Держу пари, я в тебя влюбился навсегда

      В понедельник Чан прописал Минхо подзатыльник и устроил целую тираду на тему 'почему уважение к старшим так важно'. Минхо его терпеливо выслушал, а потом даже задал вопросы по теме, чем вывел Чана из себя окончательно.       — Ты невыносим!       — Все слизеринцы невыносимы.       Он разлегся на кровати Минхо, выселив подушки на пол, и принял крайне обиженный вид.       — Где пропадал все воскресенье?       И Минхо ему все рассказал. Начал издалека, напомнив про мальчишку-призрака из гостиной Хаффлпаффа, пересказал пару их встреч, оставив при себе некоторые подробности, и наконец признал, что к нему сбежал во время субботнего матча. Чан округлил глаза.       — Если ты мне сейчас лапшу на уши вешаешь, то я об этом узнаю.       Минхо многозначительно промолчал, и вот тогда-то Чан подскочил на ноги, ударившись мизинцем об ножку кровати, отобрал у Минхо перо и потребовал объяснений. У Минхо из чего-то похожего был только псевдофилософский монолог о том, как глупо устроена Вселенная, который он приберег на какое-нибудь будущее. Не то чтобы Джисон этих слов был недостоин, но у них впереди еще седьмой курс, который включает в себя, по расчетам Минхо, тысячи невысказанных признаний, сотни часов наедине где-то вдалеке ото всех, несколько шансов все испортить и одно горькое разочарование.       Чан от него отстал даже слишком быстро, и больше всего Минхо его ненавидел как раз за эту тупую проницательность, за это сожаление во взгляде, за ненавязчивое присутствие. Легче было бы, если бы он обзывал последними словами, бил в плечо с просьбой открыть глаза на весь этот цирк или — хотя бы — делал вид, что ничего не произошло. Но у Минхо час от часу только тяжелела голова да уставали пальцы. //       С Джисоном они условились встречаться после ужина у Гремучей Ивы. Ветки у нее, засохшие до весны, едва не касались земли, а вокруг лежала неубранная листва. К зиме холодало, и каждый день был на несколько минут короче предыдущего, но Минхо все равно каждый раз снимал перчатки, потому что так мог отличить призрачный холод от джисоновых рук среди обычного. На пушечный выстрел от них никогда никого не было, и они болтали так долго, что пропускали отбой. Иногда Минхо приносил свои свитки, и Джисон помогал ему учить зельеварение, нумерологию или древние руны, но бывали вечера с особенно ясным небом, когда они соревновались в своих знаниях по астрономии, называя созвездия, и просто не могли остановиться.       Днем они чаще не виделись, потому что Джисона в панику бросает от больших скоплений студентов, а Минхо не хочет делать вид, как будто учится на Хаффлпаффе, и тусоваться у них в общежитии. Чан не переставая подкалывал, но эти шутки горчили, отдавали извинением, только Минхо не понимал за что.       Однажды Джисон принялся рассказывать о своем Святочном бале, на который его пригласила какая-то девчонка с Гриффиндора. По его словам, она была очень симпатичной, но безнадежно не в его вкусе.       — Не уверен, что девушки вообще были в моем вкусе, — смеясь добавил он как нечего делать. Минхо на мгновение опешил, но в реальность его вернул тут же продолжившийся щебет Джисона. Тот рассказывал о том, что от своих родителей-магглов костюма ждать не приходилось, так что какой-то его друг сделал ему одолжение, попросив отправить что-нибудь и Джисону. — Но фрак оказался настолько ужасным, что я весь вечер проходил в одной рубашке. Наверное, сложно было найти хоть одного преподавателя, у которого не дергался глаз при виде меня.       Минхо улыбнулся, задумавшись, нашел бы он смелость позвать Джисона на бал, если бы мог. Потом Джисон начал неуклюже изображать то, что он называл вальсом, и Минхо решил, что уж один танец точно у него украл бы. Говоря начистоту, его уже порядком заколебало сослагательное наклонение, которое появлялось почти при каждой мысли о Джисоне. Заколебало настолько, что хотелось запретить его употреблять абсолютно всем, но тут же Минхо вспоминал, что с призраками, наверное, по-другому и не бывает, хотя уж откуда ему знать.       В другой вечер как-то само собой получилось, что они начали обсуждать распределение в первый день. По воспоминаниям Минхо, шляпа пробыла на его голове от силы секунду, прежде чем уверенно возвестить: 'Слизерин!' Джисон же жаловался, что шляпа, едва опустившись на его голову, пустилась в долгие размышления. Она пару раз заикнулась о Гриффиндоре и лишь единожды произнесла слово 'Хаффлпафф'. Джисон обо всем об этом не имел никакого понятия, но себе под нос сравнил звучание Хаффлпаффа с чихом его домашнего пса, и шляпа тут же приняла решение.       — А в итоге оказалось, что именно с тобой сложнее, хён. Ты не как те слизеринцы, которых я знал раньше.       — Это плохо?       — Это замечательно, хён, — Минхо ощутил на своей щеке легкое призрачное прикосновение руки, — потому что это ты. Ты замечательный.       Минхо удивился тому, как для Джисона все просто. Как запросто он впустил незнакомца в свою жизнь, как запросто увлекся им, как простил и словно даже забыл то, как Минхо пропал, не сказав и слова. У него в глазах горела какая-то искра, из-за которой хотелось смотреть в них вечность, и чтобы они смотрели на тебя — и только на тебя — вот с этим неподдельным восторгом. Джисон смотрел на него так, как будто Минхо для него — целый мир, единственный смысл жизни и ответ на все вопросы. От этого вело так, что скрывать было бы бесполезно, но и не хотелось даже, потому что когда к тебе с душой нараспашку, по-другому почему-то не получается. //       Днем выпал снег, из-за чего в общежитии Слизерина похолодело моментально. Умывшись, Минхо вылетел оттуда в коридоры, вынул из мантии карманный справочник по зельеварению и уставился на страницы, заставляя глаза читать. Его баллы не то чтобы сильно повысились за последний месяц, но якобы-занятия с Джисоном хотя бы давали ему стимул. Вчера преподаватель похвалил его за усердие в приготовлении зелья удачи, и, хоть это не та похвала, которая бы Минхо устроила, нельзя было не заметить прогресс.       После завтрака Чан, радостный и бодрый, унесся на поле для квиддича тестировать новые метлы, о которых Минхо знал уже абсолютно все, ведь кое-кто никак не мог заткнуться в своем приступе вновь появившейся надежды на кубок. Минхо, хоть и ворчал, испытывал что-то вроде радости, потому что впервые после матча с Хаффлпаффом Чан вернулся в свой стандартный режим электровеника. Он рассказал об этом Джисону, и тот по-доброму рассмеялся.       — Он горит этим, да? — Джисон задрал голову кверху, пытаясь за облаками разглядеть сияющие точки на небе.       — Не больше, чем ты когда-то.       Минхо прикусил язык, но Джисон нисколько не поменялся в лице, сохраняя видимое спокойствие. У него вообще настроение сегодня было какое-то безмятежное; он даже не говорил столько, сколько обычно, все прятал взгляд в ладонях или под ногами.       — Квиддич правда стал моей первой любовью.       — И тебе ни капли не обидно, что твоя любовь тебя и погубила?       Зашуршала мантия — это Минхо пододвигался к Джисону поближе, чуть не касаясь своим бедром его.       — Некоторые люди просто рождены с трагедией в крови, хён, — и он посмотрел на него глазами, в которых вблизи можно было рассмотреть крупные слезы. Призраки не плачут, Минхо точно знал, но Джисон как будто едва сдержался, хлюпнув носом и отвернувшись.       — Забавно, как ты называешь меня хёном, хотя умер за восемь лет до моего рождения.       Забавного во всем этом не было ничего, но Минхо отчаянно хотелось, чтобы Джисон улыбнулся и дал понять, что все встало на свои места.       — Знаешь, я не очень люблю, когда мне напоминают о том, что я мертв.       И все-таки весь их разговор был сплошным чертовым напоминанием. Все их знакомство, вся жизнь в замке, которая ни на секунду не останавливалась и в которой призраку больше не было места. Минхо вдруг остро это понял, как будто побывал в чужой шкуре. Как ты держишься, хотелось спросить, но слова встали у него поперек горла.       Они сидели в тишине, наблюдая, как северный ветер гонит облака по небосклону. Минхо надел перчатки, впервые обратив внимание на то, какими сухими стали руки после всех этих вечеров.       — Мне пора идти, Джисон.       Возможно, он впервые назвал его по имени, или Джисон просто слишком глубоко провалился в свои воспоминания, но при звуке голоса Минхо он вздрогнул и огляделся. Минхо отряхнул мантию, поправил шарф и скосил глаза на Джисона. Его форма ловца была неподвластна времени: сидела идеально, начиная от защитных щитков на тонких икрах и заканчивая аккуратно завязанными шнурками на груди.       — Ты только возвращайся, хён.       У Минхо еще было будущее. По его венам, в конце концов, текла теплая красная кровь, в нем билась жизнь, еще такая юная и хрупкая. Джисон же давно переступил эту грань, застрял где-то между мирами, не найдя выхода. В нем теплилась неподдельная жажда, но теперь оставалось только ее отпустить. И все-таки мир почему-то вцепился в него всеми руками, держал в крепкой хватке, как будто берег до того дня, когда какой-нибудь слизеринец не ввалится в гостиную Хаффлпаффа и не привяжет джисонову душу уже к себе — от него она точно никуда не денется.       Минхо не имел ни малейшего понятия, каков у мироздания был план, но что он знал точно, так это то, что возвращаться к Джисону он будет столько раз, сколько понадобится, чтобы однажды у него не осталось ни единого шанса от него уйти.