Без названия

Десятый класс оказался спокойнее, чем предполагал Губанов. Все байки про год отдыха от экзаменов байками не оказались, и школьной нагрузки стало в разы меньше: учителя больше не сотрясают воздух страшными рассказами об экзаменах, ни один из которых правдивым не оказался, родители увидели неплохой результат и подуспокоились насчёт единого государственного экзамена, надеясь на повтор «успеха». На деле, практически все баллы Лёши можно списать на счёт добрых людей в уборных, которые с опаской, но шпорами делились. Пару дней после экзаменов он даже собирался сходить в церковь и за них свечку поставить, но в круговерти летних дней это желание быстро забылось. С головой вскоре затянул выбор продолжения своего пути — можно ведь и в колледж уйти, навсегда попрощавшись не только с мыслями об экзаменах, но и, скорее всего, с детскими мечтами о какой-никакой карьере. Вопрос перестал стоять ребром после разговора с родителями; отец строго настрого запретил ему уходить из школы и пообещал оттаскать за уши, если тот сделает по-своему. Отца Лёша боялся, поэтому перечить не стал. А вот бабушку Лёша любил, доверял ей полностью. Она о нём то знает, о чём родителям не расскажешь, с друзьями не обсудишь, а душу вылить нужно. Всё детство с ней провёл, ни одного события в его жизни мимо неё не прошло. — Лёш, а ты на кого учиться-то пойдёшь? – пирожки с картошкой на столе, чай, домашний уют. В такой атмосфере ему совсем не сложно открыться, рассказать всё, что на душе камнем лежит. — Не знаю, честно. На какую-нибудь гуманитарную специальность, наверное, с математикой у меня большие беды. История идёт неплохо, обществознание, английский. В ту степь и пойду, — он делает последний глоток уже едва теплого чая, проверяя уведомления на телефоне. – Ладно, я побежал, мне в восемь нужно быть у школы. — Ни пуха, ни пера. — К чёрту. Накинув толстовку поверх футболки, он выходит из квартиры, дверь за собой закрывает, а по лестнице с третьего этажа уже сбегает – опаздывает. С грохотом опускается дверь подъезда, нарушая утреннюю летнюю тишину, особое время. Лёгкий ветер перебирает зелёно-желтую траву, путается в ветвях берёз, обходит серые панельки, создаёт приятный белый шум. Омрачает такое утро одно: сегодня день поступления. Ему предстоит подтвердить баллы основного государственного экзамена, мониторинг написать; казалось бы, что может быть проще? Только вот за полтора месяца без учебников, к которым Губанов даже не притрагивался, из головы всё выветрилось тем же лёгким ветром, да и три из четырёх экзаменов были подчистую списаны со шпор и решены через пень-колоду едва ли не всем мужским туалетом, благо, хорошие люди попались в нужный момент. Идти на экзамен с пустой головой страшно. Липкое, неприятное ощущение собственной глупости и безответственности сковывает его у входа в школу, пока он ищет свою фамилию в списках. В аудиторию он идёт уже на ватных ногах, нервно оглядывается всё время, как параноик. В толпе он узнает практически всех со своей параллели, что хоть как-то успокаивает и даёт надежду на то, что работу получится списать. Ещё на входе в школу он заметил, что организаторами по всем этажам стоят одиннадцатиклассники, а это значит, что очень жестокого контроля не будет. Тем не менее, параллель одиннадцатого класса относилась к ним не лучшим образом, поэтому в открытую списывать при них не стоит – донесут. С началом работы Губанова начинает раздражать абсолютно всё, от щёлкающего ручкой учителя за столом до скрипучего окна в аудитории, которое он минут через двадцать после начала мониторинга подрывается закрыть по просьбе одноклассника, чем привлекает к себе слишком много ненужного внимания. Ему хочется закрыться ото всех, раствориться, он чувствует себя до тошноты отвратительно. Его знаний хватает на первые семь заданий, и он даже уверен в них, но этого всё равно недостаточно, и даже близко не результат его экзамена. В голове начинают крутиться страшные сцены семейного скандала, когда родители узнают, что его не взяли в десятый класс в его же школе. Набатом в голове бьют уже знакомые фразы «В кого ты такой тупой?», «Подобие человека» и «Позор семьи» в исполнении отца, и он понимает, что если сейчас отправит эту ситуацию в свободное плавание – домой может не возвращаться. Выход остаётся только один. — Можно выйти? У выхода из кабинета его уже ждёт сопровождающий, который ведёт его по длинному, темному коридору, словно на казнь, а уже у уборных оставляет его на другого дежурного, которого Губанов почему-то не заметил, да и черт бы с ним. Сначала он пытается найти ответы на весь тест, но быстро понимает, что дело гиблое – работа была взята не из интернета. Ответов на отдельные задания тоже нет, поэтому он решается на совсем отчаянный шаг, но такой же, который помог ему на экзамене. Спиной к нему стоит, кажется, тоже десятиклассник, и разговаривает уж точно с десятиклассником – на том, лицо которого он видит, яркого бейджика с бросающейся в глаза надписью «дежурный класс» нет. Да и тот, что стоит к Губанову спиной, невысокий, ниже самого Губанова на незначительные, но заметные сантиметров пять. Откинув всю робость, он касается его плеча. — Извини, у тебя какой вариант? — Чего? – с наездом, разворачиваясь, спрашивает Шевцов, и тут у Лёши сердце в пятки уходит. Лицо Губанова мгновенно заливается красным от лопнувшего чувства волнения, долго копившегося внутри, от нервов. Прогадал. Одиннадцатый класс, дежурный бейджик. Организатор. Тот, кто может его сейчас за шкирку оттащить в аудиторию и выставить во всей красе, с телефоном и шпорами в руках, перед учителем. Кажется, тут его судьба и предрешена, в голове уже мелькают яркие кадры с отцовским ремнём и полосатыми от синяков руками и спиной, и самое страшное – слёзы бабушки, которая в него так верила, и ожидания которой он так и не оправдал. Пару секунд он с ужасом смотрит ему прямо в глаза, понимая, что либо он сейчас идёт с ним на контакт и договаривается не сдавать учителям, либо о том, что такое родной дом, он может позабыть. В голове быстро складывается незамысловатый пазл: раз он только что разговаривал с десятиклассником, причём довольно спокойно, значит он не заинтересован в том, чтобы заложить его. — Давай договоримся? – неожиданно даже для себя выдаёт Губанов. – Просто сделаем вид, что этого не было. Шевцов поднимает брови, усмехаясь. — Вот это наглость, — он опирается плечом на стену, скрещивает руки на груди. – Я тут вроде и так стою чисто в декоративных целях, а до меня ещё докапываться со своими заданиями решили. Но скандала ему и самому не хотелось. Его ведь ещё вести в аудиторию придётся, стоять стукачом, пока ему будут аннулировать работу и с позором выпровожать из школы с документами. Оказавшись на его месте, Шевцов бы тоже хотел получить в ответ снисходительность, и чисто из этих побуждений развернулся, и как ни в чём не бывало продолжил диалог с таким же «десятиклассником», бейджик на котором Губанов просто не заметил. «Хвала небесам» — пронеслось в голове у Лёши голосом бабушки. Пока что выставление за дверь родного дома ему не светит, но ситуация резко лучше не стала – у него всё ещё сделано семь заданий из двадцати пяти, в то время как в экзаменационной работе у него были максимальные баллы за двадцать одно. И опять возвращается это чувство безответственности, которые хочется ногтями из-под кожи достать, чувство стыда перед родителями, а главное – перед собой. Даже испытание в виде экзамена стало для него едва непроходимым, из-за чего он чувствует себя подавленно, точно не лучшим образом чтобы писать экзамен. — На подоконник посмотри, великий и слепой, блять, — неожиданно обращается к нему Шевцов, вздыхая. – Оставляют специально для таких, как ты. Губанов глупо хлопает глазами, переводит взгляд на подоконник, а там лежат несколько исписанных от края до края листов в клетку. Он подходит ближе, вглядывается, а там решенные задания отдельно взятых вариантов, среди которых он находит и несколько своих заданий. До результата основного экзамена этими ответами точно можно добить. Старший наблюдает за тем, как Лёша становится спокойнее, вчитывается в задания. На душе становится приятно. Разливается тепло в сердце, настолько давно он никому не правил жизнь в лучшую сторону, что даже забыл, какого это, матерью Терезой себя чувствовать. — Спасибо, — словно раскаивается, говорит Губанов, находясь на высочайшем эмоциональном подъёме. — Пиздуй уже отсюда, слишком долго, — привычно раздраженно говорит Шевцов. А времени и вправду уже прошло немало. Ещё немного и учитель в аудитории явно начнёт задаваться вопросом, куда же он пропал, а такое внимание ему совсем не нужно, не хватало ещё усиления контроля за ним. Лёша кивает и выходит, идёт до аудитории с сопровождающим, но сердце уже не бьётся бешено от страха и нервов; он понимает, что сейчас спокойно напишет работу, наберёт примерно то же количество баллов, что и на основном экзамене, родители останутся довольны, бабушкины ожидания будут оправданы, и впереди его ждёт преспокойный год. Он уверенно пишет ответы на бланк по памяти и сдаёт работу за час до окончания мониторинга. Можно сказать, что зачисление гарантированно. У школы стоят ещё несколько человек с его класса, и Лёша сразу примыкает к толпе. Они обсуждают варианты, задания, и практически никто не вышел за пределы двадцати заданий, что успокаивает его ещё больше.