Дитя полярной совы

      — Здравствуй, дорогой мой, — улыбается ему отец, и Гарри в силах лишь, громко вздохнув, броситься в его распахнутые объятия.        — Я люблю тебя, — бормочет Гарри куда-то отцу в ключицу, прикрыв глаза и с наслаждением вдыхая знакомый и родной до безумства аромат. Его папа пахнет домом: знойным летом, выгоревшей травой и искрящимся золотым песком желаний. — Я правда очень-очень скучал, папа.        — Ох, милый мой, я тоже. Я тоже...  — быть может, лишь немного чудным, будто более живым голосом говорит отец, обнимая его так крепко, словно боясь, что их, не ровен час, вновь разлучат. — Ты можешь остаться здесь и попробовать эту свою игру в волшебника еще раз через несколько лет, знаешь ведь...       Если бы Гарри не знал своего отца столь хорошо, то всерьез подумал бы, что он расстроен. Правда, однако, была в том, что никто и никогда в Лабиринте не печалился и не лил слез — одно из немногих правил, вписанных родителем в ткань самого мироздания.        — Я не могу, — шепчет Гарри растерянно, отстраняясь. Время теперь в Лабиринте идет иначе, ведь его отец так ненавидит тосковать: если он попробует через несколько лет, то начнет все заново, застав Матса и Ансельма если не стариками, то безнадежно взрослыми. Отчего-то мысль лишиться их в своей жизни поднимает в нем странное неприятное и склизкое чувство, которое Гарри определенно приходится не по вкусу. — Разве не будет проще, если ты заставишь время проходить один мой год за один твой день?        Причудливо горько отец усмехается ему, опускаясь на корточки и ласково гладя по щеке.       — Я подумаю об этом, — говорит он, смотря Гарри прямо в глаза. — Но мне не хотелось бы совсем уж не заметить твоего отсутствия, дитя. Это было бы слишком просто, не думаешь?       Гарри не находится с ответом: он не видит смысла в тягостной боли тоски, которой можно было бы избежать.        — Идем, дорогой, мне есть, чем удивить тебя, — улыбается, словно точно поняв причину его замешательства, отец. Гарри привычно вкладывает свою ладонь в его руку, позволяя родителю вести их обоих по незнакомым, быть может, созданным совсем недавно тропам.        В воздухе отчетливо пахнет острой терпкостью магии, старыми розами и иссушенными жарким солнцем травами. Гарри жмурится, вслушиваясь в знакомый звук, с каким стучат его ботинки по желтому кирпичу дороги; все здесь, в каждом вздохе, каждом ударе сердца, говорило о доме.        Гарри беспечно улыбается, осознав, что теперь почти без труда поспевает за широким шагом отца, больше не срываясь на бег. Он по-прежнему низок ростом, однако некогда папа, взглянув на него мимоходом, сказал, что его предки были довольно высокими, а значит когда-нибудь вырастет и Гарри.       — Люблю то, что ты рядом, папа, — пыхтит он, прыгая на одной ноге и сосредоточено смотря на дорогу, стараясь не наступать на проплешины между кирпичами.        — Скажешь что-то подобное еще раз, и я никуда тебя не отпущу, — в отцовском голосе звенит эфирным серебром смех, и Гарри знает — он не всерьез. Едва ли он допускает саму мысль о том, что отец может к чему-либо принудить его силой.        Гарри резко застывает, чуть не падая на колени, и морщит нос, уловив чудной непривычный аромат, тонкий, с трудом различимый. Он задирает голову, с любопытством взирая на родителя, и, пытаясь подражать тому, приподнимает брови. Быть может, выходит у него не слишком-то хорошо; король усмехается и прижимает палец к губам, качая головой, и тянет за руку, призывая продолжить путь.        Гарри думает вдруг, что хотел бы, чтобы это продолжалось вечность.        Может быть, Лабиринт изменяется вновь, а может быть, он, потерявшись в мыслях, не замечает последней части их пути, однако неожиданно они достигают того, что, должно быть, было конечной целью. Гарри смотрит снизу вверх на белоснежную беседку, оплетенную виноградом, — на самом деле, пожалуй, все здесь безнадежно опутано пышными виноградными лозами: и изящные колонны беседки, и погребенные в живой зелени стены, и арки из темного дерева, выстроенные коридором. Запрокинув голову, он с изумлением и восторгом обнаруживает тяжелые грозди морозно-розового винограда, совсем близко — только руку протяни.        Ошеломленный, Гарри ахает, не находя слов, чтобы выразить то трепетное упоение, безмерное восхищение, охватившее его. Он поднимает на отца большие сияющие счастьем глаза и нет никакого смысла в том, чтобы говорить вслух: он вспоминает, вспоминает дом, который оставил, и причудливую любовь, к которой теперь вернулся. Гарри чувствует ранящую нежность в каждом лепестке.        — Идем же, это не все, — улыбается ему с незнакомой мягкой ласковостью отец. — У меня есть сюрприз для тебя.        Гарри осторожно ступает в беседку и вновь замирает, застигнутый врасплох.        У его сюрприза светлые локоны, лицо, которое, наверное, все назвали бы прекрасным, и чудесные яркие глаза; его сюрприз — молодая женщина, сидящая мертвой фарфоровой куклой на краю плетеной скамейки и взирающая на него блеклым, полным магии, но не мыслей, взглядом. Гарри впервые задумывается тогда о том, способен ли папа в самом деле создавать жизнь.        — Кто это? — неуверенно спрашивает он, не решаясь сделать шага навстречу.        Большая ладонь отца ложится ему на плечо.        — Мой подарок, — говорит тот безмятежно. — Я сотворил ее, скучая по тебе. Если пожелаешь, она сможет стать твоей мамой.        Гарри хмурится. Что-то подсказывает ему, шепчет голосом Ансельма, тихим и испуганным, что происходящее — дурно и неправильно в сути своей, однако сам он не понимает этого. Он смущен, не уверенный, должен ли испытывать испуг, гнев или радость.        Он смотрит на женщину, с растерянностью вглядываясь в ее лицо — правильные будто бы, ладные черты, приятные взгляду, губы, чуть курносый нос, широко распахнутые глаза и светлую без единого изъяна кожу. Она совершенна и оттого ничуть не похожа на живого человека. Много вздымающаяся грудь и бледный румянец на щеках кажутся странной насмешкой, но Гарри никак не может разобраться, почему же его это приводит в подобное замешательство.        — Она красива, — не понимая толком, чего от него ожидают, говорит Гарри, оглядываясь на отца. — Спасибо?        Ему не нравится полный сомнения тон, который он слышит у себя, но Гарри в самом деле не понимает. Отец не пытался создать подобие человека — образ, увиденный однажды, — он просто создал что-то, чтобы порадовать его, и это, наверное, мило.        — Мне нужно звать ее мамой теперь? — Гарри прикусывает губу, не отрывая от отца внимательного взора. — И, пожалуйста, может быть, тебе удастся сделать ее чуть больше похожей на живого человека? Прости, но сейчас она кажется мне куклой.        Отец прищуривается, встречая его взгляд с прежней невозмутимостью. На краткое мгновение он выглядит пристыженным, словно вспомнив о нелепой глупости, о которой отчего-то не подумал раньше — когда следовало, и теперь, загнанный в угол, вынужден оправдываться за досадный промах.        — Совсем недавно она была цветком, — замечает он отрешенно. — Я не могу избавиться от образа розы и оттого, стало быть, она не может стать человеком; о, Гарри, я сделаю все, чтобы исправить это. Это подарок — ты можешь избавиться от него и звать можешь, как сам пожелаешь.       Гарри полон опасений и сомнений: она не выглядит статуей, выточенной из мрамора, не выглядит человеком, сотканном из плоти и крови. Она красива — назойливо крутится в мыслях. Он не боится: обликом своим, диковинной неподвижностью и выражением лица, вырезанном словно по чужому подобию, ни страха, ни омерзения она не вызывает.        Гарри кажется происходящее странным, странным в той манере, в какой совсем недавно странными ему казались закаты и рассветы. Ему нравится удивляться новому, ему нравятся перемены и то, что все это отец делает ради него.        — Привет, — Гарри робко улыбается, немного наклоняясь к ней навстречу. Она поднимает голову в едином плавном движении, устремляя рассеянный, искрящийся магией взгляд прямо на него и растягивает губы в кривоватой ответной улыбке. — Можем мы попробовать стать семьей? 

***

      Он возвращается в школу тем же путем, каким исчез — пройдя через зеркало, — когда занимается рассвет. Гарри, стараясь не шуметь, опускается на кровать, с головой закрываясь под одеяло, и широко улыбается в подушку.        Прощаясь, отец обещал, что приедет навестить его на зимних каникулах, до коих осталось чуть больше недели.        Матс, спящий на соседней кровати, ворочается и, не просыпаясь, что-то недовольно бормочет. Сегодня воскресенье, и им никуда не нужно торопиться — в библиотеку разве что — и потому Гарри жмурится, зевает и пробует заснуть, торжественно решив, что непременно проспит до самого обеда.        Сбыться его планам, однако, не суждено: Матс невесть зачем будит его спустя пару часов, восторженно сверкая глазами:        — Снег! — кричит он, дергая Гарри за плечо и заставляя подняться с кровати. — Первый снег пошел! Пойдем же, скорее, к окну!..        Осень выдалась смурной и дождливой, но, как им сказали, декабрь был на редкость теплым: ни единой снежинки не упало на землю — впервые за несколько десятилетий. Путаясь в одеяле, Гарри едва не падает с постели, торопливо сует ноги в тапочки и бежит за Матсом к единственному в их комнате окну, и останавливается, не в силах издать ни звука.        Темные, безжизненные земли, горбатые сухие деревья, маленькое озерцо, холмы и мертвые скалы — все, на сколько хватает взгляда, скрыто под чем-то белоснежным и ослепительно-ярким. «Снег, это, должно быть, и есть снег», — оглушенно думает Гарри.        — Наверное, он шел всю ночь и, может быть, не прекратится теперь до вечера, — возбужденно тараторит Матс, мало чем напоминая в это мгновение себя прежнего — вечно невозмутимого и скучающего, и выглядящего так, как наверняка и выглядят все обычные девятилетние дети. — Ох, в прошлом году снега было так много, что мы с мамой построили целую снежную крепость, и она простояла неделю, прежде чем начала таять, представляешь!..         Позже, после завтрака, Матс тащит их с нарочито недовольным и зевающим Ансельмом во внутренний двор, и оба они учат Гарри лепить снежки. Они даже пытаются слепить настоящего снеговика, однако снег — как говорит Матс — еще слишком сыпучий и рыхлый, и им с трудом удается скатать маленький шарик.        Колдовство во внеурочное время не поощряется, но они все равно пытаются — с помощью совсем не подходящих для этого заклинаний — создать фигурки из снега и левитируют в друг друга снежками. Постепенно во дворе собирается все больше учеников, — и их однокурсников, и детей постарше, и даже совсем взрослых, с последних курсов, — и у них завязывается шуточное подобие битвы.        Матс и Ансельм упорно преследуют друг друга, очевидно, пытаясь закопать противника в снег, а Гарри просто лишь бросается снежками во все стороны, не слишком-то и целясь. Каким-то чудом ему удается угодить ровно по лбу какому-то старшекурснику, недовольно воскликнувшему при этом что-то на венгерском, и в следующее мгновение уже Гарри приходится защищаться от огромного кома снега, летящего прямо на него.       В замок они возвращаются взъерошенными, красными и мокрыми; Гарри вытряхивает снег из карманов, шапки и даже сапог, чихает и хрипло смеется, обжигаясь горячим чаем. Ему нравится играть — впервые по-настоящему играть с кем-то, почти равным ему по возрасту — и совсем не думать об уроках, домашних заданиях и завтрашнем дне, нравится громко хохочущий, раскрасневшийся Матс и Ансельм со снегом в волосах.        Гарри только и может, что улыбаться — улыбаться так широко, что щеки начинают болеть. Он думает, что ему нравится и зима, нравится снег и нравится этот мир; нравится, так нравится жить. Он чувствует себя счастливым. 

***

      Семестр заканчивается спокойно: у Гарри нет долгов и нет проблем с учебой, итоговые тесты даются ему с завидной легкостью, впрочем, вполне заслуженной долгими вечерами, проведенными над учебниками.        Замок становится непривычно тихим и пустым: большая часть учеников и некоторые преподаватели на время трех недель каникул разъезжаются по домам. Уезжает и Ансельм, виновато пробормотав что-то о том, что отец требует его присутствия на каких-то официальных вечерах.        Матс, узнав, что Гарри останется, решает составить ему компанию, заявив, что родители приедут после в школу, чтобы поздравить с праздником.        Рождество по-прежнему вызывает у Гарри недоумение, но оно важно для его друзей, и потому он вновь пишет отцу письмо, прося в нем отправить немного денег и каталоги из магазинов. Он выбирает Матсу книгу о происхождении светлой и темной магии и коробку с имбирным печеньем, а Ансельму отсылает бутылку с корабликом внутри — Гарри узнал об этом странном увлечении друга совсем недавно — и упаковку любимого им горького шоколада.        В канун праздника Гарри засыпает с трудом, до поздней ночи гадая о том, подарят ли ему что-нибудь друзья и если да, то что именно. Он задумывается о том, какой подарок хотел бы получить, но не находится с ответом: кажется, он уже имеет все, о чем можно мечтать.        Матс вновь будит его, настойчиво тряся за плечо.        — Просыпайся! — ярко улыбается. — Да кто только может спать в Рождество до самого обеда, Генри?       Сонному и ничего не понимающему Гарри он вручает большую коробку в алой оберточной бумаге и с большим зеленым бантом по центру, нетерпеливо усаживаясь на краю его кровати и наблюдая за ним во все глаза.        — Ну же, открывай! — приказывает Матс, не давая ему опомниться.        Гарри потягивается и зевает, прикрывая рот ладонью. После аккуратно отставляет коробку со своим подарком и нагибается, шаря рукой под кроватью, прежде чем не находит там подарок для Матса, который тут же и вручает, заспанно улыбаясь.        Дрожащими от волнения пальцами Гарри распускает бант и шуршит бумагой, пока наконец не добирается до заветного. И вновь он не может сдержать улыбки: в подарке от Матса — колючий темно-зеленый свитер, перчатки и меховая шапка, и что-то, пахнущее корицей и теплым тестом в бумажном пакете; раскрыв, Гарри обнаруживает маленькие, покрытые разноцветной глазурью печеньки в форме звезд и полумесяцев. Жующий свой имбирный пряник Матс в ответ на его вопрошающий взгляд, говорит «плецхен», будто бы это объясняет решительно все. Гарри решает не уточнять и просто кладет печенье в рот, и издает стон удовольствия — это вкусно до невозможности.        Кажется, Рождество ему тоже нравится, счастливо думает Гарри, гладя свой новый свитер и жуя печенье, пусть вся эта жуткая путаница с Сочельником и днем Святого Штефана здорово и сбивает его с толку.