Дитя полярной совы

      До конца каникул отец так и не появляется.       Это вызывает странные, чуждые прежде чувства: страх, тревогу и обиду. Гарри горько и немного тоскливо, и он не знает, что ему следует делать: возможно, имело бы смысл переживать, не будь его родитель в определенной степени бессмертен и, как правило, всегда отчасти рассеян.       Он говорит себе, что едва ли виноват в этом, и что, должно быть, у папы просто лишь нашлись какие-то дела и что, быть может, приключилось что-то из ряда вон выходящее. Может быть, это проблемы со временем, ведь в Лабиринте всегда небольшая путаница и нет часов. Время — непонятное и ужасно неприятное понятие, искренне отцом презираемое, — напоминает себе Гарри, пытаясь уверить самого себя в том, что — нет, разумеется, отец не мог обидеться на него из-за той диковинной розы и наказать подобным образом. Отец всегда держит свои обещания, а «всегда», даже в Лабиринте, слово пугающе сильное.       За пару дней до начала нового семестра ему случается познакомиться с родителями Матса — молчаливой, бледной и очень худой женщиной с водянисто-голубыми глазами и мужчиной с резкими, неправильными, но отчего-то красивыми чертами лица, всем своим видом, однако, внушающим смутное, холодящее ощущение тревоги.       Тобиас Калланд не нравится Гарри с первого же мгновения их знакомства: Матс, только его завидев, как-то причудливо сжимается, становясь словно враз на несколько лет младше, неловко ломает пальцы, опускает голову и говорит совсем тихо, без обычной игривой насмешки.       Матс — маленькое ехидное солнце, а Гарри, быть может, самую каплю избалован молниеносным исполнением любых своих желаний: в Лабиринте ничто нравящееся ему никогда не меняется, а Матс нравится ему именно таким, каким предстал в момент знакомства. Теперь же он выглядит даже не испуганным — загнанным, напряженным. Может быть, они все еще слишком малы, чтобы правильно понять происходящее, но трескучая тишина, повисшая в воздухе, будто бы вопит Гарри, что творится нечто неладное.       И он испуган фактом, что решительно не знает, что должен делать.       Старший Калланд смотрит на него с равнодушной холодностью, сменяющейся брезгливостью человека, раздавившего жука, стоит Матсу только представить Гарри полным именем; его супруга поджимает губы, качая головой. И Гарри не понимает, не способен понять, что сделал, чтобы заслужить это.       — Разве так мы воспитали тебя, сын?, — кривясь спрашивает Матса отец на немецком, и Гарри невольно сжимает пальцы в кулаки, захваченный незнакомым порывом: горечь и непонимание вспыхивают в нем, обращаясь черным гневом.       Они не должны так смотреть на него; они не имеют права так смотреть.       Гарри хочется вопить в это мгновение: то, что женщина, давшая ему жизнь, была маглорожденной, не делает его хуже них! он, может быть, даже лучше, он способен стать лучше!.. Его отец — король, король гоблинов, король Лабиринта, и это гораздо лучше, чем самый чистокровный из волшебников! И пусть отца нет рядом сейчас, он не бросит его, никогда не бросит, потому что любит, и никогда не скажет что-то такое же мерзкое, как «разве так я воспитал тебя?».       С ним все в порядке, и кровь никогда не будет играть роли; это глупо, ужасно глупо — любить или ненавидеть кого-то из-за крови, и Гарри не может — не желает — понять, кто дал этим людям право глядеть на него с презрением.       Выпалив «до свидания!» на немецком, он вылетает из темной гостиной их факультета и бежит по освещенным неровным светом факелов коридорам, желая в этот миг одного — спрятаться в каком-нибудь тихом месте, где нет ни странных взрослых, ни неприязненных взглядов.       В себя Гарри приходит лишь у двухстворчатых дверей библиотеки и, поразмыслив с секунду, тянет за кованое кольцо ручки, решив отсидеться там до отбоя.       Он привычно бредет меж высоких книжных стеллажей к камину в дальней части библиотеки, с горящим в нем магическим зеленым огнем, не способным повредить книгам, и окруженным креслами и большими мягкими подушками, — излюбленным его местом. С тихим вздохом облегчения Гарри опускается на ковер, спиной прислоняясь к передней части сиденья кресла, а колени прижимая к груди.       «Если зажмуриться, не так трудно представить, что я дома», — думает Гарри рассеянно, склоняя голову набок и прикрывая глаза.       — Уилльямс?       Он крупно вздрагивает и дергается, ударяясь локтем о подлокотник. Из кресла напротив, в темном углу, не освященном пламенем из камина, на Гарри внимательно и немного растерянно смотрит Фабиан Эминеску.       — Ох, — Гарри смущенно трет затылок. — Привет?       Фабиан глядит на него не моргая, словно ожидая еще чего-то, но его лицо приобретает несколько разочарованное выражение, когда тот понимает, что более ничего Гарри говорить не собирается.       — Ты выглядишь расстроенным, — не отводя взгляда, меланхолично произносит он. — Случилось что-то плохое?       — Я полукровка, — невесть зачем отвечает Гарри, прежде чем сам успевает понять, что сказал. — Твои родители не учили тебя не общаться с такими, как я?       Фабиан криво ухмыляется, теребя страницы книги, которую, по всей видимости, читал до его прихода.       — Мой отец слишком мертв, чтобы учить меня хоть чему-нибудь. Маме же не слишком интересно, с кем я вожу знакомство, до тех пор, пока я жив и здоров. Полагаю, мы с ней достигли определенной степени понимания в этом вопросе.       Гарри вскидывает бровь — он пытается это сделать, подражая отцу, что вовсе не значит, что у него особенно хорошо выходит, — не выглядя убежденным. Ему никто не сообщил, что именно следует говорить, услышав о чьей-нибудь смерти; по правде говоря, ему вообще забыли сообщить, как следует реагировать на смерть. В конце концов, они девятилетние дети в темном замке, не слишком похожем на дворец из сказки про принцесс и рыцарей, со взрослыми, которые не особенно умеют обращаться с детьми; дети, ведущие нелепые беседы о том, чего не понимают, говоря чужими словами и подражая чужим действиям.       Гарри так и не понял до конца, что это за странная игра, продолжающаяся так долго, и не уверен, что хоть кому-то из них известны правила.       — Я слышал, как ты говорил, что ненавидишь магглов. — На самом деле каждый в Дурмстранге говорил нечто подобное хоть раз; это было такой же традицией, как и рисование знака из глупой легенды про Дары Смерти на любой поверхности и попытки втайне от учителей убить муравья или крысу Авадой Кедаврой. — Во мне есть их кровь.       — А мои родители были троюродными братом и сестрой, — хмыкает Фабиан. — Я никогда не видел магглов, если честно. Но, думаю, ты не ведешь себя как один из них; иногда мне кажется, что ты не ведешь себя и как один из нас, но большую часть времени я придерживаюсь мнения, что это не мое дело. Господин Раду говорит, что раз мы здесь, значит достойны этого, и, наверное, он прав. Я не испытываю к тебе особой симпатии, Уилльямс, но не считаю правильным ненавидеть только из-за того, что кто-то из твоих родственников был магглом.       Гарри против воли улыбается. Не то чтобы Фабиан нравился ему: они пересекаются от силы раз в неделю, на тех редких занятиях, которые у их факультетов проходят совместно, — и друзьями они едва ли могут стать, но отчего-то от этих слов становится тепло на душе. Фабиан чистокровный, — Ансельм считает его заносчивым до ужаса и совершенно несносным, но, может быть, только из-за того что они чрезмерно похожи, — и почти всегда находится в компании других, таких же чистокровных однокурсников с Гласиас, и раз он думает так, то, возможно, и еще кто-то из его товарищей разделяет эту точку зрения.       Возможно, они по-прежнему слишком юны, чтобы понимать истинную важность чистоты крови и чудовищность маггловской природы, о которой так любит говорить профессор Вальдбург, однако Гарри достаточно этого сейчас.       Ему хочется верить, что, так как взрослеть они будут вместе, он разберется в запутанных условностях этого мира к тому времени и будет знать, что говорить и как поступать.       — Спасибо, — говорит он с большей уверенностью. — На самом деле спасибо. Мне нужно было услышать это.       Фабиан ничего не отвечает и, смерив его напоследок долгим взглядом, возвращается к своей книге.

***

      Первая учебная неделя не задалась с самого начала, а пятница и вовсе выдалась отвратительной: их ждала пара с профессором Гофман — чуть более нелепой чем обычно в ее речах о тайном круге высших мира сего, ответственных за каждую войну, и Мордредом проклятом гоблинском восстании; час с отчего-то раздраженным профессором Вальдбургом, вдруг решившим провести тест по сглазам, к которому никто из них не был готов; и после обеда — травология с профессором Станкой Флореску, совсем молодой женщиной с приятным круглым лицом — недавней выпускницей, и ее мандрагорами.       Матс, все выходные бывший в ужасном настроении и не прекращавший в своей странной, но жутко неловкой манере извиняться перед ним за неудачное знакомство с родителями, с началом очередного семестра, — а может быть, роль сыграл приезд Ансельма, — заметно оживился, вернувшись к обычному равнодушно-язвительному состоянию.       Гарри не знал, как должен относиться к случившемуся, но винить Матса было бы по меньшей мере глупо, и к тому же он вынужден был признать, что причиной его собственного дурного настроения является отец, так и не соизволивший явиться. Он злился и во многом на себя, но с началом учебы все заботы вновь отошли на задний план: всех их вновь волновали оценки, тесты и приближающиеся весенние экзамены.       Профессора пугали их тем, что получивших больше трех «Неудовлетворительно» ждет немедленное отчисление, а Гарри решил для себя сдать все экзамены на высшие баллы, чтобы ни у кого более не осталось повода сказать, что ему здесь не место, поэтому нервничал еще больше. К тому же, итоги этих экзаменов шли в личный рейтинг учеников и записывались в достижения в деле, что влияло на то, как сложится их карьера после выпуска. Гарри ничего толком в этом не понял, а учителя не стремились объяснять, отмахиваясь тем, что до окончания еще слишком далеко.       Он точно уверен в своем стремлении стать лучшим, а остальное не играет существенного веса; Гарри пьянен мыслью, что прежде все его желания исполнялись и так будет впредь. Теперь, однако, ему не нужна помощь отца в достижении их.       Они трое — мысль оставить его одного отчего-то Матсу и Ансельму была одинаково противна — уже возвращались с ужина в главном зале, намереваясь провести пятничный вечер в библиотеке за игрой в шахматы, как в коридоре их останавливает староста факультета Фламма — рослый и веснушчатый шестикурсник Клаус Фюрстенберг.       — Который из вас Генри Уилльямс? — кисло спрашивает он, заглядывая в клочок бумажки, который держит в руке.       — Это я, — с легким замешательством отзывается Гарри, переглядываясь с друзьями.       — Гм, — фыркает Фюрстенберг, почесывая нос. — Господин Раду послал передать, что твой отец прибыл и хочет встретиться. Он в гостиной факультета сейчас, и тебе лучше поторопиться.       — Ох, — Гарри чувствует, как глупая улыбка расползается на лице, но ничего не может с собой поделать. — Благодарю! Я сейчас же...       — Беги уже, — отмахивается парень, закатывая глаза. — Дети...       Гарри, не переставая счастливо улыбаться, тянет за собой растерявшегося Матса, бегом направляясь к гостиной. Опомнившись, Ансельм, недовольно бормоча нечто нечленораздельное, устремляется за ними.       В гостиной своего факультета они застают поистине диковинное зрелище: его отец, во всем своем королевском великолепии, сиянии тонкого венца и расшитых серебром и золотом черных одежд, восседает, закинув ногу на ногу, на обычном кресле так, словно оно является его троном, и с раздражением перебирает стеклянные шарики в руках, в брезгливом презрении, превосходящем Тобиаса Калланда, оглядывая гостиную и тихо замерших у стен учеников.       Гарри не обращает внимания ни на что из этого и с прежней ослепительной улыбкой бросается к нему навстречу, восторженно воскликнув «Папа!».       Лицо Джарета тут же проясняется. Он ласково усмехается, раскрывая объятия, и, поймав Гарри, крепко прижимает его к груди. Им обоим отчего-то кажется вдруг, что с последней встречи прошли не дни — годы. «Но теперь все наконец в порядке», — счастливо улыбаясь, думает про себя Гарри.       — Мое дитя, — с доброй насмешкой выдыхает отец, глядя его по волосам. — Неужели и правда так соскучился?       — Мне просто очень нравится, когда ты обнимаешь меня, — едва слышно шепчет Гарри, отстраняясь и поправляя мантию. — И нравится говорить, что я люблю тебя. Пойдем, я покажу тебе школу?       Он оглядывается по сторонам и тут же заливается предательским румянцем: взгляды всех, кто был в этот момент в гостиной, устремлены только на них двоих, и это немного смущающе. Ансельм стоит, разинув рот, а Матс, изумленно хмурясь, одними глазами обещает ему долгие расспросы.       Впрочем, это последнее, что Гарри волнует в это мгновение.