Ни на солнце, ни на смерть

Из приятной дремы Мишу выдергивает звонок телефона. Просыпаться не хочется: под одеялом тепло, снился какой-то хороший сон, вечером здесь, кажется, был Серёжа, и даже посидел с ним, пока он засыпал. И обещал погулять сегодня. Блаженная улыбка сама занимает место на лице – он так по нему скучал, так не хватало времени с ним. День обещал быть лучше всех предыдущих, пока он не глядя не поднимает трубку, и не слышит в ней тихое, почти неуловимое и хриплое: — Миша. — Ань? — он тут же садится на кровати. Голос у Ани какой-то почти загробный и как будто даже заплаканный, и Мише страшно, потому что Бельская сохраняла спокойствие в любой ситуации, а тут – такие эмоции. — Что-то случилось? — Серёжа тебе не звонил? — с какой-то отчаянной надеждой. — Нет, — Миша быстро проверяет телефон на предмет пропущенных – ни одного. Тревога змеей сворачивается где-то в желудке. — С ним что-то произошло? — Он написал мне какое-то странное сообщение, и… — переводит дыхание. — Он не берет трубку, сообщения не читает, а ведь он всегда сразу же их открывает… — Аня, кажется, плачет. Миша уже выхватывает толстовку из шкафа, настоящая паника охватывает всё тело. Серёжа ведь буквально вчера сидел тут, у него на кровати, улыбался. Что могло произойти за одну ночь? — Что в сообщении, Ань? — он закрывает комнату, ключ не хочет подчиняться дрожащим пальцам, замок почти ломается. Он с усилием выдергивает ключ из щели, и едва не падает, когда слышит: — “Это не твоя вина”. Знаешь, это так ужасно похоже… — На предсмертную записку, — заканчивает за неё Бестужев, уставившись в стену. Нет, нет и нет. Серёжа не мог. Он бы никогда так не поступил. Не поступил бы так с Аней, с Полькой, с ним. Он бы ни за что этого не сделал. Серёжа был сильнее всех, кого он знал, он был сформированной личностью, он знал себе цену, он вызывал восхищение, он… Миша мог бы продолжать вечность. Нужно срочно собраться, кто знает, где сейчас Серёжа и что с ним, а Миша тут сопли разводит и уже сочиняет некролог. От этой мысли его передергивает. Страх сводит судорогой внутренности, и Миша почти запинается в своих ногах, пока летит по лестнице. Он всегда любил носиться по ступенькам, но сейчас чёртова лестница не вызывала ничего, кроме искрящегося лавой раздражения. — Я сейчас еду к нему, и я обзвонила всех, Паша уже там ждет… — Бестужев через трубку слышит, как Аня глубоко дышит, очевидно, пытаясь успокоиться. — Он… Он к домофону не подходит, но у меня ключи есть. — Хорошо, — успокойся, Миша, твои нервы сейчас ничем не помогут. — Я буду там, как только смогу. — Спасибо, Миш, — Аня отключается, оставляя Мишу слушать одинокие гудки. Такси хоть и приезжает быстро, но для него это ощущается как целая гребаная вечность. Ужасные картины Серёжи с перерезанными венами в ванне, полной воды, перемешанной с кровью, не покидают Мишино сознание, словно издеваясь. Он пытается сосредоточиться хоть на чем-нибудь: пересчитывает все белые машины, которые видит из окна такси, называет про себя цвета и оттенки всех попадающихся его взгляду зданий, и сам не замечает, как расцарапывает собственные руки почти в кровь. Пальцы дрожат, он вспоминает вчерашний Серёжин взгляд, полный какой-то усталой нежности и странной тоски, и ругает сам себя, потому что стоило все-таки выпытать у него, что с ним происходило, а не вестись на обещания рассказать всё позже, хоть и в такой ласковой форме. Он вспоминает Серёжу. Вспоминает тёмные волосы, лежащие в беспорядке, который Серёжа вечно пытался исправить и хоть как-то привести в нормальное состояние, Паша вечно их ерошил, за что получал по рукам от Ани, вспоминает острые черты лица, вспоминает, что когда Серёжа злится, у него четко играют желваки, вспоминает зелёные глаза, отражающие спокойный блеск, вспоминает улыбку, доброжелательную, широкую, яркую, не такую, как в последние недели – такую, какая была у него раньше. Чёрт, неужели они все были настолько заняты собой, что не заметили? Неужели он не заметил? Когда Миша приезжает, все уже там, кроме Ани. Паша выглядит хмурым, и вид у него такой, что подходить к нему не хочется от слова совсем, Трубецкой кусает губы, опираясь на кирпичную стену за собой, Кондратий бледный, как смерть. Бестужев кидает взгляд на окна и балкон знакомой квартиры, в надежде разглядеть хоть что-нибудь, но нет: окна открыты на проветривание, на балконе настежь распахнута створка, ветер залетает внутрь, колышет занавески. Ни следа Серёжи, который мог бы просто спать или… Или что, Миш? К чему ещё он мог написать Ане то сообщение? Что он имел в виду? Что с ним? Что происходило все эти дни, и никто из вас даже не мог узнать, или хотя бы побыть ему другом и подставить плечо? «Тоже мне, союз спасения», – с горечью думает Миша. – «Мы даже друг друга спасти не в силах». Аня выскакивает из машины едва ли не на ходу, и Бестужев понимает, что он зря думал, что она плакала: глаза у Бельской сухие, ни следа слёз, на лице – холодная решимость и ничего больше. То, что Миша слышал в трубке, похоже, было сухими бессильными рыданиями, и от этого факта ему становится ещё хуже. Они ждут лифт, и Паша не выдерживает первым – несется на девятый этаж по лестнице, Кондратий бежит за ним. Миша только и может, что провожать их глазами, потому что у самого сил совсем нет. Хочется безвольно опуститься прямо тут, на пол подъезда (Серёжа бы сейчас посмеялся и сказал, что он однажды привыкнет к "парадной"), посидеть пару часов, прийти в себя, найти в себе ту же решимость, что горит ледяным огнем у Ани в глазах – Бельская, кстати, тоже остается вместе с ним и Трубецким ждать лифт, вращая в руке связку ключей – да только сейчас каждая секунда стоит неизмеримо много. Аня отпирает замок ключом, и руки у неё дрожат так, что Мише видно даже с расстояния двух метров, а потом отлетает от двери, закрывая лицо руками, и произносит почти жалобное: — Я не могу. — Ань… — мягко начинает Кондратий, но его неожиданно прерывает Трубецкой, в пару шагов оказываясь около двери и прокручивая ключ, совершая последний оборот. Дверь открывается с тихим щелчком. Мишу с порога сносит резкий сладкий запах. Он не понимает, что это, впрочем, ему и не нужно. Кондратий, стоящий перед ним, и закрывающий ему обзор на коридор и комнаты, выдает только тихое: — Господи, сколько их… Миша выглядывает из-за его плеча и обмирает. Весь коридор, все пространство вокруг завалено цветами. Жёлтыми, в странных красных пятнах, как будто крови, и ему страшно. Страшно, больно, невыносимо. Что-то с Серёжей, что-то случилось, откуда все эти цветы. Мысли и вопросы в голове стучатся друг о друга, создавая зудящую боль, которая, на самом деле, дико не вовремя. Аня бежит в комнату, едва не поскальзываясь не бесконечных цветах, ковром застилающих пол, за ней – Кондратий, и Миша бежит следом, мечтая, чтобы Серёжа был в порядке, потому что иначе он не переживет. Мечты не сбываются, потому что Аня кричит. Громко и с надрывом, и Миша со всей силы тормозит на пороге, не хочется видеть причину её крика, не хочется заходить туда, не хочется, чтобы это всё было реальным. Единственное, чего хочется – вернуться на десяток часов назад, ощутить ладонь под щекой, почувствовать рядом волшебное, чарующее тепло. Паша практически вталкивает его в комнату, заходя следом. Аня сидит на коленях возле лежащего на полу Серёжи. У него закрыты глаза, он бледный, кожа отливает синеватым оттенком, и он сейчас так до боли похож на просто спящего, что впору бы в это поверить, но… — Он не дышит. У Ани взгляд поистине страшный. У Ани взгляд человека, потерявшего смысл. Аня почти роняет телефон из рук, набирая номер скорой, когда Кондратий обнимает её за плечи, шепча еле слышное «стой», и Бельская вырывается из его рук, готовая кричать до срыва связок, но Кондратий разворачивает её к Серёже, бросая «смотри». Миша не знает, что движет им в эти секунды – то ли животный ужас, то ли адреналин, пляшущий в крови, то ли то самое странное чувство чего-то родного и своего, которое он пытался заглушить в дурацких отношениях с Катей, которое непрерывно росло внутри него с тех самых пор, когда он в первый раз увидел в коридоре универа Серёжу, смеявшегося в ответ на какую-то фразу Ани, то ли иллюзия того, что он слышит звук этого его смеха в своих ушах прямо сейчас – но факт остается фактом, он падает на колени и делает то, что делает. Сердце подсказывает – он делает всё правильно. Миша завороженно гладит Серёжу по щеке, склоняется над ним и касается его холодных губ своими. Прижимается в целомудренном поцелуе, ощущая металлический привкус крови, все ещё не убирает своей ладони со щеки, поглаживая ледяную кожу кончиками пальцев. Отрывается на секунду, оставляя несколько миллиметров между их губами, шепчет тихое, молящее, изламывающее: — Вернись ко мне. Прошу, вернись. И снова целует. Чуть более настойчиво, зажмуривает глаза, и едва не теряет сознание, когда Серёжа делает вдох прямо из его губ. Время возобновляет ход. Тик-так. Аня где-то за его спиной потрясенно ахает и роняет-таки телефон из рук. Миша беззвучно плачет. Он не понимает, как это получается, но слёзы сами текут из глаз, пальцы сами скользят на сонную артерию, ощущая беспорядочный, возобновленный ритм, голова сама опускается Серёже на грудь, и он слышит глухие удары сердца. Без сомнения, самый прекрасный звук из всех, что он когда-либо слышал.

***

Серёжа выныривает из пустоты резко, чуть задыхаясь, и даже немного разочаровывается, когда видит собственную спальню, потому что он надеялся на райские врата или хотя бы на Эдем, или что там у них ещё бывает. И рассчитывал на блат ввиду своей фамилии. Комнату освещают яркие красные лучи заката, раздаются приглушенные голоса, всё тело болит (вопрос, какого чёрта, разве мало было боли в его грешной земной жизни), так что Серёжа шевелится на кровати и пытается привстать. В дверях вместо апостола Петра появляется апостол Павел. Паша Пестель, в смысле. «Да почему и здесь меня в покое не оставят?», – думает Серёжа, все ещё рассматривая замершего Пашу. — Ребят, — Пестель тянет куда-то в сторону, не отрывая от него глаз. — Он очнулся. В каком это смысле «очнулся»? Голоса затихают, слышится звук упавшего стула, вскрик, грохот, а потом Паша успевает уйти с прохода за секунду до того, как в него залетают Аня с Мишей, и, запинаясь о ноги друг друга, сваливаются на пол кубарем. Кто-то матерится, а потом появляется Трубецкой, смотрит на всё это пару секунд, закатывает глаза, произнося «куча мала», перешагивает через русые макушки и усаживается на кровать рядом с Серёжей. Смотрит взволнованно, Кондратий появляется за его плечом через несколько секунд, и выражение его глаз в точности копирует выражение Сергея. Правду говорят, влюбленные похожи. — Как ты? — Трубецкой вглядывается в глаза, хмурит брови, и Муравьёв порывается ответить хоть что-то, но из горла вылетает только звучный хрип. Кондратий тут же подает стакан воды с тумбочки. — Боже, если в раю так шумно, то я хочу в ад, — стонет Апостол севшим голосом – говорить трудно, горло не функционирует нормально, голова болит так, будто он беспробудно пил две недели. Всё, что происходило последние три месяца кажется каким-то забытым и ненастоящим, будто из альтернативной вселенной, в которой он жил лишь некоторое время. — С ним всё в порядке, я точно вам говорю, — ухмыляется Паша откуда-то с другого конца комнаты. Серёжа прислушивается к себе: он и правда ощущает себя так, будто он в порядке. Горло болит, но дискомфорт почти не ощутимый, особенно на фоне того, что было раньше, он не чувствует тяжелой заполненности в груди, лепестки не лезут в глотку, мешая нормально дышать, нет привкуса крови на языке, нет тошнотворного запаха ирисов, и вообще, никаких признаков того, что он умирал ещё… Сколько часов назад? Ничего этого нет, зато есть странное чувство легкости и ещё тепло. Бархатное, окутывающее, проходящее сквозь пальцы, похожее на волны какой-нибудь реки в жаркий солнечный день, на редкое припекающее солнце Питера, на любовь. Серёжа не знает, откуда оно взялось, но уж точно не хочет, чтобы оно уходило. Ане все-таки удается подняться и на её лице такое странное нечитаемое выражение, что Серёже становится немного страшно. — Ты мудак, Муравьёв! — Аня кричит, и звук её голоса заставляет морщиться, потому что голова отзывается болезненной пульсацией. — Подумать только, написать сообщение, и надеяться, что мне этого хватит! Ты и представить не можешь, что мы все здесь пережили, пока ты преспокойно отдыхал! Ты не дышал, ты понимаешь? Не дышал! А по её лицу текут слёзы. Ручьём. Аня не плакала последние два года. — Ань… — примирительно начинает Серёжа, но мысль продолжить не успевает – Аня садится на колени у его кровати, берет его руку в свою и целует пальцы, не прекращая рыдать. Ладно, но вот это уже за рамки. — Ань, ты чего? — Прости меня, Серёж, прости, мне так жаль, — она всхлипывает. — Я должна была заметить, должна была понять, я была таким плохим другом… Муравьёв ничего не отвечает, только приглашающе раскрывает руки – и Аня поддается и обнимает его, утыкаясь носом в плечо, её волосы рассыпаются повсюду, лезут Серёже в нос, она все ещё дрожит в рыданиях. — Вот блин, теперь мне тоже хочется попросить у тебя прощения, — дуется Пестель, подходя ближе. — Не вздумай, — он чуть откашливается, переводя на него взгляд. — Второго захода я не выдержу. — Я всё слышу, — бормочет Аня в его намокшую от слёз футболку. — Ладно, придется извиняться по-другому, — Паша достает телефон, смотрит выжидающе. — Чего бы ты хотел прямо сейчас? — В душ, — ни секунды не колеблясь отвечает Серёжа, потому что ему хочется смыть с себя призрачное ощущение смерти, сидевшей на его горле, зажимающей его в тисках. — И я бы не отказался от пиццы. Есть хотелось жутко: организм, вымотанный почти месяцем голода и перекусов раз в неделю, срочно требует подпитки, потому что только что вернул хозяина к жизни. Или не он вернул. Серёжа встречается взглядом с покрасневшими карими глазами. С глазами, которые уже и не надеялся никогда больше увидеть. Миша сглатывает, обнимая себя за плечи, отводит взгляд – и у Серёжи в груди гигантской морской волной поднимается нежность, сносящая все преграды на своем пути и ломающая все стены. Вот откуда тепло, значит. Внезапно до зудящего ощущения в пальцах хочется его обнять, но ситуация как-то не очень позволяет. Серёжа осматривает комнату – и не замечает ни одного ириса, хотя ещё вчера они были рассыпаны по всем углам. — А где… — Не спрашивай, — подает голос Миша. Он у него хриплый и дрожащий, как будто он плакал много часов, и у Серёжи больно колет в сердце. Миша кажется вымотанным и усталым, но все ещё до ужаса очаровательным, и Серёжа внезапно чувствует жгучую благодарность за то, что он жив, за то, что он среди друзей, за то, что все почти вернулось на круги своя. Он пытается подняться с кровати, но ноги не держат, и возле него тут же оказываются Миша с Трубецким. Бестужев поддерживает за плечо, и, видимо сам не понимая, что делает, оглаживает его спину ладонью, как будто пытаясь убедиться, что он действительно живой и реальный. Этот жест бьет Серёжу куда-то в солнечное сплетение. — Я справлюсь, — кидает Миша Сергею, и тот мягко улыбается, послушно отпуская второе плечо Муравьёва. Серёжа оглядывает всех остальных: у них на лицах тоже какие-то умиленные выражения (на Пашином лице это видеть как минимум странно), и он вопросительно смотрит на Трубецкого, он, кажется, реагирует на его воскрешение лучше всех, но тот только загадочно подмигивает и отворачивается к Кондратию. «Дурдом. Ничего не меняется», – хмыкает про себя Серёжа, все ещё опираясь на Мишу. Ощущение тепла усиливается, усаживается где-то внутри, заползает в сердце, оставаясь там навсегда. Он глубоко дышит, пытаясь справиться с головокружением, прикрывает веки, а потом отпускает руку Бестужева, снова открывает глаза. Взгляд фокусироваться упорно не желает, но Серёжа всё равно пытается сделать пару шагов. — Не дури, — Рюмин снова подхватывает его, и ощущение тёплых ладоней на плечах как будто враз успокаивает и заставляет чувствовать себя лучше. Если он и дальше будет так зависеть от Мишиного присутствия, будет нехорошо. — Давай, медленно, пойдем. Они медленно доходят до ванной, и Серёжа с облегченным вздохом опускается на бортик, потому что всё тело отказывается его слушаться и ощущается как вата. Миша закрывает дверь и встает напротив, но, что удивительно, не смущается и головы не опускает – смотрит прямо ему в глаза, так, как будто первый раз видит, и Серёжа понимает, что должен сказать ему что-нибудь, да вот только идей у него нет от слова совсем. — Скажи, что мы не будем говорить об этом, — Серёжа не хочет разговаривать, у него есть только вязкий страх внутри, потому что ему кажется, что Миша сейчас развернется и уйдет. Миша, как будто читая его мысли, подходит ближе. — Мы абсолютно точно поговорим об этом, — он осторожно протягивает руку, приглаживая Серёжины волосы, и совсем незаметно становится вплотную к нему. — Просто позже. Когда тебе будет лучше. Серёжа благодарно хмыкает, а потом повинуется сердцу, твердящему что он должен сделать что-то прямо сейчас, потому что Миша наконец-то близко. Миша наконец-то не ощущается как что-то недосягаемое и далекое, как что-то эфемерное, Миша реальный, живой и тёплый, дарящий надежду и делящийся светом, который лучами устремляется к Серёже, отогревая душу. И пусть этот свет только его на пару секунд, минут, мгновений, но это большее, о чем он мог мечтать. Так что Серёжа, не вполне осознавая, что он делает, и не слушая рациональную часть мозга, притягивает Мишу к себе за пояс и утыкается носом ему в живот, чувствуя легкие поглаживающие прикосновения к плечам. — Прости меня, Миш. — Нет, — Бестужев наклоняется к нему, целуя в макушку. Серёжа покрепче обнимает его. — Ты не должен просить прощения. Я должен был увидеть, я ведь и сам чувствовал что-то, просто не мог… разобраться, наверное. А ты чуть не… чуть не… — Миша, — Муравьёв чувствует, что Рюмина неслабо так потряхивает, голос у него такой, словно он сейчас снова расплачется, а Серёже не хочется смотреть на его слёзы. Едва ли он бы смог это выдержать. — Миша, Миша, Миша. Не плачь, пожалуйста. Ты спас меня, слышишь? Я тут, и теперь всё хорошо. Бестужев слегка вертится в его руках, поэтому он тут же его отпускает, с щемящим ощущением в сердце наблюдая, как он утирает слёзы рукавом толстовки, но при этом улыбается. Улыбается с неуловимой дрожью, но искренне и с едва слышным смешком, как будто сам не верит, что плачет. Серёжа чувствует, как уголки собственных губ ползут наверх при виде этого. — Ладно, мы договорились, что все разговоры – позже, — Миша шмыгает носом и кивает на стопку вещей, лежащей на стиральной машинке. — Уверен, что достаточно хорошо себя чувствуешь? Серёжа лишь кивает и с рассеянной улыбкой провожает взглядом Мишу, скрывающегося за дверью. Душ становится благословением, потому что холодные струи тут же приводят в себя, мгновенно взбадривая и давая сил. Он ощупывает рукой горло, проверяя действительно ли всё ушло, кашляет на пробу пару раз – никакой крови и никаких цветов, как в старые добрые времена. Нет ноющей боли в рёбрах, голова болит не больше, чем обычно, но самое главное – нет больше вакуума внутри. Нет осознания и безоговорочного принятия смерти, потому что самой смерти тоже нет. Серёжа думает, что теперь до конца жизни будет ненавидеть ирисы. Он выходит из ванной, взлохмачивая мокрые волосы, и видит Мишу, опирающегося спиной на стену напротив двери. У него на лице больше нет странного скорбного выражения, нет дрожащей улыбки, только его обычная солнечная любознательность и радость в глазах. Он тут же подрывается навстречу Серёже, но тот лишь качает головой, мол «я в порядке». Миша верит, но всё равно соблюдает между ними дистанцию меньше шага, чтобы если что случится, быть готовым его подхватить. В гостиной ощутимо пахнет едой, Паша раскладывает на столе контейнеры с салатами, Аня нарезает пиццу, коробки от которой стоят в стороне («Паш, мы тебе что, троглодиты, зачем нам столько?»), Кондратий с Серёжей тихо переговариваются, прикрываясь гигантскими упаковками сока. Ощущение уюта заполняет помещение, мерцая в воздухе, переливаясь бликами на стеклах. Солнце село, и на улице стоят майские сумерки, а Серёжа чувствует себя живым. Они все вместе растекаются по гостиной – Паша сползает на пол, Аня устраивается в кресле, закинув ноги на подлокотник и не отрываясь от переписки с кем-то в телефоне, Кондратий с Трубецким жмутся друг к другу на другой стороне дивана, фоном идет какой-то из бесконечных выпусков SNL, и Миша сидит совсем рядом, подобрав под себя ноги и закутавшись в пожертвованный ему Кондратием плед, а у Серёжи в душе вместо надоевших ирисов распускаются те самые воздушные камелии, и это ощущение – самое близкое к тому, что можно было назвать счастьем. Серёжа поправляет тёплое одеяло, кинутое в него Аней, и случайно касается Мишиных пальцев. Руку обжигает током. Бестужев дергается рядом, и свет от телевизора играет в его больших лучистых глазах, когда он поворачивается к Серёже. Муравьёв зависает на несколько секунд, откровенно теряясь во времени и пространстве, и уже собирается убрать руку, когда Миша весомо накрывает его ладонь своей, а потом и вовсе сплетает их пальцы, укладывая соединенные руки себе на живот, пряча их под плед и от чужих глаз. Потом немного елозит и укладывает вторую ладонь на руку Серёжи, отогревая его пальцы в своеобразном капкане, и делает всё это, не отводя от него глаз и улыбаясь как-то безумно нежно. Серёже хочется разрыдаться. Или смеяться во весь голос. Он ещё не решил. На часах уже почти одиннадцать, и все обнимают Серёжу и разъезжаются по домам, потому что завтра на пары. Бестужев остается до конца, пропуская вперед всех. Аня на Серёже виснет почти три минуты, все ещё сухо всхлипывая и предупреждая, что если он придет завтра на пары, она убьет его самолично. Серёжа тихо смеётся и обещает сидеть дома, получая ответное обещание приехать и проверить, правда ли он сидит дома. Серёжа защелкивает замок и разворачивается к Мише, который подпирает стену плечом. — Я так понимаю, ты домой не поедешь? — Предлагаешь оставить тебя одного, после того, что было? — Миша вскидывает брови, а потом сразу же недовольно хмурится. — Ну уж нет. — Ладно, — соглашается Серёжа. Не очень-то хотелось сейчас отпускать Мишу, на самом деле. Хотелось вина и целоваться, но они, возможно, до этого ещё дойдут. Муравьёв делает Мише кофе, пока тот нервно барабанит пальцами по столу, потому что Миша наверняка захочет спать через час или два, а им обоим нужны были функционирующие мозги, чтобы во всем разобраться и поговорить. Бестужев выспрашивает что-то про родителей и Польку, спрашивает, знали ли они, на что получает категоричное «нет», и грустно усмехается: естественно, это же Серёжа Муравьёв-Апостол, никому не покажет свою слабость, ни с кем не поделится своими проблемами. Серёжа виновато морщится и добавляет в кофе молоко, засыпает сахар, ставит перед Мишей, пододвигая к нему пирожные, предусмотрительно заказанные Аней «для снятия стресса». Они перемещаются обратно в гостиную, и Серёжа выключает свет, погружая комнату в почти полную темноту. Тяжело будет ловить взгляд Миши на себе, тяжело будет смотреть на него, тяжело будет прятать эмоции, поэтому лучше остаться без освещения. Темнота как-то больше располагала к откровенности. — Итак, — видно только очертания Миши, складывающего руки на коленках и звучащего крайне неуверенно. Серёжа не представляет, что они будут сейчас обсуждать, и, если честно, немного боится того, что Миша ему скажет. — Как давно? Муравьёв усаживается на диван рядом, но всё же на почтительном расстоянии, оставляя Мише личное пространство. Вспоминает промозглый февраль, дурацкое ощущение неправильности происходящего, давящую слабость, тёплую, почти детскую влюбленность. — Три месяца. Миша заходится вздохом. А потом вскакивает с дивана, едва не запинаясь о журнальный столик, и начинает метаться по комнате. Серёжа предпринимает слабую попытку позвать его, но он только отмахивается от него рукой, и в лунном свете Серёжа улавливает на его лице отголосок боли. — Три месяца, Серёжа! Три! — Бестужев почти в истерике, и Серёже бы сделать что-нибудь, но он только голову опускает, как провинившийся школьник. — Ни слова, ни намека, ничего! А если бы всё случилось раньше? А если бы мы приехали позже? Ты был мёртв, понимаешь ты это, мёртв! — Мишель… — тихо пытается Серёжа. Эффект приходит: Миша резко останавливается посреди гостиной, замирая с – либо Серёжа слишком хорошо его знает, либо темнота ни черта не помогает – каким-то злым спокойствием на лице. — Вчера, — хрипло начинает Миша. Муравьёву уже заранее не нравится то, что он сейчас услышит. — Вчера, когда ты мне пообещал этот день… — Бестужеву с трудом дается каждое слово, Серёжа видит, и у Серёжи разрывается сердце. — Ты ведь знал… Миша, видимо, не выдерживает эмоций, и безвольно оседает на пол, закрывая лицо руками. Серёжа этой картины не выдерживает: оказывается возле Миши за жалкие доли секунды, прижимает к себе, укачивает как маленького ребёнка, шепчет что-то успокаивающее на ухо. Он не знает, сколько они сидят так, но по ощущениям проходит довольно много времени. Миша прерывисто дышит ему в шею, пытаясь прийти в себя. — Я должен был понять раньше. — Нет, Миш. У тебя была Катя, и… — Я не любил её никогда. — Что? — у Серёжи есть желание прочистить уши, потому что в каком это смысле не любил? У него же так светились глаза, выглядел таким счастливым, провожал до дома, таскал сумку, выставлял себя настоящим романтиком, в общем. Миша утыкается носом куда-то в его плечо, глубоко дыша. — Мне только казалось, что я её любил. Я это понял, когда увидел тебя сегодня там… Бестужев дрожит в его руках, и Серёжа совсем уже не знает, что ему делать, так что он тянется рукой к дивану, стягивая с него одеяло и не отпуская Мишу от себя. Разворачивает ткань в руках, набрасывая на Мишу, гладит его по спине, пытаясь согреть, и, не отдавая себе отчет в том, что делает, целует его в висок. Миша обхватывает его руками, грозя переломать рёбра, но Серёжа сильно соврет, если скажет, что это неприятно, а потом шепчет почти неслышное: — Я чуть не потерял тебя. Серёжа дышит этими словами, раскладывает на буквы, слога, созвучия, пытается впитать в себя полностью, заложить в себе монументом, высечь на барельефе эмоций и своего ледяного панциря, сделать опорой. Потому что вот он, Миша Бестужев-Рюмин, сидит прямо в его объятиях и умудряется ломать бетонные стены пятью словами, сказанными шепотом, умудряется подчинять себе несколькими прикосновениями, приручать внутренних хищников, штурмом брать непреодолимые крепости, и эти крепости без боя сдаются на милость победителя. Лишь бы был здесь. Вечно сидел так близко и грел. Светил невыразимо ярким светом, залечивая раны и сжигая остатки тоски. — Ты никогда меня не потеряешь. Миша снова давит жалобный всхлип («прекрати, солнце, у меня так сердце не выдержит»), а потом поднимает голову с его плеча, осторожно и как-то ласково берет его лицо в свои ладони, поглаживает скулы, пристально смотрит в глаза. — Было очень больно? — Терпимо. Мише не нужно всего этого знать, Миша сегодня и так получил достаточно впечатлений и много чего узнал. Да, без сомнений, было больно, но всё это казалось настолько неважным сейчас… Даже остатки дискомфорта уходили куда-то, растворялись под взглядом тёплых коньячных глаз, испарялись общим дыханием на двоих, ощущением прошивающей всё тело безмятежности. Бестужев поджимает губы, скользит кончиками пальцев по виску, потом обратно к скуле, опускается к линии челюсти, будто изучая его лицо, и всё еще не отводит глаз. — Ты мне врешь, — говорит как-то скорбно, даже едва не вырывается из объятий, но Серёжа вовремя его ловит, находясь в легком шоке, потому что врать он умел отлично, и мало кто мог понять, когда он лжет, даже те, кто знали его с самого детства. Миша разгадывает его за секунду, утверждает, а не уточняет, делая это с такой легкостью, будто точно знает, что у него в голове. — Ну тише, Мишенька, пожалуйста, — Серёжа применяет последнее, что осталось в его арсенале – самый нежный тон, на который он способен, и уменьшительно-ласкательное прозвище, и это срабатывает: Миша в его руках застывает на пару секунд, а потом расслабляется, неконтролируемо стекая прямо на него, прижимаясь щекой к груди. Муравьёв думает с минуту, а потом тихо усмехается, и произносит: — Любовь не знает логики, она выше разума. Любовь пребывает на вершинах, над долинами разума. Это существованье возвышенное, венец бытия, и редкому человеку она дается, — цитирует слово в слово, на мгновение возвращаясь в тот вечер в квартире Кондратия, когда он ощущал бумажные страницы под пальцами, легкое головокружение от шампанского и отзвуки странного чувства в груди, появившегося ещё тогда, когда он не принимал и не хотел принимать вторгающихся в личное пространство людей. Теперь то, что Миша это самое личное пространство нарушал, казалось самым главным чудом. — Ты говорил, что не вспомнил бы, — Миша, судя по голосу, улыбается. Серёжа улыбается тоже. — Я тебе поддался. — Ну кто бы сомневался, — фыркает Миша, отстраняясь и заглядывая в глаза. — Слушай, я знаю… Знаю, что ты привык решать проблемы сам, ни на кого не рассчитывая, потому что думаешь, что раз проблемы твои, то и решать их только тебе, но, пожалуйста… — Бестужев наклоняется к нему, упираясь своим лбом в его так, что их носы соприкасаются, и Серёжа может уловить в его голосе почти мольбу. — Пожалуйста, если ты знаешь, что что-то не так, что тебе плохо, что ты не справляешься, я хочу, чтобы ты мне рассказывал. Да, это сложно, но ты не один, Серёж. И никогда не будешь один. Я лишь прошу, чтобы ты помнил об этом. Серёжа думает, что это будет трудновато, потому что он привык разбираться со всем сам, не напрягая кого-то, но Миша стоил того, чтобы хотя бы постараться. — Хорошо, Миш, — отвечает, не замечая, как Миша приближается, дыша прямо ему в губы. Между ними остается несколько миллиметров, преодолеть которые значило получить всё, и, по традиции, именно в самый важный момент просыпалась язвительная натура Серёжи. — Не могу поверить, что я не запомнил наш первый поцелуй. Бестужев закатывает глаза, щекоча его кожу длинными, почти девичьими ресницами, но не отклоняется, а даже наоборот, придвигается ближе, почти касаясь губ. — Не могу поверить, что ты испортил наш первый поцелуй, потому что был почти мёртв. Серёжа уже собирается ответить чем-нибудь возмущенным, когда Миша бросает «заткнись» и мягко накрывает его губы своими. Поцелуй выходит бережным и нежным, почти невесомым. У Миши на устах сладкий привкус кофе, который Серёжа пробует, осторожно касаясь языком, и Миша неожиданно на это реагирует: выпутывается из одеяла, приподнимается на коленях, выигрывая себе несколько сантиметров высоты, и тем самым заставляя Серёжу поднять голову, крепко обнимает Муравьёва за шею, обвивая её руками, и углубляет поцелуй. Серёжа укладывает ладони ему на поясницу, потому что положение на коленях у Миши довольно шаткое и он чуть покачивается из стороны в сторону. Воздуха не хватает, так что приходится друг от друга оторваться, но у Миши в глазах шальной блеск, и он тут же опять затягивает Серёжу в поцелуй, заставая того на полувдохе. Сопротивления, естественно, не встречает, и настолько увлекается, что с грохотом валит Апостола на спину, приземляясь на него всем весом. — Ушибся? — кряхтит Бестужев, упираясь ладонями в пол, приподнимаясь над лицом Серёжи и делая попытку привстать, но Муравьёв только качает головой и загадочно улыбается, крепко обвивая Мишу руками за талию, прижимая к себе и не давая слезть. Миша покорно поддается, оставляет легкий поцелуй на шее, утыкаясь в это же место носом. Серёжа глубоко дышит, зарываясь лицом в шелковистые кудри, и мысленно возводит этот поцелуй на первое место в личном списке и удаляет оттуда все остальные, потому что ну… вау. Миша, видимо, с ним согласен, потому что выдает тихое: — Думаю, за это я могу простить тебе тот, испорченный. — Так мило с твоей стороны, — фыркает Серёжа ему в волосы. Даже в темноте видно, как Бестужев хмурится, а потом поднимает голову, и снова тыкается губами в его губы. Второй (Третий? Четвертый? Считается ли тот, утром, за поцелуй? Как сложно) поцелуй скорее подходит под категорию “изучающе-недовольные”, потому что Миша начинает кусаться, правда, тут же зализывая укусы. В этот раз воздуха хватает, потому что оба шумно дышат носом, прерываются на счастливые улыбки прямо в чужие губы, и не восполняют утраченное, а живут. Здесь и сейчас, в этом мгновении. — Слушай, Миш, я бы вечно так лежал, но… — на полу прохладно, а у Серёжи затекла спина, но терять ощущение Миши вот так, совсем вплотную, тоже не хотелось. Бестужев понятливо привстает, улыбаясь, и подает Серёже руку. Тот только хмыкает, несильно ударяет Мишу по ладошке и встает сам, но его на секунду ведет в сторону, потому что привыкший к голоду и постоянной боли организм как-то слишком странно реагирует на то состояние, в котором он сейчас. Миша хватается за обе его руки, обеспокоенно заглядывая в глаза. — Серёж… Серёжа, — зовет, притягивая ближе к себе, и в голосе у него плещется волнение. — Посмотри на меня. Плохо? — Я в норме, Мишель, — Серёжа трет глаза, слабость и сонливость внезапно бьют по мозгам. — Но я бы не отказался прилечь. — Ладно, идем, — Миша берет его за руку, сплетая пальцы в замок, и ведет за собой в спальню. Серёжу чуть покачивает, но он изо всех сил старается идти ровно, потому что сегодня переживаний было много даже на двоих, и не хотелось добавлять ещё. Серёжа валится на кровать, и странная усталость окутывает, пеленой сидит в глазах, так что он пару раз моргает, стараясь отогнать от себя тягу ко сну. Откуда, он же весь день без сознания провалялся? Миша усаживается рядом, накрывает его одеялом, ставит локти себе на колени, опирается щеками на кулачки, и улыбается. И вот в этот конкретный момент Серёжа понимает, что вот этот солнечный мальчик теперь точно его. Что он никуда не денется, что будет рядом, светить и согревать улыбкой, можно будет держать его за руку, наслаждаясь теплом и уютом, можно будет обнимать, как давно мечтал, можно будет прятать от чужих глаз за своей спиной, теперь уже точно имея на это все основания. Миша смущается под внимательным взглядом зелёных глаз, и оглядывается по сторонам, начиная вставать с кровати. — Ну, я… — Не вздумай бросать меня тут, — Серёжа перехватывает его за руку, хмурится как-то болезненно, и это выражение его лица отбрасывает Мишу на несколько недель назад, когда он в отчаянии пытался понять что с ним, а потом просто забил. Чёрт, мог же предотвратить всё ещё тогда, и ничего этого бы не было. Мишу почти незаметно передергивает, и хочется стереть вот эту больную усталость с Серёжиного лица, поэтому он берет его ладонь, всё ещё сжимающую собственное запястье, невесомо целует пальцы, а потом стаскивает с себя толстовку, откидывая куда-то к окну и оставаясь в одной футболке, в которой слегка холодно, так что он забирается к Серёже под одеяло, тут же погружаясь в тепло его объятий. Притирается щекой к подушке, прячет лицо у Муравьёва на плече, спокойно дышит, улыбается, чувствуя поглаживания по спине. — Ты вчера обещал колыбельную, помнишь? — Ты же не отстанешь, да? — Нет, пока не послушаю, не отстану, — Миша ухмыляется, поднимая на него глаза, ставит подбородок ему на грудь. — И даже после этого, скорее всего, не отстану. Будешь петь мне каждый вечер. «Не такая уж плохая перспектива», – думает Серёжа, но ничего не отвечает, настраиваясь и пытаясь поймать нужную волну. Идей почему-то нет, так что он выбирает первую песню, пришедшую на ум. во сне хитрый демон может пройти сквозь стены, дыханье у спящих он умеет похищать. бояться не надо, душа моя будет рядом твои сновиденья до рассвета охранять. Миша ловит себя на том, что почти не дышит, вслушиваясь в приятный низкий тембр и ощущая вибрацию грудной клетки под своими пальцами. Родной голос как будто проникает внутрь, эхом отзываясь во все уголки тела, устремляется по венам, доходя до кончиков пальцев, успокаивающе расслабляет каждую мышцу, легкими касаниями пробегает по коже, даря купол, защищающий от всего внешнего мира. Как будто они только вдвоем в этой самой секунде, и они в ней навсегда, скользят между крупинками времени, которое больше не уходит. засыпай на руках у меня, засыпай, засыпай под пенье дождя, далеко, там где неба кончается край, ты найдёшь потерянный рай. Серёжа замолкает. Воцаряется тишина, безмятежная, прерываемая лишь тихим дыханием, обещающая следующий день. И все дни за ним. — Она была права, — Миша ласково ведет пальцами по шее, прослеживая очертания переставших напрягаться мышц, а потом выдыхает, снова укладываясь головой на плечо. — Потрясающе. — Спи, Миш, — едва слышно усмехается Серёжа. Серёжа слушает, как спустя десять минут дыхание Миши выравнивается полностью, и он крепко засыпает, несмотря на выпитый двумя часами ранее кофе. Муравьёв предполагает, что тут нужно благодарить Мишину впечатлительность (столько пережить за день, это вам не шутки) и внезапное тепло, которое теперь будто общее, круговоротом передающееся через прикосновения. Он и сам быстро засыпает, даже не видя снов, потому что ощущение тёплого щекочущего дыхания на шее вырубает не хуже каких-нибудь крутых снотворных. Правда, просыпается почти к рассвету, покрепче сжимая в объятиях Мишу, беспокойно ворочающегося во сне. Это, кстати, не помогает – Бестужев сначала тихо поскуливает, а потом и вовсе кричит, так что Серёжа, когда шепот с призывами проснуться не срабатывает, просто аккуратно трясет его за плечо. Миша просыпается, резко открывая глаза, глотает ртом воздух, а потом смотрит на Муравьёва так, будто не понимает, кто перед ним. Протягивает дрожащую руку к его лицу: — Серёжа, — жалобно, искренне, на разрыв чертовой аорты. — Ты… здесь? Серёжа уже не рад, что сохранил всё в тайне. Сколько он теперь будет мучиться с этим? — Я здесь, Миш, — целует центр подрагивающей ладони, прикладывает её к своей щеке. — Конечно, здесь. Миша прикрывает глаза, льнет ближе к Серёже, а потом целует. Целует жадно и яростно, закусывает губы почти до крови, и Апостол от такого напора даже немного теряется, но отвечает, зарываясь пальцами в волосы, укладываясь на спину и утягивая Мишу за собой. Бестужев разрывает поцелуй, потом словно в извинение на искусанные губы коротко и нежно целует ещё раз, глубоко вдыхает, закрывает глаза. — Если ты ещё раз что-нибудь от меня скроешь, клянусь богом и всеми своими романами на французском, я… — Миша хрипит и недовольно морщится, как будто ему трудно говорить. — Я понял, можешь не продолжать, — Серёжа улыбается, потому что Бестужев сейчас напоминает нахохлившегося воробья, и целует в светлую макушку. Они честно пытаются заснуть ещё около получаса, но у Муравьёва совсем не выходит, а Мише удается пару раз некрепко подремать, но он всё равно оставляет попытки доспать ещё хотя бы час, сонно хлопает глазами и зевает. Миша смотрит время, нахмуриваясь, и, видимо решив не ехать сегодня на пары, откладывает телефон куда-то под подушку. Встать получается только через два часа молчаливого лежания в обнимку. Почему-то так не хотелось отпускать друг друга из уютного кокона одеяла, казалось, что за пределами этой постели жестокий мир снова начнет причинять боль, кромсая душу и вырывая отчаянные крики сквозь горло, а здесь было тепло и спокойно, и ничто плохое не могло тронуть их и нарушить безмятежный ход двух сердцебиений, которые ощущались как одно. Всё это было так правильно, так естественно, принадлежало только им двоим. Говорить тоже не хотелось – будто понимали друг друга без слов, дышали и думали в унисон, смотрели прямо в глаза, читая в них всё важное и нерассказанное, но такое нужное и необходимое, принимали мысли и немые фразы за аксиомы, которые Миша осторожно вычерчивал пальцами на Серёжином запястье, прижимая его руку к своей груди, переплетя пальцы, Серёжа чуть касался своей щекой чужой, считывая стоящие в воздухе эмоции, полные тихой радости и нежности. Не было больше странной грусти по утраченному времени друг с другом, была любовь. Весомая, проникающая куда-то за грудину, обрубающая все узлы и канаты, и создающая новые, куда более крепкие, но тонкие и незаметные, аккуратно оплетающие запястья, связывающие друг с другом намертво. Нити лоснились по коже скольжением тёплых пальцев, дыханием, робкими поцелуями то в висок, то в щеку, то в кончик носа (Миша счастливо жмурился, Серёжа жмурился тоже: свет был ярким, как никогда), ласковым шепотом на ухо, почти неслышным смехом в ответ. Миша кутался в одеяло, жался ближе к Серёже, и улыбался так нежно-нежно, что хотелось лежать так вечность, но встать всё равно пришлось. Завтракали всё в такой же уютной тишине, Бестужев опирался спиной на стену за собой, ухмылялся куда-то в потолок, потом вызвался помочь с омлетом, но в итоге готовил его почти сам, потому что Серёжа прижимался сзади вплотную, крепко обняв руками за талию и уложив подбородок на плечо, и давал тихие советы что, как и куда, Миша от него отфыркивался, делая по-своему, так что Серёжа, тяжело вздохнув, всё-таки взял всё в свои руки (в буквальном смысле этого слова), накрывая Мишины ладони своими и направляя. Бестужев будто только этого и ждал: расслабился, откинувшись на Серёжино плечо, прикрыл глаза и совсем перестал следить за чем-либо. Сидели дома почти до четырех часов. Аня не приехала, но позвонила, причем Мише, спросила, как дела и попросила «присмотреть за Серёжей, пока он снова не решил умереть, не поставив никого из нас в известность». Миша хмыкнул и согласился, Муравьёв только закатил глаза, предчувствуя, что теперь ему будут напоминать об этом ближайшую вечность. Миша вот уже десять минут бросал на него нечитаемые, но обеспокоенные взгляды, лёжа при этом у него на груди. Апостол думает, насколько его хватит, но потом не выдерживает: — Что-то не так? — Нет, просто… — Миша перекладывает голову поближе, щекоча шею кудрями. — Ты не хочешь на улицу? Серёжа чувствует облегчение. — Серьёзно, ты десять минут сверлил меня взглядом, чтобы спросить, не хочу ли я погулять? — Я волнуюсь, — хмурится, выпрямляясь и усаживаясь рядом. — Вдруг тебе опять плохо, а ты молчишь? Да и погода там… — Миша неуверенно ведет головой в сторону окна. Погода ничем не отличалась от обычной питерской погоды: низко висели тяжелые серые тучи, дул пронизывающий ветер, почти срывая молодую зелёную листву с деревьев, кажется, собирался дождь, и Мише, как человеку, который родился и вырос в Нижнем, где климат был нормальный и даже тёплый, наверное, было непривычно, но Серёже, коренному жителю Петербурга, вообще такая погода не казалась препятствием к чему бы то ни было. Муравьёв отдал Мише тёплую куртку (и едва сдержал умиленный вздох, когда увидел, как он в неё кутается), сам надел толстовку и взял ветровку. Миша, стоило оказаться в центре, потащил его в Дом книги, выбрать что-то новое, потому что все романы, которые рекомендовал ему Апостол, уже давно прочитал. Он их, конечно, не покупал, выпрашивал у Серёжи, и тот, добрая душа, ему одалживал. Бестужев, вообще-то, мог бы и приобрести себе, если бы захотел, но просто иметь у себя что-то от Муравьёва было так… приятно? Серёжины книги, казалось, даже пахли как-то по-особенному, там были подчеркнуты важные строчки, сделаны пометки на полях, и Миша никогда, никогда не признается, что иногда, читая эти пометки, захлопывал книги и прижимал их к своей груди, как какую-то драгоценность, мечтательно улыбаясь в пустоту. — “Дети капитана Гранта”? Хочешь сказать, ты и правда не читал? — Нет. Преподаватель по французскому рекомендовал в оригинале, — Миша помахал книгой перед Серёжиным лицом. Потом смягчился, подобравшись поближе, стрельнул хитро своими кофейными глазами. — Почитаешь со мной? Он нечасто слышал (почти никогда), как Серёжа говорит по-французски, и это было ну просто гигантским упущением, по мнению Миши, и его надо было срочно восполнять. Серёжа неопределенно хмыкает, но Бестужеву и этого хватает, потому что теперь у него есть дополнительные рычаги влияния на вечно спокойного и невозмутимого Муравьёва-Апостола. Серёжа покупает Мише большой стакан горячего шоколада, хотя Миша долго отнекивается, но потом скромно просит добавить зефирок, и краснеет, слушая тёплый смех брюнета. Шоколад с зефирками всё же получает, выпивает половину, а потом заставляет Серёжу допить, потому что ему кажется, что он замерз. Муравьёву тепло, но он послушно заканчивает стакан под Мишиным взглядом мамы-утки (и где только нахватался, неужто у Ани научился?), а потом снова греет тонкие пальцы Бестужева в своих ладонях, наслаждаясь долгожданной близостью, во всех смыслах этого слова. Стоит выйти со станции метро – начинается проливной дождь, так что Серёжа хватает Мишу за руку и бежит. Миша отстает на шаг, звонко смеётся, и останавливается, когда до парадного остается буквально несколько метров. Серёжа останавливается тоже, чуть дергает Мишу, но тот не поддается, даже наоборот, привлекает к себе за руку. Смотрит смеющимися глазами, а потом рывком подается вперед, впиваясь ему в губы и зарываясь пальцами в мокрые волосы. Серёжа на поцелуй отвечает, изумленный. Вода везде, стекает по лицу, ручейками заползает за шиворот, заставляя мурашки бежать по позвоночнику, но у него есть подозрение, что мурашки вовсе не от этого. Он покрепче перехватывает Мишу за талию, тому упасть – как нечего делать, поэтому лучше его держать, на всякий случай. Серёжа откровенно получает удовольствие от процесса, Бестужев видимо тоже, потому что улыбается в его губы, но отстраниться не дает – притягивает за воротник, углубляя поцелуй, переплетая языки неожиданно настойчиво. Муравьёв снимает всё ещё сжатые Мишины кулачки со своей ветровки, держит его руки в своих, мягко сжимая, поглаживая большими пальцами ладони. — Если ты хотел повторить тот-самый-момент из “Дневника памяти”, то я его тоже смотрел, и там было немного не так, — шепчет Серёжа, касаясь губами, не позволяя себе отодвигаться даже на миллиметры – отпускать Мишу от себя всё ещё ощущается, как что-то противоестественное. — Ты бы меня уронил, — хмыкает Миша. — Погнали домой. Дома Серёжа практически впихивает Мише в руки собственный свитер и тёплые домашние штаны, заталкивая его в душ, а сам идет делать чай, потому что с бестужевской удачливостью недолго и заболеть. Мокрая толстовка неприятно липнет к телу, зато впечатления хорошие, да и вообще, у Серёжи последние часы – один сплошной эндорфин, плавящий мозги и не дающий думать ни о чем, кроме потрясающих шоколадных глаз и тёплых губ в максимальной близости от собственных. Ощущения, надо сказать, прекрасные, он, оказывается, и не помнил, когда в последний раз был настолько счастлив. Всё вокруг казалось лучше, а Миша умудрялся даже проливной дождь превращать в праздник, воспоминание, что-то дорогое, что отныне хранилось в сердце, было сокровенным и настоящим. В это он, на самом деле, до сих пор не мог поверить. Это не было сном, но и не походило на реальность, однако это было ею. И эта сладкая реальность оседала внутри карамелью Мишиных глаз. Когда он сам возвращается из душа, потягиваясь и разминая спину, Миша сидит на диване, почти с головой укутавшись в одеяло, перелистывает страницы купленной книги, держа чай в другой руке. Серёжа уже достает телефон, когда слышит притворно-грозное «не смей», так что приходится послушно убрать в карман. Миша двигается, освобождая ему место, а потом делает то, что Серёжа ждал от него меньше всего: перекидывает через него ноги, усаживаясь Серёже на коленки, вручает в руки книгу, обнимает за шею, пряча лицо где-то на ключице. — Почитай мне, — хрипит (точно заболеет ведь). — Пожалуйста. Ладно, хорошо, он почитает. Хоть давно и не практиковался, и забыл почти всё произношение, но ради Миши было несложно. Серёжа устраивает одну руку на тонкой талии, Бестужев ведь и сползти потихоньку может, а это было бы нежелательно, другой листает страницы, сосредоточенно нахмуриваясь. Решает пойти с начала. — Le 26 juillet 1864, par une forte brise du nord-est, un magnifique yacht évoluait à toute vapeur sur les flots du canal du nord, — Серёжа старательно выговаривает каждое слово, и, по мнению Миши, его грассирующая «р» просто прекрасна, и он сам никогда бы так не смог. Он растворяется в мягком звучании, покрепче прижимается к чужому телу, наслаждаясь контактом кожи. Глубоко вдыхает исходящий от Серёжи запах, задерживая его в легких, никаких цветов, никакой крови, только что-то древесное и морозное, и ещё какая-то нотка, которую Бестужев не может понять, поэтому приходит к выводу, что так пахнет только Серёжа. Домом, кроваво-красными майскими закатами и спокойствием, которого Мише иногда очень не хватало. Серёжа вот дарил, уравновешивал его взбалмошную натуру, усмирял крутой нрав одним снисходительным взглядом. Миша не знает, сколько проходит времени, и даже не пытается вслушиваться и переводить то, что читает Серёжа. Он как будто в некоем подобии транса, убаюканный тёплой ладонью на спине (руки снова тёплые, даже немного обжигающие, и у Миши почти эйфория) и негромкой французской речью. Вихревой ток бежит по венам, осыпаясь теплом и нежностью, искрами на кончиках пальцев, ощущением родства душ. Серёжа заканчивает читать, не осилив даже двух глав, но в состоянии разнеженности, в которое его вводят одни только прикосновения Миши, это уже было победой. Бестужев вообще не подает признаков жизни, даже не двигается, только горячо дышит ему в шею и чуть щекочет её трепещущими ресницами, из чего он делает вывод, что он не спит. — Пора в кровать, Миш, — обнимает двумя руками, целует в макушку, зарываясь носом в светлые мягкие кудри, пахнущие летом и немного прошедшим дождем. — На мне неудобно спать. — Я бы поспорил, — сонно возражает Бестужев, поднимая голову и осоловело смотря ему в глаза. Серёжа мягко улыбается в ответ. — Давай, завтра нужно ещё в общагу заехать, — Серёжа встает, осторожно увлекая Мишу за собой. — И на пары. Миша разочарованно бурчит что-то, но покорно идет за Муравьёвым, даже не особо понимая в темноте, где вообще находится, концентрируясь на его руке в своей, падает на холодные простыни, мгновенно засыпая.

***

Следующим утром Миша просыпается раньше, и просто пялится на Серёжу, пока он спит. Лежит на животе, подпирая щеку рукой, рассматривая аристократичный профиль (ох уж эти дворянские корни), точеный нос, тёмные ресницы, острые скулы (нужно срочно откармливать, сколько он со всей этой цветочной эпопеей не ел?), бледную, почти фарфоровую кожу, не выдерживает – придвигается ближе, оставляя долгий поцелуй на щеке. Серёжа еле слышно что-то бурчит, притягивает Мишу к себе, даже не просыпаясь, и у Бестужева на губах расцветает горькая ухмылка, потому что как, ну как можно было быть настолько слепым? Думать, сомневаться, пока Серёжа в буквальном смысле умирал от невзаимности, ещё и отношения с Бороздиной эти дурацкие, которые начались абсолютно случайно, а самый родной человек погибал совсем рядом, мучаясь молча, наверняка сходя с ума от отчаяния. Все эти взгляды и тоскливые, но ласковые улыбки, задумчивость, немое смирение со своей участью (он ведь никому не рассказал, держал всё в себе, его прекрасный и сильный Серёжа), да даже то же внезапное увлечение курением – всё теперь обретало смысл, расходясь новыми подробностями и догадками, болью отзываясь в Мишино сердце. Впору было расплакаться: после всей той боли, что Серёжа пережил, то, что они были рядом, казалось меньшим, что он мог для него сделать. Так хотелось исправить всё, вернуть время назад, поцеловать Серёжу ещё там, в квартире Кондратия, на его дне рождения (он был красивым и задумчивым, и немного холодным, был загадкой, которую срочно нужно было разгадать, найти ключ и решение), обнять и никуда от себя не отпускать, не позволять чёртовым ирисам (Аня смотрела на испачканные в крови цветы и плакала навзрыд, Миша тихо плакал рядом с ней, а потом они оба убирали их, потому что видеть не могли) селиться в груди, отнимая силы и жизнь, уберечь от всего этого, закрыть собой. Но Серёжа был жив, был рядом, тепло дышал в шею, обнимал, и Миша был счастлив, был где-то на вершинах блаженства только от того факта, что горечь и боль больше не прятались в уголках его губ, в морщинке между нахмуренных бровей, в зелёных акварельных глазах. Миша отдал бы всего себя, чтобы только Серёжа больше никогда такого не испытывал, никогда не страдал, никогда не превращался лишь в жалкую версию себя прежнего. Муравьёв елозит, потягиваясь спросонья, а потом приоткрывает глаза. Смотрит на него несколько секунд, как будто не может поверить, что он и правда здесь, и это отзывается острым желанием сделать что-то прямо сейчас, показать свою реальность, я здесь, навсегда с тобой, я больше никогда тебя не оставлю, поэтому Миша нежно прикасается своими губами к его, сонно целуя, осторожно проводит пальцами по шее, нащупывая сонную артерию, чувствует ровный ритм. Улыбается в поцелуй. — Мы так всюду опоздаем, Миш, — Серёжа улыбается тоже, так счастливо-счастливо, приподнимается на локте, трет глаза руками в каком-то почти детском жесте. Миша наблюдает за ним, а сердце поет и радостно бьется в груди жёлтой канарейкой. До общаги они едут на метро, и Миша поминутно зевает, опустив голову Серёже на плечо. Он не особо может собраться и когда они приезжают, откровенно ленясь, и он даже не в силах вспомнить какие сегодня пары, да и вообще, название дня недели тоже было бы неплохо узнать. Серёжа над ним посмеивается, сидя на его кровати и поднимая глаза от своих конспектов, Миша показывает язык, роясь в своих вещах, и в конце концов, не находит ничего чистого, кроме строгой чёрной рубашки, но потом решает, что восхищение в Серёжином взгляде того стоит, и оставляет её на себе. До универа добираются почти впритык к началу пар, и Миша на минуту затаскивает Муравьёва в тёмный закоулок, глубоко целуя за все эти ближайшие пять часов без друг друга. Зависимость от присутствия и ощущения тепла рядом разрасталась в пугающих темпах, но никто из них не был против. Встречаются лишь на обеде, и Аня сильно пихает Серёжу в ребро, потому что на его лице сияет глупая влюбленная улыбка, стоит заметить светлую кудрявую макушку за привычным столом. Он неслышно подходит сзади, невесомо проводя ладонью по острому излому плеч, и Миша чуть вздрагивает, но потом сразу же расслабляется, оборачиваясь к нему с яркой улыбкой, копирующей его собственную. Жмется как можно ближе, пододвигает к нему тарелку с булочками и чай, просит съесть столько, сколько сможет, потому что знает, что организму пока тяжело (с утра выяснил, что Серёжа нормально не ел почти месяц, и едва не впал в новую истерику), и Аня улыбается и вздыхает, смотря на них («не могу поверить, что раздала почти всех своих детей под опеку, остался только Пестель», «не надейся, Бельская»), Кондратий театрально прикрывает глаза рукой, бросая «вы оба светитесь», Трубецкой лишь хмыкает, Паша демонстративно закатывает глаза, хотя на его лице довольная ухмылка. Серёжа почти заканчивает с выпечкой под строгим взглядом Миши, когда у него звонит телефон. Это странно, потому что никто особо не звонил ему, когда он в институте, но «Поля» на экране обязывает взять трубку. — Да? — Серёжа? Привет, — странный сдавленный голос, Полька никогда так не разговаривал. — Ты не можешь меня забрать? Мне просто на физкультуре мячик в нос прилетел, кровь идет, а родители же в командировке… — Конечно, — боже, почему физкультура в старших классах всё ещё существует? — Жди. Семья Муравьёвых-Апостолов всегда была очень кратка в изложении своих мыслей, и вообще всего того, что они думают по тому или иному поводу, хотя у младшего поколения и проскальзывала весьма лаконичная нецензурная лексика. — Серёж? — Миша взволнованно смотрит на разом нахмурившегося и посерьезневшего Муравьёва, который даже собираться куда-то начал. — Что-то случилось? — Нет, всё в пор… — уверенно начинает Серёжа, но натыкается на угрожающий взгляд Миши. Точно, обещал ведь. — Полю нужно срочно забрать со школы, — он набрасывает толстовку, опуская взгляд на Бестужева. — Не хочешь со мной? — Хочу, — Миша даже подпрыгивает, подбирая свой рюкзак. — Давно его не видел. Серёжа решает вызвать такси, потому что они дольше будут спускаться и подниматься по эскалаторам, если поедут на метро. На радио играет какая-то энергичная попса и Миша безголосо подпевает, выстукивая ритм на коленке, а Серёжа с улыбкой наблюдает, отрывая глаза от переписки с Полей, в которой тот угрожает старшему брату, что умрет от потери крови, если он не поторопится. Серёжа пишет «со мной едет сюрприз», и Ипполит тут же вводит в оборот своё «ну самый лучший и любимый старший брат, ну что там за сюрприз?», но Серёжа лишь усмехается, закрывая переписку. Школа встречает их эхом в пустых коридорах, и Серёжа на память ведет Мишу за собой в попытке найти спортзал. Ему это удается, топографическим кретинизмом он никогда не страдал, хоть и был в этой школе один раз – на прошлогодней линейке. Из спортзала доносится шум, Миша зябко ведет плечами, говоря «я будто на пять лет назад вернулся», и Серёжа с ним молча соглашается. Игра в волейбол, которая была в самом разгаре, обрывается, стоит им появиться в дверях. — Серёжа, — Ипполит подрывается ему навстречу, придерживая салфетку у носа, пока сам Серёжа пытается игнорировать поедающие взгляды девятиклассниц. — Ну и где? — Сюрприз, — Миша выглядывает из-за его плеча. — Привет, Поль. — Миша! — Поля радостно восклицает, кидается к Бестужеву в объятия, всё ещё стараясь придерживать окровавленную салфетку. Серёже эта картина – бальзамом на сердце, так что он быстро фотографирует, пытаясь остаться незамеченным. — Ну ладно, ладно, Поль, я тоже очень рад тебя видеть, — Миша гладит его по спине, поднимая на Серёжу радостный взгляд, широко ему улыбается. Серёжа чуть лукаво улыбается в ответ. — Ладно, пойдемте отсюда, — Муравьёв-старший оглядывается вокруг – девятиклассницы уже сбились в стайки, кидая весьма однозначные взгляды не только на него, но и на Мишу. Это как-то усилило дискомфорт. — Давай за вещами, Поля. Кровь у Ипполита останавливается, как только они выходят из школы («у меня аллергия на это место»). Они с Мишей болтают о всякой чепухе, пока Серёжа идет рядом и ищет ближайшее место, где можно перекусить, потому что не отпраздновать редкое питерское солнце и то, что два горячо любимых Серёжей человека сейчас идут разве что не под ручку, перешептываются и кидают на него лукавые взгляды, когда думают, что он не видит, было бы преступлением. В итоге, они рассаживаются за столик в какой-то симпатичной кофейне – Миша рядом с Серёжей, Ипполит напротив них – и Поля тут же просит себе латте с карамельным сиропом и тирамису, а Бестужев с Серёжей берут себе по капучино и какому-то пирожному с ягодой (просто совпало, вы что, Серёжа вовсе не доверяет Мишиному вкусу в сладком больше, чем своему собственному). Всё, вообще-то, идет хорошо, но Поля как-то очень пристально смотрит на них двоих, заставляя Мишу немного смущаться, а Серёжу – щурить глаза в ответ. — Итак, — Ипполит облизывается, отставляя от себя чашку. — Вы двое встречаетесь? Миша давится своим капучино, и Серёжа на автомате осторожно хлопает его по спине. Бестужев поворачивается к нему, и Муравьёв читает в его глазах «это что, настолько заметно?». — О, да бросьте, — у Поли искорки в глазах и абсолютно гаденькая ухмылочка. — Только слепой бы не понял. Но я хочу знать все подробности. Серёжа очень сильно напрягается. Он встречает испуганный взгляд Миши, и уже собирается как-нибудь мягко отшить младшего брата, намекнув, что детям рано лезть во взрослые взаимоотношения, но страх в красивых карих глазах неожиданно сменяется какой-то почти обреченной решимостью, и Миша с негромким стуком ставит чашку на стол, и выкладывает Ипполиту всё. По мере рассказа Поля хмурится, а его ухмылка растворяется, как будто её и не было, Миша немного дрожит, так что Серёжа кладет ладонь ему на коленку, успокаивающе поглаживая, и рука Бестужева почти тут же её накрывает, держась крепко, как за якорь. — Так значит, ты… — Ипполит прочищает горло и кивает на Серёжу. — Едва не умер, а ты… — он переводит взгляд на Мишу, и тот сжимает Серёжину ладонь почти до онемения. — Чуть не угробил моего брата? — Поля… — порывается встрять Серёжа, но его прерывает Миша. — Вроде того, — опускает голову Бестужев, и вид у него такой, будто он сейчас уползет под стол и разрыдается там. — Миша, нет, — тихо, но твердо произносит Муравьёв-старший, поглаживает ладонь пальцами. Это было несправедливо, Миша не должен был винить себя во всем этом. Никто не был виноват, по существу, просто так сложились обстоятельства, а Серёжа просто решил принять фатальность. — Не говори так, пожалуйста. — Стой, то есть… Когда мы ходили на аттракционы, это ты, типа, так прощался? — у Поли, кажется, слёзы в глазах. Умница, Серёжа, пять баллов, а ты хотел как лучше. Поставь себе напоминание «никогда не приводить Мишу на прогулки с Ипполитом и наоборот». — Ты что, и с ним это провернул? — шипит на него Миша, зло стреляя глазами. — Боже, вы двое меня убиваете, — Серёжа закатывает глаза, вставая со стула. Подходит к Поле, целует его в макушку, поднимает глаза на Бестужева. — Значит так, сейчас вы двое едете к Мишелю в общагу, он берет там свои вещи, я забираю свои вещи, а потом едем к нам, и остаемся там на ночь. Возражения? Против такого Серёжиного тона возражений ни у кого не нашлось. Встретились через два часа в квартире Серёжиных родителей. Поля с Мишей приехали спокойные, без следов драки (не то, чтобы Серёжа этого ожидал, но всё же), и какие-то грустные. Он пытался расшевелить их обоих за ужином, вывести на разговор, но они упорно молчали и абсолютно одинаково опускали головы. В конце концов, Серёжа просто не выдержал – резко встал из-за стола и ушел на балкон подышать. Серёжа опирается ладонями на подоконник, с наслаждением вдыхая свежий воздух, подставляя лицо несильному ветру, а потом чувствует обнимающие его руки. Миша прислоняется сзади, мимолетом целует в плечо, укладывается щекой на спину, и молчит. Не говорит ни слова, но Серёже и этого хватает. — Я очень тебя люблю, Миш. Бестужев делает прерывистый вдох, а потом сильнее обвивает его руками за талию, грозя оставить без кислорода, прижимается ближе, осторожно приподнимается на носочках, дыша почти в его ухо, снова целует куда-то в шею. — Я тебя тоже очень люблю, Серёж. Очень сильно. Раздается щелчок затвора. И ещё один. И ещё. Миша разворачивает голову на звук, впрочем, рук не убирает, продолжая крепко его держать. Потом хмыкает, возвращая голову в исходное положение, трется носом о плечо. — Вы такие хорошенькие, прямо как песики, — радостно заявляет Ипполит, листая что-то на телефоне, подходя ближе. — Знаете, такие два мопса. Один обычного окраса, а второй – чёрный. Прямо точь-в-точь. Серёжа ничего не отвечает, лишенный возможности говорить внезапно накрывшей его безмятежностью. Миша тихо хихикает в его толстовку, и Серёжа даже спиной чувствует его улыбку. Разворачивается в его руках, встречаясь со сверкающими звездами в глазах, мимолетом гладит по плечу, и протягивает Поле руку. — Семейные обнимашки? Ипполит хмыкает, но достаточно быстро подходит, прижимаясь разом к ним двоим, Миша кладет голову Серёже на плечо, наблюдая за Полькой из-под полуприкрытых ресниц, продолжая крепко обнимать Муравьёва-старшего. Поля до его плеча пока не достает, так что тыкается лбом куда-то в солнечное сплетение, подсовывая голову под Мишину руку, Серёжа гладит Бестужева по спине, другой рукой ероша волосы Поли. Серёжа знает: Миша ощущал себя чужим в собственной семье, всегда без энтузиазма говорил о ней, не любил вспоминать отца, болезненно морщился при упоминании матери. И если он мог подарить Мише вот такие моменты семейного уюта, тепла, безоговорочного принятия и прощения друг друга, то он собирался это делать по мере своих возможностей, и даже больше, только бы он был рядом.

***

Миша забывает, как это – быть одному. Миша теперь никогда не один, и в этих отношениях он приобрел больше, чем когда-либо мог дать взамен, и иногда его это напрягало, впрочем, напряжение быстро отпускало, стоило Серёже улыбнуться и притянуть к себе для очередного объятия и поцелуя, счет которым был давно потерян. Миша приобрел семью – Серёжина мама, кажется, была готова вписать его четвертым сыном, его отец подолгу болтал с ним, сидя в гостиной, Поля просил помочь с домашкой и забирать его со школы вместо старшего брата, потому что «ну ты же знаешь Серёжу, иногда он чересчур заботлив» (Миша знал, как никто). Миша приобрел друзей – нет, конечно, они и раньше прекрасно общались своей компанией, но теперь всё ощущалось по-другому, намного ближе, будто они были знакомы несколько сотен лет. Миша приобрел Петербург таким, каким его знал Серёжа – тот показывал скрытые от глаз туристов достопримечательности, устраивал прогулки по крышам и вылазки по ночам, и непременно отдавал свою ветровку, если видел, что Миша замерз. Миша приобрел греющую душу заботу, бесконечные «ложись пораньше, завтра на пары», «ты не мерзнешь?», «поешь, Миша, тебе нужны силы», «куда ты поедешь на ночь глядя, оставайся». Миша приобрел место, куда можно было сбежать – Серёжина квартира стала вторым домом после общаги, и он проводил там непозволительно много времени, перетащил туда все свои книги и половину гардероба, который теперь валялся у Серёжи на полу, и тот, в конце концов, выделил ему полки в шкафу. Сбегал туда, когда в общаге было невозможно находится из-за пьяных дебошей, звонил Серёже, едва не плакал из-за того, как сильно болела голова, а уснуть не получалось, потому что крики и музыка стояли на весь этаж. Муравьёв спрашивал, доберется ли он сам или за ним приехать, Миша слабо улыбался в трубку и говорил «справлюсь», приезжал, в буквальном смысле падал Серёже в руки, грелся в объятиях, и головная боль тут же отходила на второй план, как будто само его присутствие стирало любые неприятности. Принимал тёплый душ, пил заваренный чай с апельсином и корицей, сидел в Серёжиной футболке, в ней же спал, спрятав нос в его шее, просыпался с утра от тихого шепота вперемешку с нежными, невесомыми поцелуями, благодарно целовал в ответ, отдохнувшим и выспавшимся приезжал на учебу. Проводил в этой квартире самые счастливые минуты своей жизни, инициировал бои подушками, которые вечно проигрывал, но было не жалко, потому что когда ещё увидишь звездочку института и лучшего студента на юридическом Серёжу Муравьёва-Апостола раскрасневшимся, с перьями в волосах, и нависающим над собой в весьма неоднозначной позе? Серёжа, кстати сказать, был в таких вещах консерватором, никак этой темы не касался, никаких намеков не делал, вообще ничего лишнего себе не позволял. Сначала было как-то всё равно, потом, почему-то, немного смешно, потом стало потихоньку напрягать, и под конец уже совсем бесило. «Неужели совсем-совсем не хочется?», – Миша задавался этим вопросом по несколько раз за час, пока был у Серёжи, потому что поцелуи искрили, прикосновения обжигали, так отчаянно хотелось большего, но Серёжа будто и не замечал, никак не переходил черту, будто Миша был чёртовой фарфоровой статуэткой, которую можно было разбить одним неосторожным движением или сжать в руках так, что она разлетелась бы на кусочки. Миша статуэткой не был, и знал, что разговаривать смысла нет – Серёжа отлично умел в дебаты и споры, мог приводить тысячи разумных аргументов и просто старался всегда делать всё правильно, но всё это отступало перед голодным огнем, завораживающе полыхавшем в его взгляде, когда Миша его целовал. Бестужев этот огонь видел и думал, что с ним сделать, потому что Муравьёв свои идиотские джентельменские замашки не оставлял даже перед Мишей, которому вся эта мишура напрочь была не нужна – нужен был только Серёжа, открытый и искренний, такой настоящий и такой безраздельно его. Поэтому Бестужев днями и ночами разрабатывал в своей голове схемы и планы, но ни один не срабатывал, и именно в тот момент, когда он сдался и решил пустить всё на самотек, счастье и привалило, откуда не ждали. Вообще-то, он даже думал действительно поблагодарить Кондратия за это, но потом справедливо рассудил, что лучше оставить личные и приятные подробности при себе. В тот вечер Кондратий позвал их на «двойное свидание» (оба Серёжи скривились, Миша хмыкнул) в театр. Миша идеей загорелся, он, с тех пор как приехал в Питер, в театре ни разу не был, а тут тебе и основная сцена БДТ, и «Мария Стюарт», вроде как, хороший спектакль. Серёже пришлось поддаться на уговоры, но выпендривался он, естественно, только для вида, согласился ведь в тот самый момент, когда у Бестужева призывно загорелись глаза. Собирались в квартире у Серёжиных родителей, Полька вился вокруг них хвостом, пришлось даже выгонять его из комнаты. Серёжа в пиджаке просто сражал наповал, а у Миши ничего такого среди вещей и не было, о чем он грустно сообщил Муравьёву, так что тот, недолго порывшись в своих вещах, извлек на свет белоснежную рубашку. Мише она была немного большой, но он заправил её в единственные классические брюки, которые смог у себя найти (и был очень благодарен себе из прошлого за то, что решил взять их с собой в Питер, просто на всякий случай), и решил оставить всё так. Решил не зря, потому что краснел от Серёжиного «ты у меня такой красивый», сказанного с восторженным придыханием. Красивый-то, красивый, да с погодой они не угадали. Ладно, до театра они добежали быстро, а там Миша пригрелся у Серёжиного бока, и сидел так весь первый акт. В антракте рассматривали потолок и балконы, и Миша даже выпил один (или больше, он не помнил, потому что это воспоминание погасло в ряду более приятных) бокал шампанского, и с восторгом обсуждал с Рылеевым костюмы и декорации. Во втором акте он уже немного устал, поближе жался к Муравьёву, хотелось переодеться в толстовку и вернуться в квартиру. Вышли из театра – разразилась нешуточная гроза со всеми атрибутами по типу молнии, оглушающего грома и дождя, льющего стеной. Пока ждали такси, Миша успел неплохо так замерзнуть, несмотря на накинутый на него через силу Серёжин пиджак («ты ведь тоже замерзнешь!», «тебе нужнее, Миш», «вовсе нет»), и не мог нормально согреться всю дорогу до дома, да ещё и выпитое шампанское дало в голову. В итоге, в квартиру он почти заползал, дрожа от холода. Оперся спиной на стенку за собой, смотрел мутным взглядом, и Серёжа подошел ближе, легко огладил плечи, и хотел уже повести в ванную, как Миша, повинуясь желанию, вспыхивающему в пьяных и продрогших мозгах, обвил его за шею и поцеловал, вплотную притягивая к себе, жарко дыша в поцелуй («надо согреться, Миш», «а я что делаю?»). Серёжа все-таки не выдержал – спустился поцелуями на шею, а Миша совсем расслабился в его руках, откинул голову назад, потом, еле держась на ногах, повел за собой в спальню, не отрываясь от поцелуев. Мокрая ткань неприятно липла к телу, но было жарко. Серёжа всё целовал и целовал, скользил губами по изгибам шеи, осторожно держал за талию, пока Миша медленно переходил в состояние желе, цеплялся пальцами за Серёжины волосы, не давая отстраняться от себя. Воротник откровенно мешался Серёже, поэтому Бестужев пробормотал «да сними ты её уже», и это было чуть слышно из-за грома на улице. В комнате пахло дождем и сыростью, пока Муравьёв сражался с пуговицами, Миша сам приник к его шее, отчаянно кусаясь, оставляя засосы. Собственнические замашки, о которых Миша и сам не знал, вдруг заиграли внутри, поэтому шея Серёжи была сплошь и рядом покрыта синяками, что алели на фарфоровой коже, постепенно обретая неземной, почти космический оттенок. Серёжа освободил его запястья из манжет и тут же начал выцеловывать ключицы, хотя сам был всё ещё в рубашке. «Непорядок», – пронеслось в затуманенных бестужевских мозгах, и Серёжина рубашка присоединилась к собственной где-то на полу. Сначала было немного больно, но потом пришло тепло и сжигающая всё напрочь страсть, были переплетенные пальцы, были громкие стоны, поцелуи, рассыпающиеся по плечам, отвлекающие от дискомфорта, цветные пятна в зажмуренных глазах, сильные, напрягающиеся мышцы спины под Мишиными пальцами, что-то жарко-нежное на ухо, на что Миша только кивал и затыкал долгим, глубоким поцелуем, дрожь по всему телу, которую можно было сравнить разве что с цунами, сносящим и ломающим, сорванное Серёжино дыхание куда-то в шею, до боли зацелованные губы, счастливые улыбки, аккуратные руки, обнимающие и ласкающие кожу. Утром не было неловкости. Ничего не было, кроме приятной боли в мышцах, от которой вместе избавлялись под горячим душем, осторожных касаний до истерзанной шеи («блин, Серёжа, скажи, что это не ощущается настолько же плохо, насколько выглядит»), нежных поцелуев в припухшие губы и в линию челюсти, смущения, потому что казалось, что абсолютно все в столовке пялятся на Серёжину шею, и все догадываются, кто автор сея шедевра. У самого ничего подобного не наблюдалось и близко – Серёжа максимально осторожничал, видимо, боясь навредить, так что Миша решил в следующий раз либо сказать прямым текстом, либо просто хорошенько вывести его из себя. Было даже какое-то ехидное удовлетворение, когда он перехватил на Серёже взгляд какой-то первокурсницы – рассматривала выглядывающий из-под белого худи участок кожи и синеющие на нем гематомы с выражением оскорбленной невинности на лице. Аня потом это тоже увидела и подмигнула ему, молодец мол. Счастье теплилось в груди, пробегало разрядами электричества по губам, стоило им соприкоснуться, навсегда жило в них. Сессия подкрадывается незаметно, заставая Мишу в общаге, где готовиться, естественно, не получается. Нет, он честно пытается, но у соседей снизу на всю громкость играет что-то из русского рэпа, и нет, Миша не против этого как жанра, есть весьма классные треки и всё такое, но вечер последнего дня перед началом сессии – это перебор, так что он пихает конспекты в рюкзак, запихивает за ними пару вещей на смену, печатает короткое «я приеду?», параллельно уже вызывая такси, и почти сразу же получает «мог бы и не спрашивать». Он с порога понимает, что что-то не так. Вернее, всё в порядке, просто лицо у Серёжи усталое и хмурое, и Миша чувствует, как сердце на секунду замирает, возвращая его в тот день в его общажной комнате, с таким же усталым Серёжей, обещающим что завтра, завтра, Миш, а потом будто растворяющимся в воздухе. Но Миша сразу понимает в чем дело, когда заходит в комнату. На столе полнейший беспорядок, ноутбук, конспекты, тонкие страницы бесконечных кодексов, пять или шесть банок энергетика, и он осуждающе хмурится, но ничего не говорит, усаживаясь на диван и доставая собственные тетради. Он сосредотачивается на конспектах на какое-то время, может быть на полчаса или час, но волнение за Серёжу выгрызает всё внутри. Тот сгорбленно сидит над столом, беззвучно шевеля губами, читает что-то, прикладываясь к энергетикам – Миша считал и засекал время – три раза за каждые десять минут. «Хорошо хоть с кофе не мешает», – думает Бестужев, усиленно пытаясь сконцентрироваться на французской грамматике. Ни черта не выходит, так что он в раздражении отшвыривает тетрадь, и та улетает в противоположный угол дивана, шурша страницами. Серёжа даже не поднимает головы. — Серёж, — Миша поднимается с дивана, подходит ближе, опираясь руками на спинку стула. — Отдохни немного. — Не могу, Миш, — он даже внимания не обращает, всё ещё вчитываясь в, кажется, гражданский кодекс. И в этом была главная проблема Серёжи – он сколько угодно мог быть уверенным в Мишиных познаниях французской литературы, в Анином безупречном знании семейного права, в том, что Трубецкой может наизусть пересказать лекцию по основному экономическому закону капитализма, в том, что Кондратий может определить построение стиха с первых нескольких слов, в Пашином умении вести дипломатические переговоры – но он никогда не был достаточно уверен в себе, хотя мастерски таким казался. Мише это рвало что-то внутри: вот такой со всех сторон идеальный Муравьёв-Апостол казался себе лишь маленьким неспособным мальчиком, не оправдывающим ожидания. Он однажды ему так и сказал, а Миша потом ещё таращился на него несколько минут, пытаясь осознать услышанное. Миша считал, что Серёжа себя принижает абсолютно незаслуженно, потому что он был умнее, добрее и заботливее всех, кого ему когда-либо доводилось встречать, и оправдывал ожидания всех вокруг, стоило только увидеть, какими восхищенными глазами смотрел на брата Ипполит, как им гордился собственный отец, да взять того же Бестужева-Рюмина – не нашлось бы среди всех близких Серёжи человека, который бы сказал, что он недостаточно хорош хоть в чем-то, но Серёжа упорно продолжал прикладывать ненужное усердие и тратить лишние нервы на то, что и так довольно просто ему давалось. Миша протягивает руку, выхватывая увесистый кодекс у Серёжи из-под носа, обходит стол, вставая напротив. Серёжа смотрит на него мутным сонным взглядом, очевидно, не находя сил, чтобы спорить или пререкаться. — Статья сто сорок один? — Миша открывает книгу на первой попавшейся странице. — Валютные ценности. Виды имущества… — Двести шестнадцать? — Вещные права лиц, не являющихся собственниками, — слету называет Серёжа, чуть хмуря брови, как будто сам от себя не ожидал. Миша мягко улыбается. — Ну хорошо, а четыреста тридцать девять? — Отзыв акцепта, — Серёжа совсем уж сильно хмурится. — Почему ты…? — Потому что ты всё это знаешь, — Миша захлопывает кодекс и откидывает от себя, стол немного ходит ходуном от тяжести. Он возвращается обратно за спину Муравьёва, склоняется к нему, обвивает руками шею, трепетно целуя в щеку. Показать что нужен, что необходим, что не надо никакой чёртовой идеальности, только не с ним, не с Мишей. Мише никогда не нужен был идеальный Сергей Муравьёв-Апостол, то, что видят все – нужен был только его Серёжа, немного неуверенный, немного сложный и надломленный, но всё ещё самый близкий и родной. Серёжа гладит ладонью сплетение Мишиных рук на собственной шее. — Хватит, Серёж. Пойдем спать. Надо сказать, что остальные дни тоже проходят без происшествий, разве что Миша ненадолго почти переселяется к Серёже, бывая в общаге раз в три дня, не рискуя оставаться там по вечерам. И очень благодарен себе же за такое решение, потому что сессия проходит в каком-то почти облегченном формате (сказывается Серёжа под боком, не иначе). Утро зачетных дней всегда начиналось с кофе, яркого солнца в окно и тихого «удачи» на прощание, закрепленного поцелуем. То ли это так помогало, то ли ещё что-то, Миша не знал. Он почти не нервничал, повторял конспекты без спешки по вечерам, сидя в обнимку с Серёжей, который тоже утыкался в свои конспекты, шепотом повторяя формулировки. У них обоих неожиданно здоровый сон и неожиданно не сбившийся режим дня, и даже сессия пролетает как-то незаметно, Миша и понять не успевает, когда выскакивает из универа, сдав последний зачет, и бежит навстречу к ждущему его на крыльце Серёже. В этот же день случается очередная грандиозная пьянка у Рылеева, но в этот раз она какая-то тихая, людей совсем немного, а самого хозяина квартиры нигде не могут найти, как и Трубецкого, но судя по очереди в санузел, их следовало искать именно там. Миша тихо напивается шампанским под присмотром Муравьёва, а потом Бестужеву удается уговорить Серёжу выпить шампанского с ним. Аня уже вовсю подпевает бессмертной «батарейке», когда Миша шепчет Серёже на ухо «пора сваливать отсюда», и увлекает за собой в спальню, предусмотрительно запирая замок. Он почти налетает на Серёжу, попутно отставляя бутылку куда-то на тумбочку, и тот сразу же его ловит, тихо посмеиваясь в поцелуй. Целуются долго и неторопливо, и Миша всё сильнее отклоняется назад, едва не перевешивая, так что Серёжа резко, но несильно впечатывает его спиной в стену, зажимая почти в углу. Миша успевает подумать о том, что игристое очень, очень хорошо действует на Серёжу и нужно поить его им чаще, потому что тот прижимается горячими губами к тонкой шее, сильно втягивая кожу, и Миша послушно наклоняет голову, наслаждаясь. Тело, в котором почти полторы бутылки шампанского, очень быстро устает стоять, и Бестужев с недовольным вздохом тянет Серёжу на кровать. Он тут же над ним нависает, продолжая зацеловывать нежную кожу, и Миша подозревает, что это просто месть за тот раз. — Мы не будем делать это тут, — говорит Миша, пьяно ухмыляясь и накрывая ладонью рот Муравьёва, стоит ему отстраниться. — Как скажешь, — Серёжа пожимает плечами, но ладонь со рта убирает, попутно целуя тыльную сторону, и, не давая Мише и слова вставить, затыкает его поцелуем. Миша смеётся ему в губы. — Я серьёзно, Апостол, — в противовес своим же словам, забрасывает ногу на Серёжу, и тот ловит её под коленкой и придерживает где-то в районе своего бедра. — Даже несмотря на то, что ты сегодня в рубашке, — Миша проводит указательным пальцем по коже вдоль расстегнутого белоснежного воротника. — А я чертовски люблю, когда ты в рубашках. Пьяный Миша, по мнению Серёжи, был просто чудом. Нет, конечно, он всегда был чудом, но вот в таком состоянии – особенно. Говорил всё, что приходило в голову, делился вкусом шампанского на губах, заходился в абсолютно очаровательном румянце, фактически искрил. Становился вот таким томным и скатывался в откровенный флирт, Серёже нравилось. Главное, чтобы напивался в меру, а дальше Муравьёв проследит. — Ну, хорошо, раз ты так настаиваешь, — Серёжа просто-напросто укладывается на Мишу сверху, упираясь лбом в его плечо. Миша легонько пинает его. — Я ничего не говорил про поцелуи. — Если я сейчас начну тебя целовать, то не смогу остановиться. Бестужев набирает воздуха для чего-то возмущенного, но потом передумывает. Как-то странно елозит, а потом, сделав усилие и глухо что-то пробурчав, меняет их местами, усаживаясь сверху на Серёжу и тут же наклоняясь к его лицу. — Ну, тогда целовать начну я, — Миша хитро ухмыляется прямо в губы, упираясь ладонями в грудь, но не целует. Касается носом носа, прикрывает глаза, улыбается, а потом коротко чмокает в скулу и прячет лицо на шее. — Ты там спать собрался? — тихо смеется Серёжа, с Бестужева станется заснуть в самом неподходящем месте в самое неподходящее время. — Нет, — Миша разворачивает к нему лицо, притираясь щекой к плечу. Ладно, очевидно, наступило время. Сколько он с этим тянул? — У меня есть кое-что для тебя, — произносит прямо в золотистые кудри, Миша в ответ лишь заинтересованно щурится. Муравьёв запускает руку в карман, а потом вкладывает связку ключей в Мишину раскрытую ладонь. — Ключи от твоей квартиры? — Миша сосредоточенно хмурится. — У меня было ощущение, что общага доставляет тебе больше проблем, чем комфорта, так что я взял на себя смелость… — Я согласен, — обрывает его Миша, снова утыкаясь носом в шею. — Хм? — Жить с тобой. Согласен. Можно было обойтись и без речи, знаешь. — Хорошо, — Серёжа ярко улыбается в потолок, гладит Мишу по спине. — Если не учитывать, что ты и так практически со мной жил. — Не убивай романтику, — Бестужев приподнимается с его плеча, улыбается хмельно, но широко и солнечно. Серёжа за эту улыбку, если быть до конца честным, готов душу продать. За каждую из Мишиных улыбок, адресованных ему. — Знаешь, что? — он садится на кровати, блеск в его глазах почти слепит, трясет ключами в воздухе, как будто выиграл их в какой-то лотерее, и теперь очень счастлив. — Поехали домой. Хочу поблагодарить тебя за подарок. Серёжа заливается счастливым смехом и хватается за протянутую ладонь.

***

Лето приходит, принося с собой тёплый ветер и бесконечное солнце, которого теперь так много, что и не знаешь, куда от него деться, но, по крайней мере, у Миши были вечно яркие веснушки, а его волосы постоянно подсвечивались лучами, которые в них преломлялись сверкающим золотом, отсвечивая на всё вокруг, создавая нимб над его головой. Сам Бестужев на это сравнение смеётся, говоря, что если среди них и есть настоящий ангел – то это Серёжа, на что получает Пашино «естественно, ты вообще слышал фамилию своего парня?», и Миша опять смеётся, вычерчивая линии на ладони Муравьёва кончиками пальцев. Никто из них не уезжает из города в первые дни каникул, но все заняты друг другом: Аня с Петей вообще не появляются на радарах, Трубецкой с Кондратием снова гуляют сами по себе, и к ним лучше не лезть, Пестель пропадает где-то, и никому не признается где, Миша с Серёжей закупаются продуктами по максимуму и несколько дней лежат дома, никуда не выходя, и даже особо не вставая с кровати – перенести всю физическую активность в горизонтальную плоскость вообще не оказалось проблемой (всё вокруг тонуло в нежности и касаниях, Мише казалось, что на его губах скоро образуются мозоли от постоянных поцелуев, а сорванный голос не восстанавливался вот уже два дня, и Бестужев ещё никогда не был таким уставшим, но счастливым одновременно), бесконечно есть мороженое и сладкое в постели, а потом обмениваться привкусами было классно, и они находят в себе силы «вылезти из норки» только на четвертый день, и то, только потому, что Поля слезно умоляет их прийти, снова напортачил и снова сидит под домашним арестом. Серёжа, стоит сбросить звонок от брата, глубоко целует Мишу, опуская того на подушки, и предлагает никуда не идти, оставив уже взрослого Полю разбираться с его проблемами самостоятельно, и первые полчаса Миша поддается, ответить в эти тридцать минут всё равно бы ничего не получилось – изо рта вылетали только совсем уже посаженные стоны и судорожное дыхание. Потом Миша всё же умасливает Серёжу, думая, что Ипполит будет ему должен, вылезти из этой постели стоило действительно многого. В душ тоже идут вдвоем, но, уставшие и без сил, просто стоят в обнимку под горячими струями, Бестужев треплет волосы Серёжи полотенцем, тот шутливо брызгается в него водой, но в итоге они все-таки приезжают к Поле почти к вечеру. Серёжина мама радуется, обнимает их, стремится накормить, так что они совершают стратегическое отступление в старую комнату Серёжи, и туда приносится Ипполит с гитарой, заставляя старшего брата играть. Поля с любопытством рассматривает шею Серёжи, потом бросает «блин, Миш, что он там с тобой делает?», и ему приходится убегать от разъяренного Бестужева, хохоча и прячась за спину Муравьёва-старшего. Миша использует ход конем, наклоняется, чтобы поцеловать Серёжу, и дает спрятавшемуся за широкой спиной Поле подзатыльник, не отрываясь от сладких губ. Потом Серёжа наигрывает всё то, что Миша с Ипполитом просят, перебивая друг друга и ругаясь, а потом к ним заглядывает Анна Семёновна, безапелляционно отправляет Полю спать, и уговаривает Мишу с Серёжей остаться, потому что уже поздно, и пока они доедут, будет уже утро. Они, конечно же, слушаются, ютятся на полуторке вместе, Серёжа рассказывает ему истории из детства и бурной петербуржской юности, а потом достает откуда-то альбом с фотографиями, и изображения маленького Серёжи просто топчут Мишу, заставляя его едва не выть от умиления, и он втихаря фоткает несколько на телефон. Мише звонят родители поздним июньским вечером, и он сначала застывает, а потом морщится и уходит на балкон, плотно прикрывая за собой дверь, и Муравьёв честно очень старается не подслушивать, даже затыкает уши наушниками – если Миша захочет, то сам поделится. Время идет, а Миша всё не возвращается, и Серёжа чувствует очень нехорошую тревогу и ловит себя на том, что пытается высмотреть Мишин силуэт в отражении стекол. Бестужев появляется минут через двадцать, и на нем лица нет. Тут же падает рядом с Серёжей, укладывает голову ему на грудь. — Срочно придумай мне причину, по которой я не смогу доехать до Нижнего этим летом. — Мне нужно время, — Серёжа неосознанно крепче обнимает Мишу, прижимая к себе. — Какое время, ты ж юрист, — фыркает Миша, но лисье выражение глаз тут же пропадает, заменяясь на нежность, и он ближе прижимается к Серёже, проводя холодным носом по его шее. — Я никуда не поеду, Серёж. Не переживай. — Я и не переживал, — ложь, конечно, он к Мише настолько привык, что едва ли может представить хоть один день без него. — Кстати, мама просила передать тебе приглашение на ежегодный летний сбор. — Чего? — Бестужев поднимает на него недоуменные глаза, переползает поближе к его лицу. — Какой ещё летний сбор? — Официально самое скучное мероприятие, на котором ты когда-либо побываешь, — закатывает глаза Муравьёв. — Включает в себя дачу, абсолютно всех представителей династии Муравьёвых-Апостолов, обсуждение будущих внуков и традиционное завывание Паши под Лепса, как приятный или не очень бонус. — Мне уже нравится, — хмыкает Миша, прикрывая глаза. Все-таки, как бы Серёжа не отрицал, он был потрясающей (и очень тёплой) подушкой. Это, кстати, Миша проверил и в тот самый знаменательный день сбора. Традиционно, Союз Спасения на него был приглашен в полном составе, и приезжал отдельно от всей кучи родственников, на машинах Трубецкого и Пестеля, со своей музыкой из сабвуферов и алкоголем в двухлитровых упаковках из-под сока («блять, ну я не хочу позориться перед Серёгиными родственниками, они вообще-то практически этим городом управляют»), которые начинали распиваться прямо по дороге. Пестель накануне уточнил, можно ли взять с собой Романова, на что получил единодушное «да», потому что всем очень хотелось узнать что между этими двумя происходит (Кондратий с Мишей ставили на ненависть, переросшую в любовь, оба Серёжи переглядывались между собой, в немом вопросе «ну и за что нам это»), Аня взбунтовалась и сказала, что возьмет Петю, и неугомонные Рылеев и Бестужев лишь махнули на неё рукой, и продолжили сверлить взглядами спину Романова, тихо шушукаясь. Погода с самого утра была то, что надо – солнца нет, не жарко, но и не холодно. И Серёжа уже надевает на Мишу худи, помогая не запутаться, и поправляет ему капюшон, когда чувствует сотрясающие землю басы, и это при том, что они на девятом этаже. — Паша приехал, — хмыкает Миша, на секунду прислоняясь к Серёже и оставляя легкий поцелуй на губах. Серёжа прижимает его к себе, целуя сильно и с напором, потому что неизвестно, когда ещё в ближайшие два дня выдастся такая возможность, кругом будут дедушки и бабушки, а также двоюродные племянники, племянницы, тети и дяди. Миша отвечает, податливо расслабляясь и немного увлекаясь, очевидно, Серёже даже приходится аккуратно его от себя отстранить. — Мишель, ещё секунда, и мы никуда не поедем, — мягко шепчет ему в губы Муравьёв. На улице слышится недовольный сигнал машины. — Ага, — Миша ухватывает ещё один короткий поцелуй. — Пошли тогда. Пашина машина уже забита людьми под завязку, так что едут они на заднем сидении у Трубецкого. На самом деле, тут даже лучше: как только они садятся, Кондратий протягивает им по стаканчику так предусмотрительно купленного кофе, на фоне тихо играет что-то ненавязчивое, Сергей уверенно и спокойно ведет машину, никуда не выруливая и не заходя на обгон, Кондратий вполголоса читает стихи из своих заметок в телефоне, кондиционер создает приятную прохладу, и Миша укладывается Серёже на плечо, прижимаясь к его тёплому боку. Серёжа в одно мгновение делает даже лучше: обнимает Мишу рукой за плечи, и тот удобно устраивается поближе к шее, проваливаясь в дрему. Непонятно, сколько времени проходит перед тем, как он просыпается, но никуда не двигается, потому что Муравьёв тихо сопит ему в макушку, заснув почти сразу за ним. Возле забора их встречает Поля, явно обиженный на маму за то, что она не разрешила ему поехать в машине со старшим братом, классным парнем старшего брата, и его не менее классными друзьями, вместо этого запихнув в один автомобиль с малолетками. Паша традиционно отвечал за размещение “сока” по укромным углам, Аня традиционно отвечала за то, чтобы отвлекать на себя многочисленных Муравьёвых-Апостолов и не только, Серёжа традиционно отвечал за то, чтобы организовать всех по комнатам. Это было несложно – Ипполит всегда уходил ночевать на чердак (Серёжа никогда не интересовался, зачем), так что Мишу можно было поселить с собой. Нет, Серёжа знал, что у него много родственников, но либо он забыл, насколько много, либо их количество прибавилось. Хотелось спокойно посидеть между Мишей и Трубецким, но нет, пришлось пересесть к отцу и угрюмому Польке, слушая гул голосов. Серёжа, убаюканный долгой поездкой и фантомным ощущением Мишиного тепла под боком, даже почти засыпает. — Ого, это у вас что, ирисы? Серёжа распахивает глаза, пытаясь дышать и концентрироваться на чем-нибудь. Одно только слово приносило ноющую боль в груди, и мозг реагировал соответствующе. Миша с другого конца стола почти подрывается к резко побледневшему Серёже, когда Трубецкой останавливает его легким пинком под столом и предупреждающим взглядом. Бестужеву ничего не остается, кроме как подчиниться, но сердце грозит вырваться из груди. Серёжа сжимает руку, лежащую на столе, до белеющих костяшек, и ни на кого не смотрит, опуская голову. У Миши буквально руки чешутся – так хочется к нему, прикоснуться, обнять, я рядом, ничего не случится, ты не один. — А, да, высадили вот недавно… Серёжа сматывается под предлогом помощи кому-то на кухне, и Мишино сердце провожает его фигуру тянущей неприятной болью. Наконец, когда все расходятся по саду, Миша находит Муравьёва, как и ожидалось, в их комнате. — Серёжа! — метнулся за секунду, даже не знал, что мог так быстро. Обнял, слушая стук сердца, крепко прижал к себе, отгородить от всего, закрыть собой. — Я в порядке, Миш, — шепчет на ухо, и голос у него такой, будто и правда в порядке. Миша не знает, что может сказать, утыкается носом в плечо, глубоко дыша. — Правда, всё хорошо, — Серёжа отстраняет от себя за плечи, даже улыбается слабо. — Спать так охота. Ты как? Бестужев сейчас даже при всем желании не смог бы его отпустить, так что ложится рядом, обнимая за талию и утыкаясь носом в затылок. Дышит. То засыпает, то просыпается – странное состояние, но сна так и нет. Ближе к рассвету Серёжа ворочается, разворачивается в его руках. Миша себя не удерживает – подается вперед и целует, чувствуя, как Серёжа улыбается. — Хочешь на речку? — самому Серёже, если честно, очень хочется, там сейчас никого нет и тишина. Миша только неуверенно кивает в ответ. Неуверенность развеивается вместе с прохладным утренним ветром. Серёжа улыбается, подставляя лицо лучам только-только восходящего солнца. Потом опускается на корточки, смачивает руки в воде, проводит ими по лицу. Поднимается. Перед лицом возникает букет ромашек. Мишин тихий смех окутывает, пронизывает всё тело зарядом тока. В Серёжиной душе больше нет тошнотворно-сладких ирисов. В Серёжиной душе навсегда поселяется цветущий питерский май и один конкретный солнечный мальчик.