда можно будет обратить того в гоблина и начать все заново. А «быть отцом» — звучит достаточно забавно.

***

      Гарри плакал громко. Чары, против обыкновения, не помогали вовсе — мальчишка лишь заливался слезами, не обращая ровным счетом никакого внимания на магические напевы и успокаивался только когда Джарет брал его на руки.       Ребенок хотел к матери, — так, заикаясь, пробормотал один из гоблинов, невесть каким образом придя к этому выводу. И пусть, — да, Джарет готов признать, — у него и промелькнула было предательская мысль плюнуть и вернуть Гарри к его очаровательной матушке, спустя мгновение она была решительно отринута — отступать на полпути и уж тем паче — сдаваться, он не привык.       Ничего не оставалось: ему пришлось быть рядом. Пришлось лихорадочно вспоминать все слышанные когда-либо людские колыбельные, пришлось часами укачивать младенца на руках, шепча без разбору сущую нелепицу, да пытаться привлечь его внимание магическими сферами и простенькими, но яркими волшебными фокусами. Ему пришлось играть роль родителя и на поверку это оказалось довольно раздражающе. Джарет не мог понять, зачем он делал это и чего именно желал достичь.       Ему нужна была цель и четкое ее осознание, но цели… не было. Джарет едва ли задумывался над тем, что собирается сделать с Гарри и зачем ему этот мальчишка вообще нужен. Так продолжаться не могло — Джарет знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что скоро бессмысленная возня с ребенком ему наскучит окончательно, подойдет к концу терпение и вместе с тем и жизнь Гарри Поттера в человечьем обличии. Отчего-то от самой мысли о том, что тот станет гоблином, короля все еще воротило.       Гарри Поттер обязан был стать чем-то куда большим, интересным, интригующим, — затмить, превзойти Сару, застав ее образ окончательно потерять краски, стираясь из памяти, — нежели обыкновенным гоблином, его слугой и очередным подданным.       Сомнительное решение пришло довольно скоро: раз уж он вознамерился сыграть в заботливого родителя, то отчего-то бы и Гарри не сделать настоящим сыном, наследником? Их игре стоит стать чуть ярче, реальнее, острее — и пройдет десяток-другой лет, как он наконец получит чудного, лучшего игрока, соперника — не врага.       Джарет хмыкнул, продолжая привычно покачивать на руках ребенка, и пробуя на вкус, новое, диковинное: «Принц Гарри». Это было многообещающе — это имело смысл.       Однако в воспитании детей он ничего не смыслил, и, что уж говорить, даже пытаться разобраться не собирался. К ребенку приставлена гоблинша в няньки, знающая о людских детях и том, как с ними обращаться едва ли больше своего короля, — одной лишь угрозы прогулкой до Болот Вечной Вони было достаточно, чтобы пресечь слабые возражения.       Мальчишка с временной попечительницей были отосланы до поры до времени в старое поместье на дальней границе Лабиринта — детский плач Джарету успел изрядно надоесть, да и Гарри, проживший на этом свете около двух лет, особого интереса из себя пока что не представлял, не умея даже толком ходить. Младенцы были слишком скучны, — это король за прожитые столетия успел понять. Нужно было лишь немного подождать; дети людей росли быстро, — что для него несколько лет? — а ему предстояло заняться другим.       Людей в Лабиринте не водилось. Последней была Сара — бесчисленное количество детей, попавших сюда и тут же в гоблинов обращенных, он в расчет не брал. Как повел бы себя любой из его подданных, встретив ненароком Гарри, Джарет предугадать не мог; едва ли ему причинили бы серьезный вред, но смертные дети всегда были до смешного хрупки. Имело бы смысл объявить ребенка своим наследником, однако, — пришла вдруг мысль, — для большинства живущих в его королевстве это слово было не более, чем пустым звуком.       А значит, защитными чарами нужно было окружать самого мальчика, что неожиданно для него вызвало трудности. Джарет раздраженно хмурился, фыркал, бормотал проклятия и все никак не мог понять природы черного, уродливого лоскута невесть чего, — похоже это было на проклятие, но ощущалось необъяснимо иначе, — прицепившегося к светлой, пока еще незапятнанной душе Гарри.       О волшебниках этого мира он знал не слишком уж много, однако и того было достаточно, чтобы понять, что это — едва ли можно считать обычным делом. И когда только мальчишку успели проклясть? Мысль о том заставляла досадливо скривиться — сам ведь не углядел, столько лет наблюдая…       Последнее натолкнуло на неожиданную идею, что вновь дело все в том проклятом маге, отчего-то называвшимся Темным Лордом. Джарет в людях понимал мало что, впрочем, о том и не жалея, но логика волшебников вовсе казалась ему слишком уж… нелогичной. Зачем взрослому магу, возжелавшему вдруг мир захватить, пытаться убить малого ребенка? Глупость и только.       Что ж, логично иль нет, теперь то важности не играло, а способа избавиться от черной мерзости, не навредив ребенку Джарету пока что отыскать не удалось, что, изрядно выводя из себя, вызывало детский восторг — слишком уж давно не попадалось ему неразрешимых задач.       В конце концов, времени для поиска у него было предостаточно — вечность и, быть может, чуть больше. Проверять свои догадки на самом Гарри он пока что не решался — оставаясь ребенком двух лет от роду, тот продолжал быть непозволительно уязвимым и по-человечески смертным. Он мог бы исправить эти недостатки совсем скоро, однако его новоявленному наследнику все же стоило немного подрасти — до десяти лет ритуал проводить было чересчур рискованно. Что ж, он подождет.

***

      Встречаются названные отец и сын диковинным образом спустя четыре года, когда Лабиринт в очередной раз изменяется. Переплетаются дороги, скрипят, передвигаясь стены, трещат натянутые нити магии, Лабиринт паутиной пронизывающие и питающие; изменяются переходы, путаются подземные ходы и тайные проходы; переменяется за какое-то мгновение сам мир, а после вновь застывает, словно и не произошло ничего.       Джарет, из скуки, позволяет тропе завести себя, куда ей будет угодно, и к своему легкому удивлению, оказывается в цветущем розарии. Розы приветственно склоняют головы, шуршат и шепчут; воздух полнится полузабытым ароматом летнего зноя, приторно-сладкой цветочной душноты да гнетущей небесной тяжести, — краем глаза Джарет замечает, что золотой иллюзорный купол, защищающий королевство, здесь принимает иссиня-черный оттенок, расчерченный пыльной ватой туч, как бывает в мире людей пред началом грозы.       Розы Джарет не любил, все еще держась за блеклое, выцветшее воспоминание о том, что некогда матушка души в них не чаяла. Впрочем, дорогая родительница живые цветы не слишком уж жаловала, предпочитая засушивать, невесть зачем прятать лепестки меж страницами книг да заваривать омерзительно медвяные на вкус чаи, терпко горящие магией. Матушка его была колдуньей, как ни старалась изображать покорную, несколько недалекую супругу и внимательную, хорошую мать.       Однако ленивые мысли о далеком прошлом и давно забытой семье, вдруг вспыхнули и рассыпались пеплом, исчезая будто бы вовсе: Джарет в любопытстве замер, неожиданно взглядом столкнувшись с глазами смутно-знакомыми в своей яркой изумрудной зелени. Перед ним прямо на земле сидел ребенок. Взъерошенный, черноволосый, из-под длинной челки глядящий на него в ответ с тем диковинным, легкомысленным интересом, свойственным лишь детям, да рассеянно сжимающий в руках какую-то тряпичную игрушку, мальчик выглядел причудливо уместным в пышно цветущем саду под сизым лоскутком неба.       Джарет на миг нахмурился, силясь понять, что делает в его королевстве человеческий ребенок, но после усмехнулся, опускаясь на землю перед мальчиком и окидывая его пристальным, оценивающим взглядом.       — Гарри. — Уверенно произносит он, склоняя голову набок.       От его сына несло чистейшей дикой магией, — Джарет кожей чувствовал то, не в силах сдержать довольную ухмылку. О, вопреки давним страхам да сомнениям, разочарован он не был. Это обещало быть презабавным.       Мальчик лишь кивнул в ответ, точно так же склоняя голову и буравя его внимательным взглядом.       — И кто ты?       Джарет фыркнул. О если бы только знал он сам, кем приходится этому ребенку… Что ж, когда-то выбор был им сделан, а значит придется играть до конца.       — Я твой отец, — произносит с легкой насмешкой, наблюдая за реакцией теперь уж точно своего сына.       Тот снова кивает, будто вовсе этим не удивленный.       — Поиграешь со мной?       Джарет вскидывает брови. Быть может, дети и в самом деле могли бы оказаться вполне забавными, если б только у него хватало терпения на период чуть больший, нежели те несколько часов, по истечению которых он обычно от них избавлялся, теряя всякий запал.       — Каким образом? — с интересом вопрошает он.       Гарри отрешенно оглядывается по сторонам, дергая плечом. Едва слышные разговоры роз на мгновение затихают, чтобы в следующий миг вдруг стать громче.       — Обычно, я говорю с розами, — отчего-то растерянно произносит мальчик, вновь устремляя взгляд в короля. Выглядит он необъяснимо виноватым. — Им, кажется, всегда немного скучно.       Джарет прикрывает глаза, полной грудью вдыхая воздух. Излишне навязчивый аромат роз он отметает прочь, морщась; прогоняет лимонный запах иллюзий Лабиринта и выцепляет наконец едва слышимые вьющиеся тени — магия наследника пахнет ледяной водой с горных склонов, весенними кострами да луговыми травами. Его магия по-детски буйная, яркая, раскаленная; Джарет чувствует, как она в диковинном танце переплетается с его собственной, звенит, причудливо гармонируя, грохочет незамутненной силой, и огненными искрами переливается.       Он улыбается, быть может, впервые искренне за чудовищно долгий срок. Гарри теперь ощущается странно иначе — привычно, правильно, чуть по-родному, но как-то незаконченно. Нечто невидимое повисает между ними оборванной на последних словах песней, вызывая одинаковые кривые усмешки. Джарет поджимает губы, смотрит в упор, вместе с тем не глядя и вовсе — пытается понять, решить. Выбор вновь сделан, но теперь не им — Лабиринтом и магией, древнее да мудрее самого мира.       — Розы и сами на редкость скучны, — лукаво улыбаясь, вопрошает король. Гарри глядит на него глазами, в коих плещутся знакомые черные угли Сары, взъерошивает темные волосы, слишком уж на ее локоны похожие, и улыбается совсем иначе — наивно, но понимающе, с обескураживающей детской мудростью, являющейся лишь отражением внимательности. — Если пойдешь со мной, дитя, научу плести свет и говорить с тенями.       Гарри хмыкает, смотря уж чересчур догадливо, что у короля вызывает лишь веселость да витиеватую мысль: что было бы, оставь он этого чудного ребенка в мире, в котором тот был рожден, и в матери руках?       — А в сову ты правда превращаться умеешь?       Джарет поднимается с земли, протягивая руку мальчику, и, услышав вопрос, лишь подмигивает.       — Станешь чуть старше и тебя научу. Пойдем?       Вместо ответа Гарри быстро кивает, вкладывая маленькую ладонь в его руку. Джарет довольно улыбается своим мыслям — в этот раз он, чудится, с выбором не ошибся.

***

      — У меня ничего не получается, — сердито восклицает Гарри, в сердцах швыряя прозрачную сферу об стену.       Джарет, ехидно улыбнувшись, щелкает пальцами и та повисает в воздухе, после чего медленно опускается прямо перед раздраженным мальчиком.       — Еще раз, — лениво приказывает он, закидывая ногу на ногу и поудобнее устраиваясь на троне.       Наблюдать за тщетными попытками наследника, каким-то поистине магическим образом умудрившегося за неполные два года, проведенные вместе, не наскучить, оказалось непозволительно занимательно.       Джарет с некоторым удивлением осознал, что, кажется, невесть как привязался к своему… Гарри. Тот не был ни раздражающим гоблином, ни раздражающим человеком — он был магом и исхитрялся, взрослея, становиться лишь занятнее. Джарет не был готов отказаться от своего лучшего развлечения и довольно приятной компании. Кажется, привязанность переросла в привычку. Гарри был его — и теперь уж это наверняка надолго, если не навсегда.       — Не получается, — гневно буркает Гарри, но сферу все-таки в руки берет глядя с легко различимой обреченностью. — И не получится. Почему я не могу заняться чем-нибудь другим, ну пожалуйста?... Ты ведь обещал научить ходить по теням, но вместо этого я который день должен пытаться эти проклятые шары показать хоть что-нибудь…       — Простейшая иллюзия, — непоколебимо ответил Джарет, в открытую насмехаясь. — Можно подумать, я требую от тебя полноценного исполнения желаний, да создания петель, — он фыркает, завидев гримасу досады на лице подопечного — едва ли Гарри подобные перспективы привели в восторг.       Но все же спорить тот больше не решается, вперяя излишне пристальный, полный разгорающегося с каждым мгновением злости взгляд. Хрусталю бы трещинами пойти, осколками разбиваясь, — о, Джарету гнев волшебников, как и то, во что он ненароком обратиться может, слишком уж хорошо знакомом, — но чары выдерживают и стеклянная гладь лишь искрами морщинится.       Гарри сосредоточенно хмурится, силясь мыслям позволить бежать рассеянно, легко нарочито — как учили, но не выходит. Глухие голоса в разуме спутываются, переплетаются, то громко крича, то свистят шепча. Нужный образ не желает находится — Гарри и сам не знает, что именно хочет заставить шар в руках показать.       Он задумывается, цепляясь за прежнее раздражение, и вдруг понимает, что тонет, захлебываясь в водовороте воспоминаний. Ментальная магия, магия разума всегда тонка и чересчур хрупка, чтобы позволить себе столь глупо отвлечься, — сколько уж раз отец предупреждал, — но сил остановиться, остановить, Гарри в себе не находит.       Пред глазами бешеным калейдоскоп мелькают события вчерашнего дня, что с треском рвущейся бумаги резко сменяются на более старые, давние. Вот отец учит его ходить сквозь зеркала — сперва ничего не выходит, он едва не теряется, — впрочем, это тонкое искусство Гарри так должным образом и не осваивает, сумев на должном уровне научиться попросту перемещаться в пространстве, дергая за нити магии Лабиринта, — вот обучает, куда более нетерпеливо, нежели обычно, причины тому Гарри так и не находит, сколько ни донимает отца вопросами, созданию света и тому, как собрав его, обратить оружием.       Здесь они просто разговаривают, или, вернее уж говорит все отец, а Гарри лишь слушает, едва не рот разинув. Вспыхивают картины бесчисленных прогулок и попросту часов, проведенных вместе, за учебой ли, беседами, иль только лишь молчанием. С отцом молчать приятно, необъяснимо правильно — Гарри чувствует, будто зная, что не так уж им и нужны слова. С отцом хочется быть рядом, слушать, ощущать, наблюдать, и тот точно знает это, — Гарри отчего-то твердо в том уверен, — знает, испытывая безмерное удовольствие.       Однако воспоминания сменяются на все более старые, почти забытые. Блеклой тенью мелькает образ няни, пусть и нелепо, но по-своему ласково о нем заботившейся. Гарри не помнит, откуда она взялась, и не знает — куда пропала. Она исчезает навсегда в далекий день несколько лет назад, когда он в очередной раз сбегает поиграть в найденном случайно саду, и уж больше не появляется даже во снах. Он не понимает толком, как относился к ней — в груди вспыхивает призрачное, едва заметное теплое чувство, имени и природы которому Гарри найти на может.       Но вскоре потухает и она, и Гарри вновь тонет в темных, вязких чувствах да мутных, беззвучных мыслях. На него наваливается что-то черное, и на миг скользит ощущение, будто он падает вниз с ужасающей скоростью, а темнота вокруг все горит, жжется, пока не становится частью его самого. На секунду Гарри кажется, что он видит чьи-то пылающе-рыжие волосы, а в ушах стоит незнакомый, раздирающе-пронзительный крик…       Гарри распахивает глаза. Все закончилось, воспоминания вновь надежно заперты, он держит все под контролем.       Отец глядит на него взглядом по-прежнему сочащимся язвительной насмешливостью, но меж тем разорванный сталью серьезной внимательности, причины которой Гарри не понимает. Он переводит глаза на сферу, все еще зажатую в руках и с губ срывается удивленный вздох: в самых глубинах медленно, словно робкими штрихами художника вырисовывается древний замок, кажущийся неуловимо знакомым, родным. На языке горчит неизвестное слово, и Гарри морщится, неведомым чувством ощущая, что сам не заметил, как стал частью неких событий, являющихся по судьбы насмешке невероятно важными.       — Что такое «Хогвартс», отец? — потерянно вопрошает он. — И как мне попасть туда?...       Джарет склоняет голову набок, пальцами выбивая ритм. Слово звучит привычно, пусть и значение его на ум приходит не сразу.       — Зачем тебе Хогвартс, дитя? — голос приобретает раздраженный тон, король хмурится — от магов, как он успел понять за последние девять лет, всегда было чересчур много проблем.       Он обращает взгляд на сферу в руках сына, и вновь хмурится — удивленный, но довольный. Что это — дар провидца, изредко, но среди людей встречаемый или влияние Лабиринта, неторопливо, но верно изменяющего все и всех, кто в него попадает? Вернее всего второе; насколько ему известно было, в семье Гарри по материнской линии уж точно никогда прорицателей не водилось.       Сбивает с толку неожиданно яркая, обжигающая мысль, что своего ребенка он никогда ни в Хогвартс, ни даже в Англию не отпустит — маги от Гарри отказались, мальчишка по всем законам и порядкам принадлежит теперь ему, народу гоблинов да самому Лабиринту. Джарет досадливо морщится, коря себя за то, что не озаботился тем, чтобы привязать к себе мальчишку не только случайно сказанным заклинанием его матушки, но и настоящими, гоблинскими чарами. Быть может, он займется этим чуть позже… Гарри Поттер — его собственность, его ребенок, его сын. Ныне — навсегда, до конца времен.       Гарри меж тем задумчиво глядит в хрустальный шар, подернутый мутной дымкой иллюзии, блуждая взглядом по башням старинного замка.       — Не знаю, — дергает он плечом, кусая губы и переводит на отца до того потерянный взор, что вдруг кажется намного младше своих лет. — Просто чувствую, что должен что-то узнать. Что это за замок, откуда я знаю его, как мы можем быть связаны, — Гарри выглядит смущенным, и, право слово, Джарета бы это позабавило, если бы не сама ситуация. — Ну пожалуйста, пап, я просто хочу…       — Ты хочешь понять, знаю, — раздосадованно кривится король, поднимаясь с трона и спускаясь к сыну. — Хочешь понять, кто ты?       Гарри мгновенно собирается, кидая на него тяжелый взгляд и будто возмущается — отец вновь словно мысли прочел.       — Я не похож на других гоблинов, — осторожно, как будто чего-то опасаясь, говорит он.       — Быть может, оттого, что ты и не гоблин вовсе?       Джарет усмехается, глядя на него сверху вниз.       — Я ведь тоже не похож на других гоблинов, — вкрадчиво произносит он, в упор глядя на мальчика. — Видишь ли, дорогой, нельзя стать королем гоблинов и удерживать власть в своих руках, являясь гоблином. Для этого нужно обладать некой толикой… магии, если позволишь.       Гарри склоняет голову набок, смотря на отца с любопытством. В полутьме тронного зала его глаза будто теряют все краски, темнея до илистой зелени болот, и лишь едва заметно поблескивают черными звездами живого интереса — Джарету этот взгляд чересчур знаком, чтобы остаться незамеченным.       — Значит я маг?       — Как я уже и говорил сотню раз, — фыркает Джарет.       Гарри нахмуривается.       — Но ты говорил, что маг — этот тот, кто магией обладает. Кто я? Гоблин, обладающий магией?       Недовольство мешается с удовлетворением — Гарри задает правильные, пусть и неудобные вопросы, и Джарет не уверен, забавляет ли это его иль коробит. Помнится, именно из-за этого его так влекли люди — гоблины не умели балансировать на грани любопытства и дерзости столь же изящно.       — Ты человек, — просто произносит король, пытливо глядя на замершего в изумлении наследника. — Смертный. Пока что — да.       Гарри непонимающе хмыкает. То, что сын наверняка и не знает ничего о людях, Джарет осознает мгновением позже.       — Пока что? — вдруг вскидывает мальчик, отчего-то испуганно смотря на него в ответ.       — Разумеется, — Джарет ухмыляется. — Быть смертным слишком скучно, дорогой. Поверь, жить вечно довольно забавно, и я не собираюсь лишать тебя удовольствия убедиться в этом на собственном опыте, — заметив пораженное выражение лица сына, он вновь фыркает, но тут же серьезнеет: — Твой Хогвартс находится в Британии. Туда я тебя не отведу, но вот в одно другое занятное место, — банк, быть может, знаешь, что это? — расположенное все там же, прогуляться можем.       — Это куда же? — Гарри с готовностью поднимается с пола, становясь ровно перед отцом.       Джарет лишь улыбается, легко потрепав его по волосам.       — В Гринготтс.

***

      Перемещаются они зеркальным переходом, попросту шагнув в одно из зеркал, стоящих в зале. Гарри на всякий случай крепко вцепляется в отцовскую руку, боясь ненароком затеряться, как бывало прежде, когда он пытался перейти самостоятельно.       Секунда и червонное золото Лабиринта остается далеко позади, слово в иной жизни, и они оказываются в незнакомой Гарри комнате, стены которой заменяют одни только зеркала на любой вкус и цвет — круглые, квадратные, треугольные, во весь рост и только с ладонь, — он хмурится, пытаясь понять, кому они могли бы понадобиться.       От непривычки Гарри едва не падает, стоит только перешагнуть резной порог-раму их зеркала, — благо отец успевает удержать его, схатив за шиворот. Мальчик виновато оглядывается, но натыкается лишь на извечную насмешливую ухмылку, что отчего-то успокаивает.       Гарри широко распахивает глаза, наконец в полной мере осознав, что именно произошло. Тут же все мысли исчезают, оставляя лишь одну — он сейчас в другом мире, самом что ни на есть настоящем! Правда восторг почти мгновенно гаснет: комната с зеркалами не выглядит хоть сколько-нибудь необычно или иномирно. Он поднимает вопросительный взгляд на отца, но тот отчего-то стоит на одном месте, будто чего-то ожидая.       Ждать ему приходится недолго — со скрипом отворяется незамеченная Гарри дверь и в комнату мелким, семенящим шагом проходит… гоблин? Гарри удивленно склоняет голову — таких гоблинов прежде ему видеть не приходилось, пусть едва ли он может объяснить, почему твердо уверен в том, что перед ним именно гоблин.       У этого гоблина светлая кожа, длинные уши и есть волосы, — Гарри против всех правил вежливости откровенно таращится на него, — и, что казалось самым странным, одет он в обычную, настоящую одежду, пускай и маленького размера. На гоблинов, Гарри привычных, — уродливых, рогатых, всегда испачканных невесть в чем и одетых в нелепые наряды, — он не похож ровным счетом ни в чем. Это сбивает с толку. Гарри украдкой оглядывается на отца, но тот выглядит по-прежнему безмятежным и лишь в обычной себе манере лукаво усмехается.       Разговор отца с гоблином Гарри пропускает мимо ушей — все еще жадным взглядом смотря на такого странного гоблина и выцепляя каждое малейшее отличие, и в себя приходит лишь на последних отцовских словах:       — … ищут? До сих пор?       — Да, Ваше Величество, — чопорно кивает гоблин, отчего-то внезапно бросая оценивающий взгляд на Гарри. — Не соблаговолите ли пройти в Главную Залу?       Король на миг замирает, о чем-то размышляя, и отрицательно качает головой:       — Нет, не стоит. В конце концов, это не официальный визит, я лишь хотел показать Гринготтс наследнику да объяснить кое-что.       — Конечно, Ваша Милость, как пожелаете Ваша Милость… — гоблин часто кивает, и Гарри едва удерживается от смешка — слишком уж потешно тот при этом выглядит.       Джарет довольно ухмыляется, поправляя манжеты.       — Думаю, хранилища и подземелья мы посетим в следующий раз, а пока что расскажи-ка нам о Гарри Поттере.       Гарри недоуменно вскидывает брови — мало того, что отцовский вопрос кажется странным, так и гоблин вдруг отчего-то резко бледнеет, словно испуганный.       — Родился 31 июля 1980 года, в семье чистокровного волшебника Джеймса Поттера и маглорожденной Лили Эванс, — причудливо робким тоном начинает гоблин и чуть приободряется, заметив удовлетворенный кивок короля. — 31 октября того же года Джеймс Поттер был убит магом, называющим себя Темным Лордом Волдемортом, желающим тогда убить Гарри Поттера.       — Однако младший Поттер неизвестным образом сумел отразить смертельное заклятье, не пострадав и тем самым убив Волдеморта, из-за чего в народе был провозглашен Мальчиком-который-выжил. Но спустя год он внезапно пропал, в чем тут же обвинили оставшихся на свободе бывших последователей Темного Лорда. Последние семь лет ребенка ищут всей магической Британией, пусть и…       Гоблин странно ухмыляется и, кажется, собирается было сказать еще что-то, но тут Джарет обрывает его повелительным взмахом руки.       — Достаточно. Оставь нас.       Гоблин молча повинуется и с поклоном удаляется.       — Прогуляемся? — спрашивает Джарет уже куда более мягким тоном, внимательно наблюдая за сыном — чудится, впервые за долгое время король никак не мог точно предсказать его реакцию. Гарри вяло кивает, по привычке вкладывая свою ладонь в его руку.       Они молчат: Джарет не решается завести разговор, позволяя мальчику осмыслить все сказанное, а Гарри лишь рассеянно блуждает в лабиринтах собственного разума, не зная, за что зацепиться.       Идут они по какому-то темному коридору, незаметно для Гарри покинув комнату с зеркалами; с каждым шагом коридор становится будто бы светлее, а факелы разгораются все ярче — магия не иначе. Вот оно. Гарри прикусывает губу — магия.       — Значит, мои родители были волшебниками? — неуверенно спрашивает он, стараясь поспевать за широкими шагами отца. Отца ли? — И людьми?       — Да, — следует простой ответ.       Гарри хмурит лоб, разглядывая собственные пальцы. Становится заметно светлее — он оглушенно моргает, привыкая к яркости, и взглядом скользит по кладке стен, кажется, из настоящего мрамора.       — И моя мать жива?       Вновь короткий ответ:       — Да.       Гарри ощущает, как внутри волной поднимается жаркая горечь беспорядочно мешаясь с непониманием. Он останавливается и смотрит на равнодушного на вид отца с обидой.       — Зачем ты похитил меня?       Джарет тяжело вздыхает. Секунду он глядит на сына сверху вниз, после чего вдруг опускается на колени, заглядывая прямо тому в глаза.       — Твоя мать не любила тебя. Она попросила, чтобы я забрал тебя, это я и сделал. И, смею надеяться, что все сложилось куда лучше, чем могло бы, останься ты с ней.       Гарри растерянно хлопает глазами, и Джарет с внезапной досадой вспоминает, какой же тот еще ребенок. Ребенок умный, талантливый, весьма занятный, обладающий чудными глазами и забавными способностями, но все еще остающийся всего лишь ребенком девяти лет от роду.       — Почему она не любила меня? — с неожиданным огорчением спрашивает он.       Джарет поджимает губы и вновь вздыхает. Правильными вопросы порой были чересчур сложны.       — Кто знает. Она ведь человек, а люди слишком любят все усложнять.       Подумав с секунду, Гарри кивает, будто и в самом деле что-то понял, пусть Джарет и предельно ясно знает, что это не так. Его лицо принимает уже знакомое лукавое выражение, что приносит облегчение. Джарет думает, что если все людские дети такие, то он не прочь завести десяток.       — Так ты расскажешь мне, что такое «Хогвартс»?       Джарет морщится. Нет, пожалуй, одного ребенка ему вполне достаточно.       — Школа для ведьм и волшебников, где в свое время учились твои родители, — вовремя заметив мечтательное выражение лица Гарри, он поспешно добавляет: — Нет, даже не проси, туда я тебя учиться не отпущу. Если уж так захочется, мы найдем тебе любую школу магии, какую сам выберешь, но только не эту. Слышал ведь, тебя до сих пор ищут, и если найдут, то наверняка попытаются у меня отобрать, а мы же этого не хотим, верно, дорогой?       Но на этот раз удрученным Гарри отнюдь не выглядит, поспешно кивая:       — Любую-любую? Какую сам выберу? — с восторгом спрашивает он, словно напрочь позабыв обо всем остальном. Джарет в который раз тяжело вздыхает, мрачно думая, что становится слишком уж похож на самого обычного человека, к тому же являющегося не самым хорошим родителем.       — Любую, какую сам выберешь, — соглашается он, уже чувствуя, что пожалеет об этом.