Без названия

Внутри мешается сразу несколько чувств: невероятное спокойствие, разливающееся внутри, но его подрывает благодарность к тому одиннадцатикласснику, которого имя он даже не знает. Можно сказать, что он обязан ему своей моральной стабильностью, чистой кожей без синяков, семейным благополучием. Солнце зашло за облака, словно лёгкие сумерки, ветер всё так же приятно пробирает сквозь ткань толстовки, без которой Губанов из дома не выходит. Лёша останавливается неожиданно между нагнетающих панельных домов, но чувствует себя неожиданно свободно. Он забегает домой, кидает родителям пару фраз, что работа прошла хорошо и привычно запирается в своей комнате, чтобы максимально ограничить себя от близких людей. Каждое слово может спровоцировать перепалку, а перепалка может привести к скандалу, чего после такого напряжённого эмоционально дня Лёша совсем не хочет. Ему пишут друзья, зовут на какие-то сомнительной репутации мероприятия, вписки, скорее всего, дабы отметить поступление, но сейчас у него есть куда более интересное занятие. Он своим долгом считает того парня поблагодарить, негласная обязательная задача, которую ему даже не хочется откладывать. Губанов падает на кровать, вставляет зарядку в розетку, находящуюся рядом с кроватью, и принимается бегать по рекомендованным друзьям. Пытается искать через общих друзей, по упоминаниям, в группе их школы, но он имеет слишком мало информации – только помнит его внешность и то, что тот очки носит. Даже имя многое ему не даст, ведь он может быть зарегистрирован и под любым другим. У него может и не быть фотографии на странице. А может его вообще нет вконтакте? Мыслей слишком много, одна другую перебивает, но он продолжает бездумно переходить по ссылкам, надеясь на известное русское «авось». К результату это не приводит. Более сотни переходов по страницам, а всё бестолку – ничего на него похожего. Лёша проанализировал всё, что знал о нём: внешность, стиль одежды, манеру общения, и была даже пара страниц, но информация на них исключала друг друга, и он пришёл к выводу, что ни одна из них ему не принадлежит. К окончанию сего действа время уже ползёт к вечеру, а друзья начинают долбиться во все социальные сети, дабы вытащить «затворника» на культурную алкогольную вечеринку, как они её прозвали. Противиться было бессмысленно, те бы всё равно добились своего, да и не хотелось – уж лучше напиться, весело провести время, чем сидеть дома в напряжении и ждать, пока у родителей в очередной раз рванёт. Дима, близкий друг Лёши, закинул его в беседу, где в закрепе уже был номер карты, куда нужно кинуть символическую «копеечку» на алкоголь. Его в это раз покупает какой-то одиннадцатиклассник из их школы, уломать которого получилось весьма нехитрым путём – алкоголем за их счёт. У Губанова в голове проскочила мысль, мол, было бы классно, окажись тот одиннадцатиклассник тем самым парнем из школьного туалета, но таких совпадений ведь не бывает. Карта оформлена на некого А. Шевцова, что Лёше, конечно, ничего не дало. Он отправил на счёт нужную сумму, а потом принялся листать список людей в беседе: знал он подавляющее большинство, но было и пару человек, имена которых он видел впервые – скорее всего, одиннадцатиклассники. Они все были в друзьях у того самого А. Шевцова, который оказался тёзкой Губанова. Дима жил чуть дальше, чем Лёша, поэтому встретиться договорились у дома второго, а уже от него пойти на квартиру их одноклассника, родители которого улетели в Турцию на две недели. Губанов привычно надел толстовку поверх футболки, да прямо так, в домашних серых штанах, на улицу и вышел, всё равно к друзьям идёт, смысла одеваться «как в школу» — нет. Димка уже стоит под подъездом ожидаемо, всегда зачем-то приходит раньше, чем договариваются, пунктуальный до костей. Дом, в котором и будет происходить ночной запой, находится в нескольких кварталах. Разговорились они быстро, Лёша сразу рассказал другу о ситуации, произошедшей на мониторинге, на что Дима только поржал, но поискать того парня через знакомых согласился, раз для Губанова это так важно, а для него это уже стало идеей фикс, вызовом. Под описание того одиннадцатиклассника подошло сразу пару человек, и на каждую страницу, которую Дима показал, Лёша уже натыкался. Но вдвоём им уже будет легче его найти, а в Диме он уверен. Когда они заходят в квартиру, там уже находятся человек шесть, хотя время всё ещё раньше назначенного. В основном «организаторы», которые говорят, что через несколько минут должен прийти Шевцов с алкоголем, и, судя по всему, его будет много: перед тем, как заходить в магазин, он кинул скриншот своего счёта с приличной суммой. Настя, одноклассница Лёши, уже под двумя бокалами светлого вина зачем-то рассказала ему, что Шевцову на самом деле нет восемнадцати ещё, но все продавцы в пятерочках их района почему-то думают, что есть, и без задней мысли продают семнадцатилетнему Лёше алкоголь и сигареты уже полгода. Губанов не удивился: они живут в небольшом городе, и уж тем более в небольшом районе, и подобное было частым явлением. Разговор с поддатой Настей затянулся минут на двадцать, и десятиклассник уже успел расслабиться и проникнуться атмосферой школьной вечеринки, когда в квартиру зашёл звезда сего вечера – Шевцов с алкоголем. Его отправили на кухню, чтобы выложить алкоголь, и тут у Лёши сердце упало в пятки второй раз за день. Губанов сначала не обратил внимания на знакомые черты лица, но в глаза бросилась чёрная толстовка с ироничной надписью «надпись не имеет смысла». Чёрные джинсы, очки, а потом он взглядом перебирается на его лицо. Такое преспокойное, с лёгкой улыбкой, расслабленное – похоже, как Настя, уже принял на душу, но когда он проходит мимо, очень приятно пахнет каким-то парфюмом, и Лёша залипает на пару минут, просто разглядывая его, наблюдая за плавными движениями. Шевцову до него дела никакого не было, даже взгляд на него ни разу не опустил, чему Губанов был рад несказанно, ведь это даёт ему возможность едва ли не в открытую пялиться и не быть пойманным на этом. — Всё хорошо? – спрашивает вернувшаяся с балкона Настя, с явным запахом табака. Лёша сигареты презирал и ненавидел, но прекрасно знал, что это запах бонда с кнопкой – именно такие курил когда-то Дима. — Это ведь тот самый Шевцов, да? — Да, Шевцов. Вы знакомы? — Получается, что да. Кухня этой заурядной трёшки в спальном районе быстро заполнилась запахом алкоголя, когда Настя открыла бутылку, кажется, мартини, и разлила по бокалам. Губанов плюёт на правило о градусах и выпивает этот бокал, не задумываясь об оборотах. Горло приятно обжигает спиртом, и он морщится после долгого перерыва, закрывает рот тыльной стороной ладони и глубоко вздыхает. Становится легче. Сначала физически, а потом отпускает и морально: растворяются семейные проблемы, недопонимания, а на основной план выходит неожиданная смелость и желание отблагодарить того парня, который сегодня не позволил ему запороть поступление. — Насть, а где он? — Кто? – переспрашивает уже повеселевшая с бокала девушка. Губанов вздыхает, и собирается что-то сказать, как до неё неожиданно доходит. – А, он на балконе, ну скоро придёт уже. У тебя глаза светятся, Лёх. Понравился что ли? В их компании уже давно ходят слухи о Лёшиных нетрадиционных предпочтениях, которые он опровергает, но понимает, что, скорее всего, перед собой оправдывается. На мужской пол он засматривается, но подростковый максимализм и общественное мнение не дают принять это как данность, что стоило бы сделать в данной ситуации. Напротив же, девушки его тоже привлекают, возбуждают, но скорее наравне с парнями, чем в приоритете, но эти мысли он всегда гнал прочь и считал странным подростковым влечением. — Не говори ерунды. Шевцов заходит на кухню спокойный как танк, и впервые за всё время нахождения в квартире опускает взгляд на Губанова. Щурится пару секунд, пытаясь вспомнить, где же его видел в ближайшее время. — Ты что ли, великий списыватель? – усмехается, наливает себе тоже мартини, а Лёша сразу же заливается краской и молча кивает. В отличии от Шевцова, уверенности в нём целая дырка от бублика; ноль. Все комплексы неожиданно начинают давить с двойной силой, поэтому десятиклассник опускает рукава толстовки на ладони и закрывает часть лица ладонью, словно это хоть как-то скроет красные щёки. Он и сам не понимает, почему такую реакцию вызывает обыкновенная фраза сказанная именно этим человеком. Тот опускается на диван, как кажется Губанову, неприлично рядом. Лёша боится физического контакта, потому на автомате немного отодвигается, на что Шевцов сводит брови. — Ты меня боишься что ли? Или я неприятный настолько? А он приятный. От него приятно пахнет смесью одеколона, кажется, сигарет, и лёгкого алкоголя. Лёша невольно ловит себя на желании уткнуться носом ему в шею, но сдерживает себя – нельзя же так и сразу. За это желание ему сразу же становится стыдно перед самим собой. Говорят, устами пьяного говорят истинные желания, и от этого тошнит вдвойне сильней. — Я просто хотел сказать, — Губанов проглатывает робость, стоящую комом в горле, проводит ладонью по уложенным волосам. – Спасибо, что помог сегодня. Помог во всех смыслах. Я очень тебе благодарен. И чтобы не выдать лишнего, наливает себе в бокал ещё мартини и выпивает так же залпом. — Да пожалуйста, — улыбаясь, отвечает одиннадцатиклассник и забирает из его рук бутылку. – Сейчас напьёшься с нескольких бокалов, уснёшь и пожалеешь. Успокойся и расслабься. Ему хочется возразить, мол, как тут расслабишься, когда ты тут сидишь, як соблазнитель всего движущегося и не только, но понимает, что этим, в первую очередь, проиграет борьбу с самим собой. Поэтому, переступив через собственные желания, он добровольно отдаёт бутылку старшему. Шевцов отставляет её на подоконник, и Лёша, наблюдая за этим, замечает, что солнце уже начало заходить. День пролетел неожиданно быстро, на улице, кажется, дождь начинается – облачно, да и ветер из форточки какой-то прохладный, словно влажный, пробирает до костей. И всю эту чудную обстановку омрачает одно – нужно как-то выкрутиться перед родителями, что сегодня ночью домой он не вернётся. Можно, конечно, сказать, что остался у бабушки, и та даже прикроет, бывало такое, и не раз, но не хочется в случае чего подставлять её и так нагло пользоваться её любовью. Погруженный в свои мысли, он даже не заметил, как сидящие рядом Лёша и Настя разговорились, и теперь беседовали о людях нетрадиционной сексуальной ориентации. Губанов даже думать не хотел, какими такими следственными связями они добрались до темы чужих предпочтений, но невольно стал слушателем их разговора на эту тему. — Да нормально я отношусь, — Шевцов делает глоток мартини. – Я ко всему отношусь нейтрально, пока меня это не касается. Сам бы я не смог, наверное. Мне противно даже представить, что я буду сосаться со своим корешем. У того на лице даже проскальзывает отвращение. Губанов вздыхает, откидывает голову на спинку дивана, и решает вклиниться в этот расслабленный диалог. — Ты просто не пробовал, поэтому тебе противно, — Лёше хочется надавать самому себе пощёчин за такую выходку. – Это как с томатным соком. Противно, пока не попробуешь. — Томатный сок это противнее, чем лизаться с мужиками, — Шевцов морщится, снимает очки. – И вообще, ты откуда знаешь? Голубой что ли? Губанов, только вот отошедший от дневного стыда, расслабившийся, напрягается вновь. От последней фразы от заметно смущается, и выдает его красное лицо, которое даже пьяный вдрызг человек заметит. Ему хочется провалиться под землю, закрыться от понимания, что он снова опозорился. И было бы ему глубоко всё равно, не будь Шевцов одиннадцатиклассником, который смог полностью заполнить его мысли всего за несколько часов. — Ахуеть у тебя ебальник красный, — выдаёт Лёша, на что Губанов ставит стакан на стол и проводит ладонью по лицу, будто это как-то поможет. – Тебе плохо что ли? — Нет, мне очень хорошо, — едва слышно говорит он, понимая, что в такой ситуации спастись можно только бегством. Десятиклассник поднимается со своего места и тремя большими шагами покидает кухню, лишь бы сделать это как можно быстрее. В коридоре людей куда уж больше, в то время как на кухне они сидели втроём. Толпой его выталкивает в зал, где он видит выход на пустой балкон, что в этой ситуации его и должно спасти. На деле это оказалась не застеклённая лоджия, что сейчас только на руку: прохлада и свежий воздух заставляют прийти в себя и даже немного протрезветь. Мысли в голове перебивают друг друга, хочется закричать, лишь бы остановился этот нескончаемый поток копания в себе, а ведь ещё и родителям нужно позвонить. Нет, звонить – не вариант. С трёх бокалов его уже развезло, язык заплетается, а не дай бог отец догадается, что он выпил – скандала не миновать, головы с плеч полетят. Вариант остаётся один: сказать, что остаётся у Димы, и молиться на благосклонность его мамы. Мать у Димы женщина прекрасная, и, имея некоторую информацию о неблагополучии Лёшиной семьи, пару раз прикрывала его. Губанов ей тогда руки был готов целовать, на что та отмахнулась фразой «Молодость, всё понимаю, такой же была». Он даже временами Диме завидовал по-чёрному, и в такие моменты обещал себе, что будет максимально снисходителен к своему ребёнку и никогда не поднимет на него руку. «Мам, я сегодня у Димы останусь.» Сообщение прочитано за несколько секунд, но никакого ответа не последовало. То и к лучшему, ведь завяжись сейчас какой-нибудь диалог, скорее всего, он перерос бы в словесную перепалку, такие уж у них отношения в семье. Увлечённый своими же мыслями Лёша даже не замечает, как на балкон заходит кто-то ещё. — Ты чего? – Шевцов кладёт ладонь ему на плечо, и Лёша дёргает им инстинктивно. – Я тебя задел что ли? Ну прости, дурака, сказал, не подумав. — Да нет, всё нормально, — тихо произносит Губанов, закрывает лицо руками. – С родителями нужно было поговорить, вот и ушёл. — Понимаю, — одиннадцатиклассник достаёт из кармана пачку, зубами оттуда вытягивает сигарету, поджигает, протягивает младшему. – Куришь? — Не-а, — он вздыхает, делает шаг от Лёши, выдыхающего дым. – Не понимаю, как от этого можно удовольствие получать. Противно ведь. — Не сказал бы. Губанов не решается продолжать разговор, поэтому молча наблюдает за оранжево-розовым закатом. С девятого этажа панельки на него открывается особенно хороший обзор, и стой он сейчас с девушкой, поцеловал бы ее даже, наверное, поддавшись этому секундному порыву нежности, но держит себя в руках, думает о последствиях, чего не случалось очень уж давно. Дождь приятно моросит, оседает на перилах, и именно в этот момент Лёша признаёт, что ему крайне приятна компания одиннадцатиклассника. Даже сейчас, стоя в тишине, он чувствует себя гораздо лучше, чем в компании других людей, с которыми ему есть о чём поговорить. Может, это просто желание побыть в тишине говорит за него, но никуда не пропало влечение уткнуться носом ему в шею, просто прижаться, оказаться слишком рядом, и эту «потребность» уже не объяснить алкоголем – Губанов практически трезв, чего нельзя сказать о старшем. Тот уже хорошо набрался, хоть внешне того и не выдавал: говорил связно, хоть и медленно, не шатался, но был слишком спокойным для трезвого и со слишком подвешенным языком. Пропала в нём присущая грубость, дерзость. Он бы и продолжил копаться в своих мыслях, анализировать своё поведение, если бы из состояния транса его не вывела фраза Шевцова. — Пойдём, холодно, заболеешь ещё, — и тяжелая рука, по-дружески хлопнувшая его по спине. Противиться не получится; и вправду холодно, нужно возвращаться. Он вслед за Шевцовым пробирается сквозь толпу людей и они возвращаются на пустую кухню, где сидит уже пьяная Настя и смеётся, разговаривая с кем-то по телефону. Лёша падает на своё изначальное место, а старший разливает по бокалам алкоголь уже из новой бутылки. Губанов в алкоголе не разбирается совсем, но, судя по цвету, коньяк. Он принимает бокал из рук одиннадцатиклассника и сразу делает глоток. Спустя пару минут бокал наполняется вновь, и минут через двадцать они втроём находятся уже в похожем положении: связывать слова в предложения сложно, но говорят они лишь с редкими перерывами, на ещё раз выпить. Разговор вяжется сам, течёт легко, обсуждают они всякое насущное, школу, родителей, отношения, и это совсем расслабляет Губанова, и он без задней мысли кладёт голову на плечо Шевцова, а тот и не отталкивает – кладёт свою поверх, и Лёша чувствует, как он расслабляется. Они общаются практически до шести утра. За это время Губанов пару раз засыпает, но быстро просыпается и снова ловит нить диалога. Шевцов, что удивительно, ни разу за это время не отошёл покурить, и больше всего это удивило Настю: он курит лет с пятнадцати, и у него крепкая зависимость, а тут он такое долгое время сидит без сигарет. — Тебе нормально? – девушка хмурится, но говорит полушепотом, потому что Губанов снова уснул. — Ну он спит, не хочу будить, — Лёша улавливает эти слова сквозь сон, но продолжает мирно дремать у него на плече. – Да и лень. Настя кивает и делает пару глотков алкоголя прямо из горла бутылки. Она выглядит мечтой любого подростка: длинные светлые волосы, лежащие вихрами по плечам, большие глаза голубые, пухлые губы, фигура точеная. Характер у нее, конечно, не ахти, но поговорить с ней всегда есть о чём. Лёшу всегда удивляло то, что она до сих пор не отношениях, но недавно по школе разнёсся слух о том, что она лесбиянка. Это объяснило многое, но эта тема стала для них табуированной, Настя не хотела поднимать её лишний раз. Её далеко не раз видели с девушками в близких контактах, но она не хотела, чтобы эта информация дошла до родителей, поэтому быстро уладила этот вопрос со всем своим окружением. Люди начинают расходиться к семи утра. Каждый считает долгом своим заглянуть на кухню и попрощаться с Настей и Шевцовым, что и будит Лёшу. Он всё ещё не двигается, боится рушить этот момент, но одиннадцатиклассник быстро замечает, что он проснулся. — Я на балкон, ты со мной? – спрашивает старший у Насти, поднимаясь наконец, спину разминает. — Я с тобой, мне нужно подышать, — неожиданно выдаёт Лёша, тоже поднимается с дивана, потягивается. Шевцов кивает и выходит с кухни, а Лёша быстро идёт за ним. На улице уже светло, солнце печёт по-августовски. Он хотел бы оказаться здесь на рассвете, но проспал этот волшебный момент, и даже не жалеет – в это время он находился в непосредственной близости с человеком, который сейчас находится в зоне его интересов. С какой целью Лёша им интересуется – уже другой вопрос. После этой ночи осталось ещё больше вопросов. По ходу разговора Лёша узнал многое о своём новом, наверное, друге. Например то, что его отец – моряк, и дома появляется в лучшем случае раз в несколько месяцев, а мать уехала на несколько месяцев в Крым, к каким-то родственникам, и так Шевцов оказался предоставлен сам себе практически на всё лето. У него есть мопс, которого он очень любит, а вот девушки, как оказалось, нет. Кажется, между Лёшей и Настей когда-то что-то было, либо они просто очень давние друзья, что вряд ли, ведь практически все друзья детства Насти пересекаются и с друзьями Губанова, и Шевцов в их число не входил. — Ты нормально себя чувствуешь? – одиннадцатиклассник поджигает сигарету, из вежливости предлагает Лёше снова, но тот ожидаемо отказывается. – Бледный ты какой-то. — Нет, нормально, просто не выспался и с похмелья, — Губанов дышит глубоко, просыпаясь. – Ты выглядишь не лучше. — Я всю ночь не курил и не спал, потому что кто-то очень хорошо устроился на моём плече, ага, — Шевцов глаза закатывает, выдыхает дым. Лёша чувствует себя виноватым. — Прости. Мог бы просто скинуть меня и уйти. — Я не хотел тебя будить, — он случайно выдыхает дым ему едва ли не в лицо. – Ой, пардон, не хотел, прости. В нос сразу бьёт запах бонда с фиолетовой кнопкой, такой противный запах табака, который ещё и усиливается общим недомоганием – хочется пойти проблеваться, но Лёша давит в себе это желание, и, продышавшись, вновь разворачивается к Шевцову. Тот наблюдает за снующими под домом людьми, поднимает на Губанова взгляд сонный исподлобья. Такой уставший, глаза красные, но очень спокойный и расслабленный, его хочется обнять, прижать к себе, и Лёша даже сделал бы это, не обладай он теми комплексами, что у него имеются сейчас, да и будь он чуть решительнее. Когда они выходят с балкона, в квартире остаётся ещё несколько человек, среди которых Настя, а вот Димы Губанов уже не наблюдает. Скорее всего, он ещё ночью ушёл со своей девушкой, на что Лёша не в обиде нисколько. Между ними вновь завязывается поверхностный диалог из нескольких фраз: Шевцов узнаёт, где он живет, говорит, что им по пути, и предлагает пойти вместе. В любом другом случае Губанов предпочёл бы пойти один, но в этот раз согласился. Шевцова заметно шатает, пока он натягивает вансы в коридоре. Зашнуровать их оказывается задачей уже более преодолимой, чем стоять на одной ноге. Уже на выходе из квартиры между ними повисает молчание, которое неловким назвать нельзя; оно скорее чтобы тишину не нарушать и не усугублять ситуацию, голова всё таки болит у обоих. Они так же молча спускаются вниз, а уже на улице становится легче. Утренняя свежесть отрезвляет, приятно пахнет влажным асфальтом и цветущей полынью, людей ещё совсем мало, всё располагает к приятному разговору. — Чем вообще занимаешься помимо учёбы? – разбавляет тишину Губанов. На этой почве у них снова завязывается непринуждённый разговор о жизни. Основными темами всё ещё остаются учёба, экзамены и взаимоотношения со сверстниками, что не странно. Шевцов оказался очень интересным собеседником, и с ним даже не нужно иметь общих тем, чтобы сцепиться языками и говорить-говорить-говорить, да ещё так оживленно, друг друга перебивая. Так они и доходят до дома Губанова. Ему крайне не хочется сейчас прощаться, ещё и идти в этот рассадник негатива, где каждый только и ищет повод, чтобы накинуться на другого, чтобы начать скандал. Кажется, его родителям уже давно следовало бы развестись, а не мучить сразу троих людей, но их в этом не убедишь – ребёнок должен расти в семье, по их мнению, а то, что это морально убивает Лёшу, их не волнует. — Ну давай, до сентября, — имея ввиду первый школьный день, говорит Шевцов, и сам обнимает Губанова на прощание. Лёша сначала не понимает, а потом, не желая упускать момент, робко хлопает его ладонью по спине и мажет носом по его виску. От него приятно пахнет шампунем и сигаретным ментолом, и Лёша стоял бы так ещё долго, не начни это становиться неловким. — Хорошо, до сентября, — после этой фразы одиннадцатиклассник отстраняется от него, и, улыбнувшись, заворачивает за угол дома.