Без названия

Путь до дома долгий, расставаться не хочется от слова совсем, и они тянут этот момент до последнего: идут самыми длинными дворами, на дождь плевав, за руки друг друга не отпускают, а ливень каплями тяжелыми тарабанить продолжает. До нитки оба вымокли, но им разве дело есть до того? Губанов светится счастьем в этой пасмурной погоде особенно ярко, его улыбка — солнца ярче, которую он даже рукой, на удивление, не закрывает. Для Шевцова это большая победа, долго он добивался того, чтобы Леша не стеснялся свободно при нем смеяться, и, наконец, на том улыбка от уха до уха, что он не норовит спрятать. В лужах отражается луна, тучами обходимая, а дождь стихать понемногу начинает, потому Шевцов надевает очки наконец, что тут же каплями дождя не покрываются, к его счастью. А вот расставаться приходится к несчастью. Долго они стоят под редкими каплями, просто в глаза друг другу смотря, и слов им не нужно, чтобы чувства партнера понимать. Первым не выдерживает Шевцов и Лешу обнимает крепко, избегая места больного, а тот сразу голову ему на плечо кладет. Времени уже около половины первого поди, хотя откуда им знать, ни разу за телефоны не брались даже, а Губанов и вовсе дома свой забыл. Он выдыхает Шевцову в ухо щекотно, и тот усмехается, плечом пожимая. — Иди домой, мокрый уже весь, — старший берет его лицо в ладони свои, щеки влажные, холодные пальцами оглаживает, а глаза у обоих горят счастливо, как никогда прежде. — Заболеешь ведь. — А ты словно нет, — Губанов его за запястья берет и щекой об ладонь его ластится, после в тыльную сторону целует. — Так не хочется, Леш. Шевцов кивает понимающе, но здоровье Губанова — на первом месте, а тот промерз до костей, мокрый насквозь стоит, дрожит в его руках, даже губы синие, что Леша сминает своими в кратком поцелуе на прощание, но таком нежном. Оттого расстаться еще сложнее, но старший его подталкивает к двери с тихим «иди давай», и Леша, не в силах ему сопротивляться, заходит все же в подъезд. Старший еще около минуты глупо улыбается в подъездную дверь, а потом, вздохнув, направляется к своему дому под аккомпанемент вновь усилившегося дождя. К своему дому, где его вновь ждет звенящая в ушах тишина и абсолютное одиночество. Эхом от стен отдается грохот закрывания входной двери, но на Шевцова это не давит вовсе; он окрылен чувствами, он безмерно счастлив, и все проблемы сразу такими незначимыми кажутся по сравнению с размерами его любви. Да, он любил свою бывшую девушку, но так чтобы до дрожи коснуться ее хотелось, чтобы каждая улыбка ее запоминалась — не было такого. Скорее, это была лишь симпатия с налетом влюбленности, отношения ради отношений, вот и все. Не успевает он даже до кухни дойти, как на телефон приходит уведомление, не мудрено, что от Леши. Тот пишет, что пришел домой, родители все еще не вернулись и скорее всего на дачу уехали, а значит вернутся только завтра. Шевцов привычно предлагает пойти в дискорд, раз на то пошло. Он не отказывается, конечно, и уже минут через двадцать они вновь собираются в голосовом чате, где их атмосфера полусонная, влюбленные голоса, и старший со своей как никогда уместной заботой, спрашивающий, как Леша себя чувствует, согрелся ли с улицы. Тот успокаивает своим ласковым «все хорошо», а голос уже тихий, низкий, одним словом — сонный, и старший все спать его отправляет, мол, себя не мучай и иди уже в постель, всегда поговорить успеем, а Леша отнекивается и до последнего отстаивает свое «да ничего я не сонный, сам себе все придумал». Оттого лишь смешнее становится, когда Шевцов слышит сопение, и вместо ответа на свое тихое «спишь?» получает молчание. На душе от этого тепло становится, и выходить из чата Шевцов не спешит, не хочет терять возможности вновь услышать его спокойное дыхание, да и громкое уведомление дискорда его явно разбудит. Без родителей необыкновенно спокойно. Леша чувствует себя беспечно, и, перед тем как уснуть, не проверил даже, закрыта ли дверь, впервые за последние пару лет. Так же впервые за последние пару лет его сон преспокоен, он не остерегается выпивших родителей и позволяет себе расслабиться окончательно, что как нельзя положительно сказывается на его состоянии. Раньше он мог по несколько часов рассматривать потолок, анализировать прошедший день, искать лазейки в собственном поведении, чтобы не нарываться, а теперь даже думать не о чем, и вернулось давно забытое чувство беспечности, когда можно без задней мысли заснуть, никак не готовясь ко сну. Время близится уже к утру, как Шевцов собирается идти спать. За окном гроза, шумны раскаты грома, а молния освещает улицу едва не дневным светом вовсе, отчего даже Шевцов вздрагивает, до того в окно наблюдающий за высокими кронами деревьев уже лежа в постели. Он искренне надеется, что у Губанова все окна закрыты и ничего его сну не мешает. Ему странно ощущать такие изменения в собственном поведении; к Леше он относится вовсе по-другому, нежели к остальным своим знакомым, с несвойственной ему теплотой и заботой. Может, он и есть такой, нежный и на чувства притягательный, просто ни один до Губанова человек не мог раскрыть в нем этого, снять с сердца ледяные оковы. На самом деле, ему самому приятно быть тем, к кому Леша так ластится, кому так доверяет и кому смог открыться, позволил дотронуться до самого болезненного, собственных комплексов и отношений с родителями, и Шевцов все ожидания его оправдал. Уже сквозь сон Леша слышит младшего голос. Тот в непонятках на телефон смотрит, на общее время диалога, что уже семь часов превышает, и не так много времени ему, на удивление, понадобилось, чтобы понять, что к чему. Он сам сразу тише становится и осторожно спрашивает «спишь?», на что получает лениво-недовольное «ну, пытаюсь вообще-то», и за свое вторжение громкое сразу извиняется. Шевцов не зол, потому отвечает спокойным «не волнуйся», что для Губанова и есть гарант стабильности, что прежде он не имел никогда. Младший сам выходит из дискорда, Леше добрых снов пожелав. Без родителей дома штиль словно, не нужно волны бьющиеся обходить, и у Губанова в голове наконец нужные винтики закручиваются и он сам доходит до осознания того, что больше не может это терпеть. Леша вынужден ограничивать себя в своем поведении, что мешает ему просто быть собой, оттого как личность он стоит на месте, развиваться не может, потому и вырастил в себе столько беспричинных комплексов. Отец собственноручно взрастил в нем комплекс насчет телосложения, что прилично портит ему жизнь и всплывает во многих аспектах, даже самых неожиданных. Первое что на душу падает — отчаяние, всепоглощающая безысходность, что цепкими лапами в тьму свою погружает, и Губанов падает обратно на постель спиной, руками лицо закрывая. Под ребрами словно что-то когтями своими скребет, ведь родители-то вернутся, рано или поздно, и ему вновь придется проверять замки, беззвучно существовать и контролировать каждое свое действие, чтобы не нарваться, не спровоцировать. Его всего окутывает этим омутом, в котором все липкое и холодное, откуда Губанов безуспешно пытается выбраться уже много лет. В тот же момент Леша понимает, что нельзя больше оставлять все так, как есть. Его не хватит надолго, и уже совсем скоро от него самого ничего не останется, сломается тот стержень, что его на плаву держит, и мысли о том, чтобы все закончить, чтобы оставить эту жизнь, мыслями перестанут быть и перерастут во что-то более материальное. От подобного холодеет все внутри и по коже противные мурашки пробегаются, волоски короткие на предплечьях дыбом встают, и Губанов глаза ладонями трет, пытаясь от таких картин пред ними избавиться. Да, его жизнь не сахар далеко, и неоднократно он хотел с ней распрощаться, но сейчас все эти мысли до того давят, что закричать во все горло хочется, лишь бы забылось. Шевцов открыл ему другую сторону, ту, на которой его любят и ждут, на которой его поддерживают и на которой остерегаться не нужно, не нужно уметь читать настроение по эмоциям. Та сторона заставила ему на жизнь взглянуть по-новому, и понял он, что выхода нет только из могилы, потому нужно до конца бороться и руки не опускать, пока еще остались силы. И из Лешиной ситуации тоже есть выход. Он понимает, что может просто возвращаться домой лишь при крайней необходимости. У него есть любимая бабушка и любимый Леша, которые всегда рады видеть его у себя, и, раз родителей так раздражает его присутствие дома — он просто максимально снизит свое время нахождения в этой квартире. Губанов сначала даже сам себе не верит — неужели ответ всегда лежал на поверхности? Он ведь и вправду всегда мог просто оставаться у бабушки, а значит родители не имели бы возможности зацепиться за какой-то его изъян и раскрутить на той почве скандал. Сколько бы нервов он мог сохранить просто не возвращаясь домой! Сейчас, задаваясь вопросом, почему раньше Леша этого не делал, он сам себе ответить не может, но оттого на лице улыбка проступает и осознание того, что не все потеряно; словно одной рукой держится за край обрыва и неожиданным сил приливом вытягивает себя сам на выступ. Родители все еще не приехали, на удивление, но это и к лучшему. Леша преспокойно идет в ванную, где с водой в слив утекают оставшиеся вопросы к самому себе. Теперь он точно знает, что домой нужно возвращаться как можно реже, а вместе с тем еще одна мысль находит себе место: Шевцову точно можно доверять. Нет вероятности того, что он осудит, оскорбит, это человек с невероятной выдержкой и огромным сердцем, что всегда готов поддержать, и все обиды он оставит позади в тот момент, когда Губанов по-настоящему ждет доброго слова и внимания, что всем людям в какой-то мере необходимо, но которого Леша с детства недополучил. Он возвращается в комнату свою окрыленный и с улыбкой счастливой, сразу телефон в руки берет, а там сообщение от Шевцова. Даже не открыв его, он чувствует на кончиках пальцев приятное покалывание, и улыбка еще шире становится, а вот само сообщение вызывает у него смешанные эмоции. «Я даже не заметил, что сегодня уже 31 августа. Придешь сегодня ко мне? Отметим последний день лета, завтра в школу вместе пойдем» Конечно, от предложения он отказываться не станет, и так тепло от него, что улыбка становится смущенной, но на душе неприятная тяжесть от того, что лето уже вот-вот закончится. Уже завтра им придется вернуться в родные кабинеты, где засыпали на уроках после ночи подготовки к какой-нибудь важной контрольной, где смело давали отпор нахальным учителям, где шатались по коридорам, пока в класс учитель не запускал. Да, есть в этом что-то ностальгическое, родное, но воспоминания о школе скорее негативные: перманентная запара об оценках, учителя своими «не сдашь» нагнетают, и ни минуты спокойной не выдается в учебные будни, времени на отдых нет вовсе. Погружаться во все это не хочется, но раз уж неминуемо — нечего о том и грустить, потому Губанов решает думать лишь о положительной стороне вопроса — новой встрече с Шевцовым. Это не может не радовать, ведь его совсем скоро вновь ждет располагающая к себе атмосфера, чувство невероятной ментальной близости и обыкновенная свобода, что в открытости выражается и так Губанову необходима. Телефон, на груди лежащий, вновь вибрирует, и Леше даже проверять не нужно, чтобы догадаться, от кого пришло сообщение. «На улице душно, не надевай толстовку, хорошо?» И еще одно вдогонку: «Ты и в футболке очень красивый, правда» Губанов блокирует телефон, оставляя собеседника без ответа, и просто улыбается глупо в потолок. «Ты и в футболке очень красивый» — звучит даже смешно, но для Леши эта фраза очень важна. Все не доходит еще до него, что не цифра на весах его как человека определяет, и что эта худоба не противна вовсе. Не хочется выходить на улицу и вновь ловить на себе удивленные взгляды прохожих, все эти оборачивания, отвращения, но с другой стороны — Шевцов ведь так делать не будет. А какая разница на остальных тогда? Перевешивают таки воспоминания о восхищенном взгляде Леши, когда тот впервые его без толстовки увидел, эти воспоминания очень многое покрыть способны, на самом деле. Губанов вздыхает, и, телефон отложив, глаза долго трет, мысли по полочкам раскладывая. Ладно. Шевцов того стоит. Конечно, футболка выглядит на нем так, словно на несколько размеров больше, хоть и по длине нормальная. Грубо говоря, висит мешком, и долго еще Леша крутится у зеркала, разглядывая себя самого. Картина далеко не самая лучшая: стоит хоть одно неловкое движение сделать, через тонкую ткань становятся видны очертания выпирающих ребер, руки смотрятся совсем тонкими, такими, какими мужские быть по определению не должны, острые локти, и для Леши это все непропорциональным смотрится, нелепым, и он уже тянется за толстовкой, как резко ловит себя на мысли, что если сейчас наденет толстовку, тем самым разочарует Шевцова, что так в него верит и надеется, что всю свою выдержку вкладывает в то, чтобы Губанова избавить от комплексов, которые ему покоя не дают. Расстраивать Лешу? Откатывать весь тот прогресс, которого они так долго добивались, назад? Губанов руки в кулаки сжимает и закрывает шкаф, так толстовку оттуда и не взяв. Он руки на груди скрещивает и продолжает молча напротив зеркала стоять, а потом, не в силах больше смотреть на такое, по его мнению, уродство, закрывает глаза, тяжело вздохнув, и отходит от отражения собственного. Глаза открывает он только уже стоя спиной к зеркалу, а внутри вновь агрессия нарастает на собственную слабость, что моральную, что физическую — все об одном. С силой Леша царапает руки свои ногтями короткими, всю злость на себе же вымещая, и, оставив ярко-красные полосы, отпускает. Боль отчасти крик души перекрывает, и уже через пару минут наступает полный штиль, что в сущности своей не совсем хорош, но куда лучше истерической дрожи. Смысла дальше дома сидеть нет, да еще и родители в любой момент могут вернуться, а значит нужно успеть уйти как можно раньше. Леша в рюкзак все вещи нужные закидывает на скорую руку, до телефона дотягивается и еще раз последние сообщения перечитывает, и только после этого окончательно понимает, что готов. На улице и вправду душно, на солнце вовсе жарко, и выйди он в толстовке — задохнулся бы. Футболка, хоть и немного, но ситуацию облегчает. Проходящие заостряют внимание, что Леша так не любит, потому старается идти знакомыми пустыми дворами, где к нулю падает вероятность кого-то встретить и идет быстрым шагом, чтобы люди просто не успевали на него даже посмотреть. Шевцов ждал. Правда ждал, с самого утра, даже посуду сразу помыл, а не оставил на ночь, чего с уезда матери не случалось, ни для кого он такого не делал. До сих пор Леша все еще уверен не был, что младший к нему прислушается и не станет привычно толстовкой свое «ужасное» тело закрывать, в чем их мнения, конечно, расходятся, и оттого ожидание растягивается еще сильнее. Ему нервно как-то, но как только Губанов в дверь стучится, становится вновь спокойным и отстраненным словно, сам то не контролируя. Из детства с ним идет эта привычка, на людях эмоции не показывать и держать в себе все, любые чувства маскируя агрессией и наездами. Губанов первый, кому он смог открыться без всей этой грубой оболочки, и тот даже выразить не может, насколько сильно это ценит. Даже не успев за порог пройти, Губанов попадает в старшего руки. Тот тактично не дает ему посмотреть в зеркало, а сам откровенно любуется. Младший тем смущен, улыбается едва заметно, но Шевцов все же замечает, и оттого сразу настроение поднимается. Им даже слов не нужно, чтобы ощущать привязанность и удовлетворенность друг другом, Леша руки ему на плечи кладет, а потом вовсе шею его обвивает. Губанову робко, но он в глаза старшему смотрит без зазрения совести, и оттого Лешу ведет. Старший поцеловать его хочет, но тот отклоняется и смотрит игриво, с огоньком в глазах, уже явно улыбнувшись. — Не торопи события, — неожиданно смело говорит Леша и отстраняется от Шевцова, а внутри все покалывает приятно от действий собственных. Настолько они стали близки, что младший уверен, что никакой резко отрицательной реакции не будет, потому спокойно «играет» с ним. — Давай чуть позже, не сразу же так. Старший удивлен его реакцией, но рад, что Леша наконец стал ставить себя наравне с ним. Хочет вести — пожалуйста, Шевцов спокойно отдает инициативу, хоть ему и непривычно, ибо во всех отношениях с девушками он явно доминировал и ни одна не пыталась на себя эту роль перетащить, а тут приходится занижать собственную планку и принимать нейтралитет в роли в отношениях. Он не до конца понимает, как это работает, ведь в разнополых отношениях все примитивно, девушка — ведомая, парень — доминант, мол, природой заложено, а если твой партнер одного с тобой пола, то возникают некоторые трудности с самоопределением себя как человека в отношениях. Шевцов обязанностью своей считает быть для Леши опорой, поэтому всегда неосознанно младшего ставил на роль «девушки», в чем сейчас вовсе не уверен. Они пьют без тоста, не разрывая зрительного контакта, и Губанов буквально физически ощущает Лешино желание притянуть его к себе, поцеловать, но на это в ответ лишь улыбается и смотреть игриво продолжает. С окна падают позднего лета солнечные лучи, всю кухню пересекая, и в свете их отчетливо видно откуда-то взявшуюся пыль. Так тоскливо осознавать, что лето уже совсем на исходе, и сейчас на счету последние его часы, что уже завтра на их плечи груз ответственности ляжет, но пока они вдвоем, пока на то есть время, тоска эта мешается с чем-то тяжело-приятным, что словами не описать, но такое оно невесомое давление в висках создает, ощущение нужности и приземленности. Старший носом по его виску проводит и бокал из изящных пальцев забирает, не удержавшись от того, чтобы вновь взять инициативу в свои руки, а тот не против и сам к нему голову поворачивает, чтобы лицом к лицу, чтобы выбора не оставалось другого, кроме как поцеловать. Леша робеет сразу, как старшего губы его собственных касаются. Сколько всего уже между ними произошло — до сих пор его неловкость сковывает, он вновь не знает, куда деть руки, которые вскоре интуитивно кладет на плечи ему, не знает, как работать языком, сколько это все длится вообще, благо, все выходит как-то само, по наитию, чему в доброй доле опытность Шевцова способствует. Губанову комфортно. Впервые за очень многие годы он не хочет укутаться в большую толстовку, в том надобности нет, ему не страшно находиться наедине с человеком, что физически его превосходит, и впервые вовсе он чувствует себя красивым. Не может же Шевцов на то, что ему неприятно, так завороженно смотреть, верно? Тот взглядом за каждое младшего движение цепляется, рассматривает его тонкие запястья, молочную кожу с фиолетово-бардовым подтоном, на которой так и хочется кровоподтеки оставить, но путем никак не насильственным. Так и засматривается на его длинную шею с кадыком выпирающим, которого все же касается губами. — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Губанов, несильно от себя Лешу за плечи отталкивая. — А ты не чувствуешь? — с усмешкой старший отвечает и прижимается губами к изгибу его шеи, ладонями забираясь под ткань тонкой белой футболки. Он ощущает, как Лешу на дрожь от этих действий пробивает, и это явно признак нехороший, поэтому дальше не заходит и дает ему понять, что лишь этими поглаживаниями все и ограничится. И тот вправду понимает. Скорее чувствует даже, губы нервно облизывает и запускает пальцы в волосы Шевцова, что пахнут ментоловым шампунем и такими же сигаретами, хоть уже очень давно не видел, как Леша курит. Зато пачку сигарет на комоде у входа видел открытую, но без зажигалки. Табаком пахнет все так же привычно, значит в последние пару часов точно затягивался. — Ты так вкусно пахнешь, Леш, — не выдержав, протягивает Губанов шепотом и носом в его макушку утыкается. — Сигаретами. — Никогда бы не подумал, что кому-то может нравиться запах табака, — хрипло отвечает Леша, и по голосу его хриплому понятно — бросить курить так и не получилось. Младший не попрекает, хоть и здраво оценивает весь этого вред, но понимает, что его давление тут точно ситуацию не исправит, потому лишь тихим «а мне нравится» куда-то ему в волосы отвечает и глаза закрывает, просто наслаждаясь моментом. Только Шевцов что-то слишком долго на одном месте задержался, и тогда уже Леша заподозрил неладное. — Я надеюсь, ты не… — Я да, — прерывает его старший, уже уловив его мысль. — Не волнуйся, видно не будет, я специально под воротом оставил. — Напугал меня, Леш, — Губанов вздыхает нервно, но тут же улыбается смущенно и несильно его за волосы оттягивает, чтобы в глаза его бесстыжие заглянуть и коротко губ коснуться, а продолжить — не дать, вновь игриво отстраниться и смотреть-смотреть-смотреть в его глаза наглые. — И ведь втихушку все. — Ты не представляешь, как красиво на твоей коже засосы смотрятся, — говорить вслух для них уже давно моветон, ведь это может разрушить ту незримую между ними связь, что при каждой встрече появляется, тем более сейчас, в такой близости. А Губанов представляет. Он впервые понимает, что красота на самом деле в глазах смотрящего, и Шевцов вправду восхищен, оттого огонь внутри, раньше после себя жизни не оставляющий и по-настоящему мешающий, комплексами называемый, гаснет. Его заливает пеной, что зовется поддержкой, и это приятное ощущение ему навсегда запомнится. Леша по-настоящему ценит все то, что сделал с ним Шевцов, и теперь уважает свое тело. Конечно, до любви к нему еще далеко, но сейчас ему не хочется доставлять себе какую-то физическую боль, заставлять свое тело страдать, мстить ему за что-то, сейчас ему наоборот хочется отдаться в сильные руки и просто получать удовольствие от нежных прикосновений и поглаживаний, чем старший не обделяет. Наверное, именно это и является первым и самым важным шагом в принятии своего тела.