Без названия

Алкоголь развязывает Шевцову язык. Он наконец может выражать свою любовь не только взглядами восторженными и остальным невербальным, но и словами, в чем он хорош, на самом деле. Что-то негативное выразить всегда почему-то проще, дерзить, грубить — это он всегда готов, а вот поддержать, похвалить уже куда труднее, потому так редко от Леши это и можно услышать. Ради Губанова, конечно, он далеко не раз переступал через себя, хоть и так же робел, боялся палку перегнуть, а сейчас, когда ответственность за все поступки ложится на выпитый алкоголь, можно и опустить все опасения. — Леш, ты такой, — Шевцов носом водит по его шее, оставляет невесомый поцелуй. — Пиздатый. У меня других слов нет, правда. Губанову других слов и не нужно.

***

— Мальчики, сбегайте по-молодецки в актовый зал за микрофонами, — обращается к ним пожилого возраста преподавательница средних классов, а те, под палящим солнцем стоящие уже около часа и махающие друг на друга утром выданными дневниками, рады только в здание школы зайти. Директриса, по обыкновению, любезно попросила Шевцова и еще нескольких его одноклассников, как ответственных и взрослых людей, помочь с организацией линеек дня знаний, пообещав за то некоторое снисхождение в учебном году. Проще говоря, попросила побыть «подай-принеси» за то, что будет закрывать глаза на некоторые выходки, по типу курения и стрелок за школой. Леша, конечно, отказываться не стал, да и еще одного человека в лице Губанова пригнал, чему директриса была несказанно рада, ибо рук крайне не хватало. Первая линейка проходила у первоклассников, и Шевцова даже заставили произносить им речь о том, какая интересная школьная жизнь их ждет, и самым сложным оказалось не рассмеяться в голос на словах «школьные годы, полные беспечности». Искусный оратор из Леши не получился, еще и запнулся, но на замену отравившемуся ночью его однокласснику, который приехать не смог, подошел как никогда кстати. Для Губанова это было то еще представление, потому, стоя за толпой первоклашек и их родителей, смех сдерживать он не мог. Даже сквозь шум оравы детей Шевцов его смех слышал, оттого и сам улыбался, уже представляя, как несколькими минутами позже выцепит его из толпы и даст звонкий подзатыльник за то, что чуть такую задушевную речь не испортил, правда, за пять минут с бумажки выученную. Одно слово, которым можно описать все это утро — жарко. Если в тени еще терпимо, то на солнце поди все пятьдесят, да еще постой под ним минут сорок в черной рубашке, весь мокрый будешь. Глаза слепит, слишком ярко, потому при любой возможности они заходили в школу, где откисали на сквозняке, но и воздух горячий, потому не помогало вовсе. Так и сидели на подоконнике, общаясь привычно обо всем и ни о чем, время от времени в свой диалог новых людей подключая, в лице людей с параллели Шевцова, которых так же позвали в роли «подай-принеси-помоги». Самой сложной оказалась линейка первоклашек, которая почему-то длилась дольше всего, топорного в этом плане Шевцова заставили нести какой-то бред детям про их будущую школьную жизнь, потом пришлось разводить целые толпы орущих первоклассников по кабинетам, а главной задачей было — не растерять их по всей школе, но в конечном итоге один «уникум» все равно отстал от своего класса и потерялся в запутанных коридорах, и, конечно, искать его отправили Шевцова, в то время как Губанов успокаивал родителей того мальчика и объяснял, что тот просто отстал, сейчас его приведут и все будет хорошо. Ребенок был найден в другом крыле школы, растерянный и весь в слезах. Вот это, правда, вступление в школьную жизнь не удалось, потому Шевцову пришлось его успокаивать, чтобы этот день совсем уж плохо не запомнился, а потом и сесть на корточки, чтобы малого в объятия свои заграбастать и окончательно убедить в том, что ничего страшного не произошло. Заметь эту сцену кто-нибудь, весь образ холодного и жестокого Шевцова разрушился бы вмиг, ибо редко когда можно увидеть такую поддержку и по-настоящему теплые объятия, а от него уж особенно. Родители успокоились лишь тогда, когда Леша за руку привел «потеряшку» в класс и убедил их, что с ребенком все хорошо, а потеряться в по-настоящему запутанной школе может каждый, поэтому ругать его за это не стоит. Следующие линейки прошли максимально просто по одной причине — Шевцова с Губановым на них не было. Их попросили разобрать документы поступивших в десятый класс, чтобы отдать их уже сегодня, и это было лучшей частью всего дня. Мало того, что в библиотеке, куда их отправили маяться с бумагами, был кондиционер, так там еще и никого не было, и они смогли наконец посидеть в компании лишь друг друга и время от времени полной тишине, позволяя отдохнуть от монотонного шума толпы, вслушаться лишь в шелест листьев, что ветер перебирает. Периодически Губанов откровенно залипал на делом занятого Лешу, что так сосредоточенно распределял табели по папкам, что вовсе его отвлекать не хотелось, но рука так сама и тянулась упавшую ему на лоб прядь волос убрать, а тот такой жест проигнорировать просто не мог. Губанов улыбается. Оголяет зубы, пусть и не самые ровные, и не закрывает это рукой. Не описать ему то чувство удовлетворения этим, до того он старшему далеко позволил зайти в этой игре с доверием, насколько ни разу в жизни своей никого не подпускал. Кто бы знал, что это так положительно скажется на его принятии себя. Что самое удивительное сейчас — Леша в футболке. Обыкновенной, однотонной белой футболке, что ему большой кажется, хоть и не является. Леша лучезарный, теплый и довольный, а значит его нисколько не смущает тот факт, что Шевцов видит его без теплой кофты, значит его не заставляет робеть собственная фигура, по крайней мере, перед Шевцовым, ибо перед остальными он все же старался мелькать пореже, а стоило с кем-то неминуемо столкнуться, пытался как можно быстрее уйти от чужих взглядов и нервно гладил плечи собственные, словно закрываясь. Между тем старший время от времени поднимал взгляд на Лешу, что тоже был делом занят, но куда более поверхностно. Стучит пальцами по столу, задумавшись, и Шевцов удержаться не может от того, чтобы через весь стол наклониться и поцеловать его кратко в губы, а Леша, разнеженный обстановкой, не отпускает его, ладонь на шею кладет и не дает отстраниться, затягивая в нормальный поцелуй. Шевцов не против вовсе, сам проявляет инициативу, лишь прервался на пару секунд чтобы рукой об стол удобно опереться, ибо не самую подходящую позу для контакта они выбрали, но раз уж так приспичило, времени на что-либо другое нет, ибо секунда — и нет уже того порыва, той атмосферы, что заставила Губанова насильственно старшего задержать. Не сказать, что тот против. До того они были сосредоточены друг на друге, что все остальное словно отошло на второй план, слилось с монотонным шумом листвы, единственное в тот момент, что их волновало — их чувства, эмоции и простое желание, даже жара стала незначительной, словно отступила. Губанов привычно и не претендует на доминирование, нежен и податлив, а Шевцову все мало, для него каждый поцелуй словно последний, ибо эти отношения, хоть и прошли сквозь огонь и воду, хоть и прошли испытания на прочность, но все еще нестабильны и неизведанны, первый опыт в однополых отношениях, и Леша все еще не понимает их до конца. У него все еще нет четких рамок дозволенного, нет осознания того, кем он является в этих отношениях, потому просто делает все по наитию, надеется на «сердце подскажет», и ни разу еще не подводило. Во всем этом процессе они не уследили за одним — за тем, закрыта ли дверь. А дверь была открыта, да причем нараспашку, и прошедшему мимо Диме, лучшему другу Губанова, точнее, тому, кто когда-то им был, пока у него девушка не появилась и не забрала у него все свободное время, прекрасный вид на все происходящее открывается. Он сначала даже не верит глазам собственным, а потом, когда узнает в этих двух людях Шевцова, которому «даже представить, что я целую кореша, противно», и своего былого близкого друга, который руками и ногами сопротивлялся тому, что ему нравится свой пол, еще больше своим глазам не верит. Опирается плечом на дверной проем, наблюдая за происходящим удивленно, и только когда он негромко стучит по деревянной облицовке двери, те обращают на него хоть какое-то внимание. Губанов в секунду весь розовеет, отстраняется и отводит взгляд, словно ничего не было, но Дима то уже секунд десять наблюдает за столь чувственной сценой. Шевцов, как танк спокойный, оборачивается, брови сводит, мол, чего интересного ты тут увидел. Младший все взгляд не поднимает, не хочет узнавать в том, кто их застал, когда-то столь близкого ему человека, а внутри все дребезжит испуганно, словно этот человек — его собственный отец, перед которым и вправду боязно каким-то образом случайно выдать свою ориентацию. — Хули пялишься? Очень интересно? — грубо спрашивает Шевцов на повышенных тонах, явно сложившейся ситуацией недовольный. Сжимает ладони в кулаки, и это не остается незамеченным младшим, он берет его за запястье, тем заставляя остыть и здраво оценить ситуацию. Губанов все же поднимает взгляд и неизбежно встречается с Димой, губы поджимает. Злой Шевцов — картина страшная, ему ничего не стоит руку поднять, и Леша уже наслышан обо всех его драках, хоть сам он о том и умалчивает, но от общих знакомых не раз слышал об его «боевых заслугах». А он зол, по-настоящему. — Дверь закрой с обратной стороны. Тот, осознавая, что еще несколько секунд его бездействия — последствия будут необратимы, выпаливает негромкое «извините» и выходит все же из помещения, закрывая за собой дверь. Губанов поднимается со вздохом и затягивает Лешу в объятия, хоть и жарко, но куда более горячий сейчас огонь внутри Шевцова, который потушить только младший и способен. Старшего едва ли не трясет от ярости, руки в кулаки крепко сжаты, морщинка меж бровей вновь проявилась, куда он его и целует кратко, ко лбу его прижимается губами, и тот постепенно успокаивается. Глаза закрывает и едва ли не обмякает в заботливых руках, притягивает Лешку к себе, ладони положив на его чудесную талию, что сам Губанов очень не любит, и которой Шевцов откровенно восхищается. С тихим «все хорошо» старший кладет голову ему на плечо, притирается щекой, тем самым словно благодарит за то, что смог вовремя охладить его пыл, не дал натворить ошибок, и Леша без слов это понимает прекрасно. Еще около часа они разгребают документы по папкам, изредка друг на друга поднимая взгляд и оттого улыбаясь невольно. Занятые делом, они даже не сразу обратили внимание на то, что начался дождь. Крупные капли громко разбивались о подоконник, и сразу стало легче дышать, духоту словно к асфальту влагой опустило, да и тучи солнце закрыли. Сквозняком в открытое окно ворвался ветер, поднял пыль с книг в воздух, что оседает уже на всех поверхностях большими хлопьями медленно. Губанов прячет нос в футболку, чтобы чихнуть, и до того по-детски мило это выглядит, что Шевцова невольно выводит на улыбку. Собирая папки в стопку, он конечно говорит Леше «будь здоров», а тот с этого лишь смеется, все еще вспоминая испуганно-удивленный взгляд Димы. Конечно, внутри еще таится страх, что он расскажет родителям, одноклассникам, знакомым, но у них ведь не было ссор, значит, нет ему резона распространять все это, особенно заведомо зная реакцию отдельных людей среди их окружения. По просьбе директрисы стопки документов они отнесли в актовый зал, а Губанову разрешили забрать сразу и потом не стоять в очереди за ними. Приятный бонус, особенно учитывая то, что сразу после всех формальных мероприятий они пойдут к Насте и Кате, чтобы отметить начало учебного года, а если быть точнее, ушедшее лето, что все они запомнят очень надолго. Линейка десятого класса прошла бы нетерпимо скучно, если бы на Губанова не косились странно несколько его знакомых. Тот не придал сначала тому значения, списав все на то, что его класс впервые его в футболке видит, и, наверное, это нормальная реакция, но если уже через пару минут внимание к его персоне со стороны остального класса угасло, то отдельные личности продолжали откровенно пялиться на него, при этом сталкиваться взглядом им очень не хотелось, потому физически Губанова они заметно избегали. Он бы на то и внимания не обратил, если бы не начали они обсуждать произошедший сегодня в библиотеке инцидент, находясь с ним слишком близко. Быть может, нарочито недалеко решили они начать этот разговор. Это не остается Шевцовым незамеченным, что стоит позади всей толпы его класса. Замечает эту «компашку», замечает смущенного Лешу, что растерян почему-то и быстрыми шагами к нему направляется, до ушей розовый и старающийся взгляд не поднимать. На ходу он хватает старшего за запястье и безмолвно просит не сопротивляться, и Шевцов покорно идет за ним за школу, где на Лешу с немым вопросом смотрит, пока тот подбирает нужные слова. — Дима… Дима рассказал им, — Губанов выдыхает тяжело, взгляд на небо поднимает, с которого моросит едва ощутимый дождь, зато на белой футболке хорошо его капли видны, да и кажется усилится он с минуты на минуту. Пахнет озоном и свежестью, а еще Леша на фоне зеленой травы какой-то особенно красивый, и Шевцов хочет даже сказать это, но хочет его сначала дослушать. — Леш, блядь, это ведь может распространиться, об этом могут узнать преподаватели, может дойти до родителей, Леш! — Ты такой красивый, — неожиданно его пламенную речь прерывает старший и притягивает к себе за руку. — Невероятный. — Ты меня слышишь вообще?! — младший смотрит отчаянно ему в глаза, но не противится и сам идет в его теплые объятия. — И что делать теперь? — Я поговорю с ними, не волнуйся только, — Шевцову больше слов не нужно, чтобы Леша почувствовал необъятное поддержки море, это все тактильно, на подсознании, на кончиках пальцев отдается покалыванием и теплом в животе, буйными бабочками там же и едва уловимым головокружением от каждого прикосновения, что прилагательными не описать. Дождь усиливается ожидаемо, и старший Лешу за запястье тянет в сторону школы, чтобы до нее уже бежать, обходя лужи, некоторые не замечая, но ни одного это не расстраивает особо. С площади у школы все уже переместились в коридор у актового зала, где ждут своих документов, и именно там Шевцов решил выцепить того чересчур смелого Диму и его компанию, с которой у него предстоит серьезный разговор. Губанову откровенно боязно, потому он решает за всем действом проследить из-за угла коридора, где его, вероятно, видно не будет. За старшим буквально нужна слежка, ибо стоит появиться хоть малейшему поводу для агрессии — плохо будет всем, и Шевцову, который потом проблем с того не оберется, и у того, кто попадет под горячую руку, ибо рука у него тяжелая, и синяки с рассечениями ой-как долго заживают. Школьные коридоры темные, холодные даже в такую жару и неуютные какие-то, но именно в него быстрым шагом уходит Губанов, когда Шевцов подходит к тем самым людям, что его буквально вынудили удалиться с линейки, дабы не заметили, ибо тем самым он себе приговор подпишет. Старший в привычной манере своей груб, даже с такого расстояния Губанов слышит в голосе его наезд, с чего улыбается, но глаз не сводит, в любой момент готовый ввязаться в драку, а напряжение между ними он уже чувствует. Шевцов давит авторитетом, одиннадцатиклассник все же, да еще и из той самой прослойки школьного общества, которую все уважают — он из тех самых, кто решает «проблемы», отстаивает права тех, кто это заслуживает, и свой авторитет заслужил не словами, а действиями. Обходится, к счастью, без рукоприкладства, и уже через пару минут напряженного диалога десятиклассники едва не синхронно кивают, и Шевцов, довольный, идет к Леше, что взглядом уже давно в темном коридоре выцепил. — А ты волновался, — старший тянет его к себе за запястье и кратко целует в щеку, уверенный, что их не видит никто. — С ними нужно было просто провести воспитательную беседу. Ну, ты понимаешь, о чем я. Губанов, хоть и не понимает, но догадывается, потому лишних вопросов не хочет задавать. Ему хочется вновь в объятия, вновь тактильного хочется, чтобы близко, кожа к коже, как этой ночью. И нет, речь вовсе не про интимную связь, которой не было и не ожидается, просто ночью было жарко и Шевцов буквально вынудил Лешу снять футболку, потому что «ну у тебя вся спина мокрая, блядь, не сопротивляйся», что и вправду его заставило не сопротивляться. Именно в эту ночь Губанов почувствовал насколько старший теплый, а тот наоборот, насколько Леша холодный. Младший пошутил, что они наконец нашли друг друга, мол, баланс, а Шевцов на то лишь ближе его к себе притянул и переспросил на всякий случай, не холодно ли ему. Леша отшутился тем, что спародировал его слова о мокрой спине, но старший лишь вздохнул и укрыл его одеялом по шею под его недовольное «ну Леш, и так жарко». В сумме они спали меньше двух часов, все остальное время в прямом смысле этого слова нежились. Губанов, много лет до этого ласки не ощущавший, буквально нуждается в близости, поцелуях, и Шевцов ему в том просто не в праве отказать. Младший все еще не понимал, откуда в нем столько нежности, таком холодном и агрессивном, но так и не решился задать этот вопрос, потому молча принимал такое необходимое ему тогда тепло. Дальше идет очень скучная линейка одиннадцатиклассников, на которой больше получаса в душном спортивном зале им гоняли речи об ответственном выборе, вступлении во взрослую жизнь и прочем скучном, что все и так понимали, потому не слушали и просто вынужденно стояли, едва ли не обливаясь потом, и даже дневники в руках, которыми все махали друг на друга, совсем не помогали. Отвлекали лишь разговоры с одноклассниками, на которые классная руководительница уже закрыла глаза, ибо сама стояла бледная, оперевшись на стену, в ожидании конца сего садистского действа. Из зала все уже едва ли не выползали и сразу к выходу стремились, чтобы хоть под дождем стало немного прохладнее. Шевцов же выловил из толпы Губанова и предложил выйти с другой вахты, чтобы не толпиться, да и находясь тут с самого утра уже поняли, что в коридорах прохладнее, чем на улице. — Давай ко мне зайдем, в душ сходим, не знаю как ты, я весь липкий, — Леша зачесывает назад влажные волосы, и, выйдя наконец из здания, может отдышаться. Чудное первое сентября вышло. На градуснике больше тридцати, при том дождь с грозой, и все такое погано-мерзотное, что даже на улице находиться противно, потому они быстрыми шагами идут до дома Шевцова. Катя с Настей решили вовсе на линейку и прочие первосентябрьские мероприятия не идти, ибо снисходительности за то они не получат, а документы можно и завтра в школе забрать. Родители Насти решили уехать в Сочи на неделю на машине, а ее оставили, ибо учебный год, да и заработала она доверие перед ними долгими годами упорной учебы. По ней и не скажешь, но девятый класс она закончила с отличием, хоть и половину года провела на квартирах с сомнительными личностями. Тем не менее, десятый класс дал ей хлесткую пощечину и не оставил времени на «гулянки», и из той безответственной, глупой девочки выросла невероятной красоты и ума Настя. За те пятнадцать минут, что шли до дома, оба промокли едва ли не насквозь. Губанов такой солнечный, когда у него с носа падает капля воды и он одним движением мокрые волосы приглаживает, упавшие на лоб, улыбается лучезарно и сам Шевцова сгребает в объятия с негромким «люблю тебя», что и говорить не нужно, ибо оба буквально физически это ощущают. В любых других отношениях старший наверное бы уже сотый раз выразил свое недовольство столь частыми «телячьими нежностями», но тут, как бы смешно то не звучало, «это другое». Шевцов готов давать ему столько ласки, сколько тому понадобится, ибо понимает, что по-другому добиться его доверия и помочь принять себя не получится. — Иди в душ, солнце, — старший берет его лицо в ладони, улыбаясь, целует в нос мокрый. — Почему я тебя раньше не замечал? Столько лет в одной школе учились, столько общих знакомых, а никогда не общались. — Сам понять не могу, — Губанов руками своими длинными его шею обвивает и несколько десятков секунд просто смотрит ему в глаза, его носа своим касается, а потом старший сам его в поцелуй затягивает. Темная прихожая обыкновенной квартиры панельного дома, буквально капающая на ковер каплями дождевая вода, Губанов едва не дрожит от холода, а Шевцов ему в противовес согревает, кладет ладони по-хозяйски на его талию и приближает к себе максимально, вовсе не оставляя расстояния между ними, и поцелуй лениво-нежный выходит, такой, как младший любит, такой, коими все этой ночью выходили. Оба сонные, но эта атмосфера влюбленности едва ли не в воздухе витала, и отстраниться друг от друга было практически невозможно, потому все чувства переходили в нежные поглаживания и объятия, ленивые поцелуи, а засыпали уже вовсе без сил. Шевцов в шутку предлагает сходить в душ вместе, что младшего невероятно смущает, и он, как девственная восьмиклассница, густо краснеет и робко отнекивается, мол, неудобно как-то, и старшему приходится топорно объяснять, что это шутка, и он не хотел этим его как-то загонять в неловкое положение. Губанов в ванной задерживается надолго. Нет, на душ ему не нужно много времени, это буквально несколько минут, зато вот на свое отражение он залипает. Приглаживает мокрые волосы, смотрит в запотевшее зеркало, и лучше бы оно и дальше таковым оставалось и дало ему возможность быстро одеться и выйти, но зеркало словно на зло быстро вновь глянцевым становится. По влажной коже пробегается холодок, мурашки поднимает, и Леша невольно цепляется взглядом за собственные выпирающие ребра. Он оглаживает ладонями тонкую талию, проводит тыльной стороной по впалому животу, рассматривает яркие венозные переплетения на выпирающих тазобедренных косточках, кожа молочная, и такая на ощупь даже ему самому приятная, едва не бархатная, и Губанов понимает, почему же Шевцов каждый раз тянется губами к его коже прижаться, почему так восхищенно засматривается на его тело. Леша надевает футболку прямо на влажное тело, и впервые улыбается, на собственное отражение глядя. Стоит ему только переступить порог ванной, как сразу ловит на себе взгляд Шевцова. Это сложно описать буквами, словами, но его взгляд оседал на коже едва не физически, был таким упорным и словно тяжелым, что не почувствовать его было невозможно. — Что? — неловко спрашивает Губанов. — Ничего, любуюсь. Время уже близится к вечеру, да и Настя уже несколько раз звонила Шевцову с вопросом, когда они уже придут, а значит, что и вправду пора выходить. Младший все равно надевает толстовку, правда, не свою, а Лешину, что старшего даже умиляет как-то. Нет, он был готов и в футболке пойти, но на улице дождь крапает, да и сошла уже утренняя жара, а вечером вовсе прохладно станет, а возвращаться они будут уже либо ночью, либо утром даже, потому и решил надеть толстовку. Шевцов возражать не стал. Дорога до дома Насти словно пролетела, ведь шли быстрым шагом и лужи все оббегали, но даже это не помогло, и на пороге квартиры стояли уже с мокрыми волосами и плечами, а младший вовсе с волос Шевцова лист березовый снял, с чего смеялись оба и никак не могли открывшей им девушке объяснить, с чего они так заливаются. Та лишь пальцем у виска покрутила и подумала, что, похоже, они дома уже выпить успели, и им сейчас палец покажи — смеяться начнут. Отчасти, это и правда, только не пили они вовсе. Катя встретила объятиями и недовольным «Леш, ну ты мокрый!», когда Шевцов заграбастал ее в свои руки, а тот лишь ответил, мол, сама напросилась, терпи теперь, и та со вздохом согласилась с его правотой. Настя же провела Губанова на кухню и сразу выпить заставила, чтобы сходу найти общий язык и не было никаких неловких пауз. Тот противиться не стал, да и обстановка располагала, особенно когда старший подошел, и они сразу опрокинули по стопке с тостом Шевцова «за однополую любовь». Девушки пропустили мимо ушей сначала, и Катя только через время поняла, почему он так игриво это произнес, и сразу ударила его кулаком в плечо, а тот лишь рассмеялся с ее реакции, уворачиваясь от ожидаемого второго удара, что скорее в шутку, а не с намерением сделать больно. Настя смотрит на это с явным вопросом в глазах, и в силу уже немалого количества выпитого алкоголя, ведь они уже до их прихода поддавать начали, понять все никак не может, что происходит. — Кать, а что такое-то? — наконец решается спросить она, когда подруга уже едва ли не верхом на Шевцова залезла с нескрываемым желанием его ударить или ущипнуть. Тот ее не скидывает лишь потому что некуда и невольно смеется, ведь не больно вовсе. — Насть, он нас за лесбух считает! — и с громким хлопком бьет его ладонью по шее, случайно ногтями длинными царапая, и от этого Леша уже увернуться не смог, поэтому вскрикнул и снова смехом залился. — Но мы ведь и есть лесбухи, — преспокойно говорит Настя, а Катя на нее переводит удивленный взгляд, замерев, и у Шевцова наконец появляется возможность снять ее с себя. В комнате повисает напряженная тишина. Губанов взглядом бегает с Насти на Катю, и вторая смотрит словно с немым вопросом «ты дурная совсем?». Та еще какое-то время искренне не осознает, что сказала не так, и молчание всех четверых уже откровенно нагнетать начинает, когда Шевцов больше не может сдерживать смех и хватает младшего за запястье, чтобы вывести с кухни и дать им время разобраться со своими отношениями. Он даже двери беззвучно закрывает, словно боится нарушить их «идиллию», и ведет Лешу на балкон. Губанов впервые за последние дни видит, как старший курит. Тот по обычаю предлагает ему, Леша по обычаю отказывается, и тот плечами пожимает, поджигая сигарету, что зубами из пачки достал. Невольно он вспоминает тот балкон, на котором впервые с Шевцовым начали общаться, на котором произошел их первый поцелуй, такой короткий, но такой значимый для их отношений. В нос ударяет запах ментола с табаком, такой же, как тогда, в день их знакомства. И толстовка на Леше та же, с ироничной «надпись не имеет смысла». И сам он тот же, грубый и дерзкий, лишь открывшийся с новой стороны. В голове проскальзывают воспоминания о самом начале их отношений: неловком столкновении в школьном туалете, случайной встрече на квартире их общего знакомого, о том, как случайно ударил Шевцова по лбу дверью, из-за чего все, можно сказать, и началось, разговорах до утра, том детском, невинном поцелуе, и совсем о недетской пощечине за школой. Самое приятное воспоминание, конечно, о том, как Шевцов предложил ему стать парой. То чувство легкости, эйфории и обыкновенного счастья он никогда не забудет, когда внутри все горело, и бабочки в животе словно замерли даже от такого. Никогда не забудет, как кололо на кончиках пальцев от случайных взглядов Шевцова, когда на их отношения еще даже намека не было, никогда не забудет тот момент, когда впервые не закрыл рот рукой, смеясь, когда впервые почувствовал себя по-настоящему красивым, хоть и неподходящим под принятые стандарты, но красивым. Их отношения по-настоящему прошли множество сложных моментов. Шевцов помог Леше принять себя, за что он навсегда останется ему невероятно благодарен. Губанов даже не замечает, как уже больше минуты с открытым ртом смотрит на закат, задумавшись. Из собственных мыслей его выводит только короткий поцелуй в щеку от Леши, что невольно улыбнуться заставляет. — О чем задумался? — старший проводит носом по его щеке, снова прижимается губами. — О том, как люблю тебя.