Вдвойне завязано на крови

Энакин находился вне времени и пространства, внутри самого себя, но в сознании абсолютно чужого человека. «Кровь — это жизнь», — сказал ему тот самый мужчина, по памяти которого он и бродил в данное мгновение. «Двери, опять эти двери! Неужели нельзя упорядочить воспоминания, как папки на компьютере? Старичьё и их двери!» Энакин толкнул ближайшую и очутился на обширной арене, засыпанной песком. Противники стояли друг напротив друга, напряженные и готовые к схватке. Все зрительные места были заполнены людьми в легких одеждах по античной моде. Мол — совсем такой же, с каким познакомился Энакин, только живой. Мать вашу за ногу! Это же древний Рим! Энакин понимал, что на самом деле всё гораздо проще, чем кажется. Но на данный момент окружающее его было до боли сложным. Он был собой, но одновременно и Молом, как бы внутри его тела, видел всё и его глазами, и своими со стороны... Первый удар пришел сбоку, заставив того развернуть плечи и отступить на полшага назад, чтобы полностью восстановить равновесие. Представшее перед его взором существо, человеком назвать его можно было лишь с очень большой натяжкой, являло собой ходячее сборище трофеев, добытых у предыдущих противников. Почти под два метра ростом, с массивными плечами и торсом, больше раздетое, чем облаченное хоть в что-то, с чёрной, как обсидиан, кожей. Казалось, противник занимает немалую часть арены. Мол пристально вгляделся в него. Серое перекошенное лицо представляло собой ночной кошмар хирурга: ритуальные шрамы, кольца и петли из кожи и металла в мочках ушей и носу, вдобавок — голубоватые пульсирующие мешки под глазами, и все это, словно к отверстию воронки, стекало к зияющей пасти с заточенными до бритвенной остроты зубами. Казалось, даже его руки некогда принадлежали двум разным существам. Правая его рука выскочила из тьмы несколько секунд назад, оттолкнув Мола вбок и чуть не выбив ему зуб. Мол уставился на существо. Затем пришла ярость. И она была неукротимо великолепна. Одежда затрещала по швам, когда Мол прыгнул на своего противника, преодолев полуметровое расстояние между ними за долю секунды. Существо отреагировало именно так, как он надеялся. Оно вскинулось, охотно встречая его натиск, дико размахивая своими длинными руками и визжа с придыханием на гортанном языке, которого он никогда ранее не слышал. «Пусть это будут твои последние слова, — подумал Мол. — Прямо здесь. Прямо сейчас». Он уже ощущал трупный запах, похожий на вонь гниющего мяса, и погрузился в вихрь рефлекторных ударов. Обе руки вылетели вперед и схватили чудовище за горло, и сжимали, пока он не почувствовал, как глубокие сухожилия шеи стали мягкими и податливыми. Откуда-то из груди твари послышался приглушенный влажный щелчок, и вдруг из горла вырвался целый поток теплой, густой, липкой жидкости. Кровь. Сильный поток густой и липкой крови. Это зрелище не принесло Молу никакого удовлетворения, лишь смутное раздражение от осознания, что ему никогда не требовалось столько времени, чтобы добиться перевеса в поединке. Тем не менее, если он быстро оборвет жизнь противника, это восстановит некоторый необходимый баланс данной стычки, что пусть и не послужит чести Мола, но хотя бы обеспечит ему оправдание. Он сильнее сжал пальцы, и вопль прервался ломаным птичьим взвизгом. Выплеснулся очередной поток крови, чернильно-черной и вязкой; кровь потекла изо рта и глаз противника. Довольно. Идеально держа равновесие, Мол сделал оборот вокруг своей оси, придав твари ускорение и впечатав ее в пол. Раздался пронзительный лязг. Удар был настолько силен, что он почувствовал, как вибрация отдалась в песке под ногами. Голова существа, болтавшаяся на сломанной шее, откинулась в сторону, открыв пульсирующие в толще серой плоти сосуды. Только теперь Мол позволил себе выдохнуть. Как и ожидалось, он не нуждался в своих особенных силах, чтобы отправить на тот свет эту гору мяса, — хотя в действительности выбора у него не было. Уходя, он сказал матери, что добьётся всего и без помощи магии. Опустив голову и глядя в лицо твари, он поднял ногу, намереваясь с силой впечатать ее в беззащитное горло, стереть в порошок трахею. На мгновение он встретился с его рассеянным, мутным взглядом. «Сейчас ты умрешь», — сообщил взгляд будущего победителя; казалось, его противник осознал, что ему суждено провести последние жалкие мгновения своей жизни здесь, во мраке и безвестности, втоптанным в песок арены. Совершенно неожиданно существо вырвалось и, распрямившись с ошеломительной скоростью, молниеносно бросило ему в глаза пригоршню едкого, пропитанного кровью, песка. Мол отшатнулся, но слишком поздно. Зрение пропало, мгновенно похоронив его во тьме. Второй раз за не слишком долгое время загадочный противник застал его врасплох. Жгучая тяжесть охватила его зрительные нервы: словно медленная капля проникала все глубже и глубже, пока он наконец не ощутил, как яд берет свое, как немеют мышцы и ткани лица. Слишком поздно Мол вспомнил, что у него на бедре висел клинок. Надо было им сразу же воспользоваться, а сейчас без зрения он бесполезен... Теперь визгливый смех существа раздавался сразу со всех сторон. Нарочитый. Триумфальный. «Покончи с ним. Прямо сейчас». Мол выпрямился. Раздавшийся в голове голос принадлежал ему самому — суровое эхо его обучения. Но в интонации безошибочно угадывалась мать — отголоски безжалостных инструкций, часов, дней, лет нескончаемых тренировок, нескончаемой боли. Эта мысль мгновенно вернула Мола к реальности и наделила четким знанием того, что делать. Потянувшись сквозь слепоту, Мол схватил противника за самое ценное для любого мужчины место. Зрители взорвались восхищенными криками. У гладиаторских боёв не было свода правил. Следующие несколько секунд решат все. Мол велел своему разуму стать совершенно спокойным, а телу — абсолютно жестким, позволяя противнику, охваченному смертельной самонадеянностью, взвыть от вопиющей несправедливости. Несмотря ни на что, он выжидал. Вдобавок постоянно ощущал зловоние своего противника, чувствовал, как его ногти скребут по коже, тычут в лицо. Тварь пронзительно вскрикнула — на этот раз крик означал полную победу, возможно, даже заменял ей довольный смех. Подавляющий, безумный смех. Безумный смех того, кому нечего терять. Кроме яиц, оставшихся в руке Мола, после того, как тот резким движением выкрутил запястье и выдрал их. Но тут же он сменился на вой обманутой ярости. На этот раз Мол не стал прислушиваться. Примитив. Эмоция, крик слабости, не более существенный и не более информативный, чем крик боли, который он выдавил из противника несколько мгновений назад. Теперь в нем уже не было ничего полезного. Но он все же сумел воспользоваться криком существа: дотянулся до его разинутой пасти, ощутив на ладони влажное тепло дыхания, запихнул в него оторванные яйца, вырвал три самых больших пирсинга с правой руки существа и забил их в глотку противника вслед за окровавленными частями его собственного тела. Зажимая ладонью рот твари, Мол чувствовал, как дергаются у той в горле яйца, рефлекторно погружаясь глубже, когда противник тщетно пытался вдохнуть или закричать. «Заканчивай с ним». Зрение к Молу все еще не вернулось, но противник оказался уже на расстоянии вытянутой руки. Он наклонил голову и боднул тварь. Тело противника прекратило подергиваться. Мол отпустил его, позволив рухнуть на пол у своих ног. Он сморгнул, затем прищурился — его собственные глаза все еще горели. Зрение восстанавливалось: боец стал различать неясные тени темно-серого и блестящего синего цвета. Способность видеть возвращалась невыносимо медленно, но все-таки возвращалась. Не было никаких причин, мешавших предположить, что через несколько часов оно полностью восстановится, и тогда… Песок под ногами задрожал — это гомонила и восторженно визжала толпа, стуча ногами так, что сама арена ходила ходуном. Все пространство заполонила какофония треска, будто огромные ворота закрывались прямо над ними. Мол обернулся кругом, ища источник вибрации. Это не было иллюзией или побочным эффектом не до конца восстановившегося зрения. На него надвигались надзиратели гладиаторов, хлеща кнутами, загоняя его в помещение вне арены. Там кто-то пырнул его то ли ножом, то ли кинжалом в плечо, и мужчина потерял сознание. Энакин смотрел во все глаза, наблюдал за схваткой, подобную которой прежде видел лишь в кино, и то было игрой актеров и работой каскадеров, а эта вакханалия насилия, что разыгралась у него на глазах, абсолютно настоящей, и чувства были такими, будто сражался только что он сам. Юноша поёжился и в ту же секунду ощутил, как к его спине прижимается до боли знакомое тело. Сам Мол, тот, с которым Энакин провёл ритуал объединения, благодаря которому сейчас может путешествовать по памяти двухтысячелетнего мужчины, обнимал его за талию и шептал в самое ухо. — Не туда смотришь, — он указал пальцем на выдающийся среди зрительных мест балкон. — Самое важное сейчас там. В мгновение ока они перенеслись на трибуну. Седовласый мужчина с безукоризненной внешностью, облачённый в длинное лёгкое одеяние, ниспадающее мягкими складками до самых лодыжек. Ему было по крайней мере лет шестьдесят, но его лицо с желтовато-карими глазами, покрытое почти тропическим загаром, казалось лет на двадцать моложе, несмотря на то что в настоящий момент его портили морщинки нетерпения. — Приветствую вас, уполномоченный, — произнесла красивая женщина, приподнимая чашку, будто салютуя собеседнику. — Выглядите шикарно, как всегда. Откройте секрет, как вам удается не стареть даже на день? У вас особая диета? — Да, — сухо отозвался он. — Я исключил из рациона необоснованную лесть. Знаменитое угрюмое выражение на его лице проявилось четче: в уголках рта пролегли глубокие морщины. — Надеюсь, обмен любезностями на этом окончен? — М-м, — кивнула женщина, откидывая за спину золотистые локоны. — Видимо, да. — Хорошо. Вы достаточно долго заставили меня ждать. Вне зависимости от того, что вы, возможно, слышали, наш мир вращается не вокруг вас. — К сожалению, нет, — она улыбнулась, приподняв брови. — Он крутится вокруг моего лудуса.* — Я уверен, что вы помните о нашей договорённости. — Конечно же, — сказала она, продолжая улыбаться. — Но погодите, я сейчас посыплю голову пеплом, и уж тогда-то вы сможете открыть мне, почему вы прибыли лично, а не прислали как всегда повозку. — Это не повод для шуток. Он требует чемпиона живым и как можно более целым. Я прислан проследить за доставкой. Женщина вскинула красиво очерченные брови чуть не до самой кромки волос. — О боги, какие мы сегодня официальные! — она сложила руки на столе. — Ну ладно. Итак, как вам известно, наш чемпион не раб, а свободный человек. Его доставят, да. Но будет ли моя оплата такой же? — Император предполагал такой исход и намерен отблагодарить вас лично. — Что радует, несомненно, — скромно кивнула смуглая блондинка. — Хотя мне нравится считать свой лудус горнилом, где рождаются истинное величие и всеобщая выгода. У одного племени, откуда родом мой предыдущий чемпион, есть прекрасная поговорка, которая очень точно это описывает: «Чи мото, мандо санги». — Что означает… — «Все завязано на крови». — Провокационное заявление, но Императору понравится, — заметил тот. После этих слов декорации вновь сменились, перенеся Энакина и Мола во внутренние комнаты какого-то роскошного помещения. Вечерело и комната была богато заставлена абсолютно без вкуса, будто хозяин просто коллекционировал роскошные вещички и оставлял их пылиться здесь. Мол был весь в крови, и это хорошо. Кровь была всегда, кровь шла, и это означало, что ты ещё жив. Но он стоял на коленях, и это было неправильно. Мол ни перед кем не преклонял коленей. Его пальцы нащупывали трещины между камнями под ним, врастали в них, словно корни старого дерева, и вытаскивали тело, заставляя встать на ноги. Его лодыжка горела, а он улыбался. Боль — это топливо, которое поддерживает огонь. — Ты ранен! Не хочешь сдаться? — Ранен? — Мол закинул голову назад и расхохотался. — Я, мать твою, покажу тебе, как я ранен! Он бросился вперед, ловко проскочил под занесенным клинком, как рыба проплывает под корягой, и пустил оружие в своих руках по огромной дуге над самым полом. Меч с хрустом врезался врагу в колено, и оно вывернулось в обратную сторону. Затем он подрубил другую его ногу, лишив последней опоры. Тот издал глухой вопль и заметался по каменному полу, болтая в воздухе раздробленными ногами. Мол почувствовал, как что-то воткнулось ему в спину, но боли не ощутил. Это был знак, послание на тайном языке, понятное лишь ему: оно говорило о том, где находится следующий мертвец. Разворот, и меч прочертил яростную, великолепную, неотвратимую линию. Удар пришелся человеку в живот, сложил его пополам и сбил с ног. Противник врезался в стену. Четвертый перепрыгнул через стол и меч последовал за ним. Темнокожий увернулся от первого могучего выпада, и от второго. Умный, быстрый и ловкий. Но всё же недостаточно. Третий удар задел его бок. Скользящий удар, почти укус, всего лишь раздробил ребра и заставил раненного упасть на колени, вопя от боли. Последний удар был лучше: плоть и железо описали полный круг, чтобы врубиться врагу в лицо и наполовину отхватить ему голову, заливая стены фонтаном крови. Мол вытащил нож из своего плеча и швырнул на пол. Из раны хлынула кровь, и это было замечательно. Зря они не обезоружили его, за это их можно было пожалеть, но Мол имел не больше жалости, чем зимняя вьюга. Даже меньше. Он колол и резал, резал и улыбался. Мало-помалу вопли утихли, и он выпустил труп, упавший на холодные камни. Его пальцы стали скользкими от крови, и он вытирал их об одежду, о свои руки, о свое лицо — как и должно быть. Он увидел смуглую женщину с золотистыми локонами волос и ужасом на лице. Она не походила на остальных, но сойдет и эта. Он улыбнулся и стал красться вперед, занося меч над головой обеими руками. Женщина отступила в сторону, она наблюдала за противником и держалась так, чтобы их разделял стол. Жесткие глаза, как у волка. Какой-то слабенький голосок подсказал ему, что женщина на его стороне. А жаль. — Эй... — шёпотом окликнул его кто-то, только что появившийся в дверном проеме. — Кто спрашивает? — напрягся Мол. — Твоя судьба, мой милый, — прозвучало, как угроза, обещание и признание одновременно. А затем наступила тьма. — И это всё? — возмущению Энакина не было предела. — Это хоть Император был? — Да, он. Ты должен восстановиться в реальности, а затем мы продолжим.