По разным берегам

... Нежно звенят колокольцы будильника, но я уже десять минут как сижу на подоконнике. Внутренние часы работают безотказно. Настроены они на первую звезду, и стоит ей появиться на небосклоне, я как будто завершаю дневной пост. Веришь-нет, но пока тебя не видно, есть не тянет вообще. Медленно потягиваю фруктовый кефир, делаю что-нибудь по дому и жду, когда стемнеет. Весь день, как во сне. Говорят, это из-за таблеток: после них оживаешь только к вечеру, а потом всю ночь не спишь, но я-то знаю, что всё дело в тебе. Им не нравится, когда я так говорю, но мне совсем не хочется лгать...и оставаться без таблеток. Те не решают моих проблем, но отсекают всё лишнее. Или даже нет. Они дробят реальность на мелкие кусочки и помогают воспринять её так, частями, по чуть-чуть, потому что целиком её не вместить ни мозгу, ни сердцу. Я ведь тебе рассказывала, что случилось? Наверное. Но расскажу ещё, а то вдруг это мне приснилось. Я часто вижу сны о тебе: как будто ты летишь сквозь ночь, а на фюзеляже у тебя всего одна звезда— настоящая. Я лечу к тебе на собственных крыльях, как птица, и когда добираюсь до окна, ты опускаешь стекло. Вот как в автомобиле, ага. Сажусь тебе на плечо и начинаю чирикать. Каждый раз страшно, вдруг ты не поймёшь птичий язык, но ты откуда-то его знаешь, и мы разговариваем. Ты рассказываешь о созвездиях, о пении небесных сфер, о холоде там, наверху, а потом вдруг ка-ак спросишь: а что дети, не нашли?  — Границу закрыли, — отвечаю я, и к горлу подступает ком. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни слово произнести. Ты ждёшь, когда я успокоюсь, а потом спрашиваешь обо всякой ерунде: закрыла ли я окно, когда ты ушёл, что передавали по радио после сводок с фронта, каким был улов у наших соседей... Меня начинает понемногу отпускать, я вспоминаю эти мелочи, и тот день встаёт передо мной во всей своей предгрозовой красе. Да, я помню, что собиралась гроза, с востока шла чёрно-фиолетовая туча, и белые цветы на живой изгороди напоминали гравюру в старой книге. Или на гранитном памятнике. И я ещё думала, как же ты полетишь в такую погоду... Не того боялась. Когда ко мне пришли вымогать деньги и драгоценности, я сразу поняла, что с тобой случилась беда. Стервятники всегда летят на запах смерти, и хотя тела твоего не нашли, для них я уже была вдовой. Но не на ту напали. Я просто не открыла им дверь, а когда окно столовой разбили камнем, взяла твоё охотничье ружьё и сбила с одного героя шапку. Тогда как раз похолодание шло, и они явились в шапках— высоких таких, похожих, сам знаешь, на что. Ну вот, одним головным убором меньше. А потом выглянул сосед и говорит, мол, если вы сейчас же не уберётесь, снизу тоже ничего торчать не будет... Убрались. А потом... Потом ты знаешь. Дом вспыхнул, как лучина, и детей так и не нашли. Одна экспертиза, другая... Не было их там, не должно было быть. Они часто любили по ночам с чердака вылезать и смотреть на звёзды с крыши. Может, убежали? Должны были убежать. Только не говори, что их нашли, а мне просто не сказали. Мне много чего не говорят. Что ты жив, например. Или что ты мёртв. "Лётчики не умирают, они улетают..." Звучит как эпитафия, и это, вроде как, должно меня успокоить. С другой стороны, их совесть чиста: тела-то они не видели. Ты летел над океаном, а значит, можно говорить про что угодно. Хоть про вознесение на небеса. Сначала меня это бесило, так сильно, что в палате открутили ручку у окна и проветривали строго под присмотром. Потом я успокоилась. Раны заросли, таблетки стали действовать, и меня выписали. Можно спокойно спать на ходу днём и говорить с тобой ночью. Мне есть, что сказать тебе, и наши разговоры не повторяются. Как рисунок облаков на небе. А капитан пассажирского самолёта тоже смотрел на землю. Он видел, как далеко внизу раскрываются золотые цветы городов, но знал, что один лепесток навсегда канул в бездну— его дом. Местная пресса уделила событию всего несколько строчек, и, не разобравшись толком, похоронила хозяйку под завалами. Потом в те края пришла война. А потом закрыли границы. Будущий капитан лез в самое пекло и выжил там, где не должен был и не хотел. Сослуживцы думали, убьётся, а война закончится— сопьётся, но он пошёл в "ездовые псы". Небо позвало его, растворило в себе, сделало своей частью... и иногда делилось снами. Странными бредовыми снами про настоящую звезду на фюзеляже и чайку с рассказами о том, чего не может быть.