Проклятые

      Последняя нота сорвалась в пустоту, и Акааши вздрогнул от неожиданности — он до того привык растворяться в музыке, что вот уже час механически перебирал струны пальцами, витая в облаках.       И случайно задел совершенно не ту — просто немыслимо.       Лист красного клёна приземлился на опущенный инструмент, ровнёхонько на изумительный ореховый корпус кото, и Кейджи замер на несколько мгновений, любуясь красивым сочетанием.       На улице заметно похолодало — изо рта уже вырывались маленькие клубочки пара, но он не торопился в дом — к чему, если матушка всё равно будет недовольна?       Пускай он прекрасно понимал, что каким бы идеальным сыном он ни был — всегда будет раздражать её. Обида застывала горьким комом в горле, когда матушка, нахмурив тонкие брови и поджав губы, ворчала, что лучше бы он уродился девицей.       Ничего из этого ему не в новинку — из-за стройного телосложения и длинных волос порой даже редкие гости или новые слуги путали его с девушкой, что уж говорить о матушке и братьях, которые открыто над ним из-за этого насмехались — из всех детей он оставался самым слабым. Впрочем, сила и оружие были Акааши совсем неинтересны — с детства его привлекало искусство — он играл на нескольких музыкальных инструментах, рисовал и переписывал ветхие книги из библиотеки, не лезя на рожон и избегая открытых столкновений с роднёй, — в конце концов, ему глубоко безразлично наследство отца и интриги матушки.       Хотя, конечно же, происходящее не могло обойти его стороной.       Хотел бы он иметь столько же свободы, сколько этот красный листок… Акааши бережно положил его за пазуху, давая себе слово сохранить и высушить напоминание об осени.       — Кейджи, Кейджи, ты где? — тонкий голосок и топот маленьких ног побудили его обернуться. — Ух, холодно!       — Аса, ты же без обуви вышла, — он укоризненно поглядел на сестрёнку. — Простудишься и заболеешь, а ну бегом в дом.       — И ладно, — отмахнулась та, хихикая, и присела рядом на деревянные ступени. — Буду такой же бледной и красивой, как братик. Кейджи, сыграй что-нибудь!       Акааши покачал головой, сетуя на абсолютную безалаберность девчушки, но всё же не смог противостоять её обаянию — Аса оставалась светом в его жизни, остальные близкие люди покинули или отвернулись от него.       — Недолго, — предупредил он, сжав пальцами отполированное дерево.       Кейджи начал задумчиво дёргать струны, пытаясь подобрать что-то более-менее мелодичное, однако сегодня песня не шла из глубины сердца — смутное волнение охватило внутренности, сжимая крепче в железный кулак.       — Как траурно, — протянула Аса, беззаботно помахивая ногами в такт музыке. — Кейджи, ты играешь так, будто завтра тебе исполнится не пятнадцать, а все сто! — Она фыркнула, поёживаясь от холода, и обняла себя руками. — Как думаешь, матушка велит подать на стол моти? Я их так люблю!       — Сладкоежка. — Кейджи прекратил играть и потрепал сестру по причёске, забавно съехавшей набок. — Не знаю, подадут ли.       Он намеренно соврал Асе — не подадут. Для других бы обязательно накрыли праздничный стол, а про него дай бог если вспомнят, даже на День рождения. Конечно, его не откровенно ненавидят — просто ему не повезло родиться от первой жены отца, скончавшейся при родах.       Хотя он не помнил родную мать, вторая жена, которую он пытался ласково звать «матушкой», не любила его, потому что серые глаза и чёрные кудрявые волосы слишком сильно напоминали о той, что была хозяйкой дома до её появления.       Той, которой отец искренне восхищался спустя долгие годы после смерти.       — Аса, где ты? Ах, куда подевалась эта негодница! — голоса слуг раздались из-за закрытой двери, Аса ойкнула и залетела внутрь как ураган, не прощаясь с братом.       Акааши вздохнул. С тех пор, как сестре исполнилось пять, мачеха всерьёз занялась её обучением и всячески сокращала их общение, то ли опасаясь, что он плохо повлияет на девочку, то ли что та перетянет на себя его неудачливую судьбу.       Кейджи позволил себе небольшой отдых и поднял лицо к небу, молясь всем известным ему богам, чтобы Аса была счастлива.       А он пусть заберёт все несчастья, выпавшие на её долю, себе — только так он сможет отплатить ей за теплоту души, которую девочка щедро раздаёт окружающим.       — Молодой господин, — один из слуг выглянул во двор, отвлекая и заставляя вздрогнуть от неожиданности. — Господин зовёт вас к себе.       — Сейчас подойду, — безразлично откликнулся он, откладывая кото в сторону. — Отнесите в мою комнату, — приказал он и вытянул из-под навеса ладонь, в центр которой приземлилась крошечная снежинка, мгновенно растаявшая на бледной коже.       Зима должна была вот-вот нагрянуть.       Он плотнее запахнул одежды и обречённо отправился прямиком в кабинет — дурное предчувствие щекотало нервы с самого утра — что же он услышит на этот раз?       Отец никогда не скрывал своего разочарования — чего уж там, он даже смотреть сыну в глаза зачастую не мог, скользя взглядом поверх головы. Оставалась крошечная надежда на то, что он внезапно смилостивился и решил поздравить сына с взрослением, но что-то подсказывало Кейджи, что скорее на Хоккайдо потеплеет в декабре, чем случится подобное.       Он постучался в расписные двери, за которыми виднелся маленький огонёк — зрение у отца совсем испортилось в последнее время.       — Входи, — послышался усталый и строгий голос.       — Отец. — Кейджи почтительно опустился на колени, склонив голову к самому полу, — он давно усвоил урок: главное не разозлить отца ещё сильнее, когда он не в духе.       Благо его не били палками, как прислугу, но могли вынудить играть на инструментах до тех пор, пока застаревшие мозоли не стирались в кровь.       — Сын, — презрительно брошенные слова дали Акааши понять, что настроение ниже среднего. — У тебя завтра День рождения.       — Рад, что вы помните, отец, — тихо отозвался Кейджи, выпрямляясь, но не поднимая взора.       — А я рад был бы это забыть! — грубо ответил тот, хлопая ладонью по столу. — Будучи моим наследником, старшим сыном, ты обязан не только знать грамоту и красиво писать, ты должен разбираться в политике, стать опорой семьи — защищать своих людей! А не тренькать днём и ночью на кото.       — Извините, что разочаровал вас, отец, — смиренно и привычно попросил прощения Акааши. Этот разговор происходил между ними уже не один раз. — Мне очень жаль, что я не могу в полной мере оправдать ваши надежды.       На самом деле, ему было плевать. Они оба знали, что Кейджи был мягким и деликатным, а извинения — не более, чем формальностью.       Мужчина яростно выдохнул:       — Я спрошу тебя в последний раз. Ты готов взять на себя ответственность за наш клан?       — Если вы настаиваете. Но… — Акааши сцепил пальцы, потирая загрубевшие кончики в надежде унять приступ волнения. — Я считаю, что братья лучше подходят для этой роли.       Между ними воцарилась пауза — старший смерил взглядом младшего, казалось, в стремлении то ли тщательнее рассмотреть что-то внутри, то ли подловить на недовольстве или высокомерии. Акааши уставился вниз, разглядывая истёртый пол, — интересно, могла ли мать умереть от жесткости отца? Или таким он стал после потери любимой?       — Хорошо, так тому и быть. — Отец отвернулся, и Кейджи наконец-то смог спокойно выдохнуть. — Но нахлебника в своём доме я не потерплю.       Акааши растерялся в попытке найти неподдающееся ему зерно логики в словах старшего.       — Я могу… работать здесь? — предложил он. — Обучать Асу или, например, помогать с книгами и письмами…       На это отец поджал губы сильнее и нахмурился. Вечерние тени причудливо падали на его лицо, придавая вид неживого создания, — будто бы человек перед ним давно умер и от него осталась лишь пустая оболочка.       По телу Акааши пробежала дрожь, когда мужчина качнул головой.       — Советник императора хорошо отзывался о твоей игре в прошлом году. — Кейджи крепко сцепил пальцы в кулак. — Он приглашал тебя в качестве музыканта и помощника.       Нет-нет-нет, только не это! Мир Акааши и светлые надежды рухнули в одночасье — мало, что это место находилось невыносимо далеко от дома, так и он прекрасно помнил того советника: липкий взгляд, который, казалось, проникал под верхние одежды, ушлые комплименты проворным пальцам и девичьему личику…       — Отец, прошу вас, умоляю, — Кейджи глубоко поклонился, прижимаясь лбом к полу и горячо шепча, — я очень хочу остаться здесь с вами!       — Дурак ты эдакий! Да ты хоть понимаешь, какой шанс упускаешь! — вскричал на него тот. — Это советник самого императора! Если уж ты недостоин стать главой рода, то хоть сможешь показать себя при дворе! Не зря же мы столько сил и денег на тебя потратили и… — мужчина сердито вздохнул, — кроме того, здесь ты остаться точно не сможешь. Она не одобрит.       Последнюю фразу отец бросил почти неслышно, но три слова ловко перерезали тонкую ниточку, за которую цеплялся Кейджи.       Она.       Конечно, его присутствие здесь всё равно будет для неё застрявшей костью в горле.       Как хорошо, что сумрак комнаты скрыл крохотную слезинку отчаяния, скатившуюся по его щеке.       — Когда я должен уехать? — глухо спросил он, мысленно прикидывая, успеет ли подготовиться к дороге — забрать хотя бы свои любимые произведения и попрощаться с Асой.       — Чем раньше, тем лучше. Хотелось бы отправить тебя до первого снега, а то потом дорогу заметёт, — буркнул мужчина и одарил его косым взглядом. — Ты не передумал по поводу наследства? — с некоторым нажимом спросил он, еле слышно добавив: — Сын.       Кейджи разочарованно покачал головой, стараясь не выдать безнадёжность, захватившую его с головой, — что толку отказываться от собственных слов? Он не найдёт в этом доме любовь и поддержку, о которой мечтает.       В воспалённом мозгу призраком пронеслись переливистый колокольчиковый смех Асы и её широкая беззаботная улыбка.       Жаль, что с ней тоже придётся расстаться и не доведётся поприсутствовать на её свадебном пиру, пожелав счастья молодым.       — Тогда иди, — мотнул головой отец в сторону двери, задумчиво поглаживая аккуратную бородку и беззвучно шепча: — Весь в неё…       Акааши поклонился и медленно двинулся наружу, горько осознавая, что именно поэтому места в отчем доме ему и не нашлось.       На улице уже почти совсем стемнело, и земля начала покрываться хрупкой корочкой изморози. Кейджи скривил губы, подавляя рвущееся чувство обиды, и направился в лес, в попытке то ли развеяться, то ли сбежать от самого себя.       Даже если за ночь выпадет снег, даже если все дороги заметёт — рано или поздно наступит весна и ему придётся уехать.       Эта женщина не даст ему остаться.       Подумать только, что он переступал через себя много лет, почтительно обращаясь к ней, пытаясь понравиться… Отчетливее всего вдруг вспомнилось, как больше десятилетия назад он играл с братом — ещё совсем маленьким, — и когда тот, шатаясь, радостно побрёл к мачехе, Кейджи бездумно повторил за ним, обнимая её ногу. Она скривилась и оттолкнула его — несильно, но ощутимо — с таким выражением лица, будто бы на неё приземлился огромный навозный жук.       Больше он не протягивал к ней руки.       Сам не заметив, как ускорил шаг, Акааши выбежал на небольшую поляну и упал на колени, сдерживая жалкие всхлипы и цепляясь за одежды, — ему было нечем дышать. Грудь ходила ходуном, лёгкие обжигало и сжимало волнами. Пытаясь успокоиться, он лишь сильнее начал давиться слезами, пока наконец не взвыл от горечи.       Сначала он хотел, чтобы его любили — сейчас ему нужно было, чтобы просто оставили в покое.       Уличный мороз оседал инеем на ресницах, холодный воздух проникал в тело, замораживая всё внутри, и через несколько минут он смог вздохнуть полноценно, бездумно осматриваясь вокруг.       Тогда-то он и услышал этот звук — тихое, слабое попискивание откуда-то слева. Вероятно, раньше он не мог его распознать из-за собственного плача, однако враз проснувшееся любопытство и онемевший ум привели к ближайшему кусту — он залез меж облезлых ветвей и ахнул.       Привалившись к стволу и запутавшись в расчётливо поставленных силках лежал небольшой филин — уже не птенец, но и не взрослая особь. Акааши протянул руку, стремясь освободить несчастную птицу, но тот забился сильнее и истошно закричал.       — Тише, тише, — попытался вразумить напуганного филина парень, — я тебя не обижу…       Он раскрыл ладонь, показывая, что та пуста, стараясь как-то доказать птице отсутствие злого умысла. Видно, было что-то успокаивающее в тембре его голоса, потому что филин закрыл клюв, тем не менее нахохлившись.       Акааши аккуратно подцепил узел, распуская верёвку и делая это как можно бережнее, — сама мысль подобной охоты была ему противна — он не видел ценности в причинении боли живому существу, так что если кто-то из местных останется без добычи — так тому и быть.       Несколько колючек впились в руку, но Кейджи удалось ловко стянуть путы, облегчая процесс освобождения.       — Вот и всё, — тихонько прошептал он. — Теперь ты свободен.       Филин яростно зашевелился, прыгая и скидывая остатки верёвки. Он сделал пару шагов, выбираясь из кустов, махнул крыльями и… завалился на землю, издавая горестный звук, — правое крыло отказывалось повиноваться, бессильно волочась по траве. Похоже, что, попав в западню, филин получил травму и теперь мог лишь отчаянно кричать, пытаясь взлететь.       Акааши несколько минут наблюдал за безуспешными попытками, пока не заметил, что птица совсем выбилась из сил — самец сидел под деревом, выглядя совершенно безутешным, он крутил головой и ухал на птичьем языке, то ли проклиная людей, то ли призывая на помощь сородичей.       Кейджи присел, не осмеливаясь приблизиться, чтобы не напугать филина снова. Пожалуй, ему стоило возвращаться, но что-то в душе тревожно переворачивалось при мысли, что своим уходом он обречёт живое существо на смерть.       Это смахивало на безумие, но в одночасье он решился на странный поступок — Акааши скинул с себя верхнюю юкату, аккуратно придвигаясь к птице, которая смотрела на него, даже не надеясь убежать.       Обречённость и страх.       Жертвы обстоятельств, брошенные всеми.       Вот что сближало их, вот почему он не мог оставить филина на верную гибель.       На удивление, тот не шелохнулся, когда Акааши неловко обнял его с двух сторон, заворачивая в свои одежды и укутывая плотнее. Возможно, ему удастся вылечить птицу, как-то раз в библиотеке попадалась книга про строение скелета птичьих, но сейчас главное — согреть самца и, быть может, накормить, если тот голоден.       Филин не пискнул, когда Кейджи осторожно поднял его и вгляделся в жёлтые, удивительно разумные глаза.       — Мне жаль, что ты не можешь летать, — извиняющимся тоном промолвил Акааши. — Но я постараюсь вернуть тебе свободу.       Птица проклокотала что-то и закрыла глаза, будто бы соглашаясь, а Кейджи двинулся к дому, попутно размышляя, как ему позаботиться о подранке, и эти мысли принесли странное облегчение.       Словно больше он был не один.       А наутро выпало столько снега, что поездку отложили до весны.

***

      — Бокуто, — негромко позвал Акааши и присвистнул, подзывая кружащего над поляной филина к себе. Он совершенно не был уверен, что делает это правильно — в библиотеке нашлась всего одна книга, косвенно упоминающая рогатых сов, но это лучше, чем ничего.       Во всяком случае, книга хотя бы помогла подобрать имя для питомца.       Когда он принёс раненого филина, домашние сочли его сумасшедшим — кто добровольно приносит домой хищника? А брат даже хотел отобрать того, чтобы убить — мол, со сломанным крылом птице всё равно не выжить, — но впервые Кейджи проявил невиданную до сих пор твёрдость духа и пригрозил, что если кто-то хоть пальцем тронет Бокуто, то останется без руки. Удивительно, но это сработало.       Он потихоньку поил и подкармливал филина в течение нескольких дней, пока тот не успокоился и не позволил человеку не только осмотреть все повреждения, но и зафиксировать крыло. Впрочем, частичная обездвиженность, казалось, совершенно не смущала Бокуто — когда он освоился, природное любопытство победило страх перед человеком и незнакомым местом — он бодро бегал по комнате, смешно цокая когтями и ухая, не давал Акааши спать ночами, ласково поклёвывая его за мочку уха или переносицу, обожал сидеть у Кейджи на плече, когда тот музицировал, и иногда даже подпевал на свой птичий манер.       Звучали его песни так, словно Акааши подвергал несчастного пыткам, не иначе как выдёргивая одно пёрышко за другим, так что слуги обходили комнату стороной, что несомненно было ещё одним плюсом присутствия Бокуто в его жизни.       За несколько месяцев Кейджи так привык к филину, что испытывал лёгкую меланхолию, глядя на то, как тот ловко выписывал круги в вечернем небе, наслаждаясь чувством полёта.       — Надеюсь, твоё крыло зажило хорошо, — прошептал он, безотрывно приглядывая за питомцем.       Сердце ныло от понимания, что весна наступит очень скоро, — потепление уже затронуло их промёрзший край, день становился всё длиннее, — а значит, пора собирать вещи и готовиться к отъезду.       А он ведь так и не собрался с духом рассказать Асе, что ему придётся покинуть дом. Да и как можно, если она так вытянулась и похорошела за зиму, что даже выбитый передний зуб — молочный, к счастью — не мог скрыть её очарования.       По вечерам она постоянно пробиралась к нему, играя с Бокуто и разучивая на пару новые трюки, а однажды даже притащила откуда-то живую мышь, чтобы посмотреть, что произойдёт. К счастью, Акааши вовремя выкинул мышь в окно, а Бокуто, вероломно лишённый добычи, расстроился и пару часов просидел в углу, совсем по-человечески грустно вздыхая и красноречиво обиженно косясь на парня.       Филин ухнул, выдёргивая его из воспоминаний, и ловко приземлился на вытянутую руку.       — Хороший мальчик, — похвалил его Кейджи, протягивая в виде нехитрого угощения кусочки рыбы со вчерашнего ужина. Пока тот радостно поглощал пищу, Акааши бездумно погладил перья, стоявшие торчком на голове, — теперь от сердца придётся оторвать не только Асу, но и Бокуто, который стал для него ближе любого другого члена семьи.       Оставалось надеяться, что филину будет гораздо лучше на воле, чем со слабым и беспомощным человеком, так что Кейджи смиренно решил подождать ещё пару недель и освободить того где-нибудь подальше в лесу. Тем временем, настала пора возвращаться — солнце почти зашло за горизонт, в темноте он с трудом сможет отыскать дорогу.       Снег похрустывал под ногами, его белизна слепила глаза, и Акааши шёл по своим же следам довольно медленно, то и дело проваливаясь в сугробы. Бокуто терпеливо сносил покачивания и встряску, пристроившись на плече и прикрывая человека от леденящего ветра с одной стороны.       Как же ему будет этого не хватать.       Он опять погрузился в размышления и охнул, когда что-то сшибло его с ног, больно ударив в живот. Бокуто взлетел и возмущённо прошелестел.       — Ненавижу! — пронзительно прокричало неведомое что-то, на поверку оказываясь заплаканной Асой. С непокрытой головой и без верхней одежды, она сидела на нём, молотя по торсу крохотными кулачками с такой силой, что становилось весьма неприятно. — Кейджи, ты дурак! Совершенный дурак! Как ты мог не сказать мне? Ненавижу, ненавижу, ненавижу!       В какой-то момент сестрёнка выдохлась и на смену ругательствам пришли тихие всхлипы — Аса улеглась на него почти полностью, размазывая слёзы по одежде, а Акааши неловко погладил её по голове.       — Что случилось? — только и успел спросить он, убирая растрёпанные пряди волос девочки за ухо и вглядываясь в красные опухшие глаза. — О чём ты, Аса?       — Не притворяйся! — снова разозлилась она, отталкивая его руку и вскакивая. — Ты уезжаешь и не предупредил меня! Ненавижу!       Она топнула ногой, оглядываясь вокруг, и не нашла ничего лучше, чем схватить две пригоршни снега и бросить их Акааши в лицо, после чего всхлипнула и умчалась без оглядки в дом, напоследок хлопнув дверью.       Кейджи стёр снежную крошку, мгновенно холодея и размазывая по лицу ледяную влагу. Бокуто взволнованно запрыгал рядом, хлопоча крыльями и ворча, пока Акааши пытался сообразить, что происходит и откуда Аса узнала об отъезде. Он поднялся и торопливо поспешил домой для того, чтобы застать слуг, пакующих его вещи.       — Что здесь творится? — в ужасе спросил он, оглядывая перевёрнутую вверх дном комнату и сиротливо лежащее на полу кото. — Какое право вы…       — Советник прислал за тобой повозку. — Он обернулся на презрительно брошенные слова и встретился взглядом с мачехой, которая спрятала самодовольную усмешку за раскрытым веером и прищурила глаза. — Он так восторженно отзывался о твоей игре, что захотел немедленно перевезти тебя, стоило дороге немного растаять.       — Когда? — Акааши сжал руку в кулак, отказываясь смотреть в глаза этой женщине. Он не сомневался в том, что всё происходящее — её рук дело, и больше не обманывался насчёт её характера. Возможно, она даже сама провернула историю с его приглашением — кто знает?       — Завтра утром. — Захлопнув веер с характерным щелчком, она посмотрела на него. — Слуги соберут вещи.       Кейджи замотал головой, осматриваясь, и тихо вымолвил:       — Все вон. — Люди озадаченно застыли в нелепых позах, один из слуг — совсем молодой мальчишка — даже уронил на пол биву, которая жалобно тренькнула. — Я сказал, все вон отсюда, — с нажимом повторил Акааши и повернулся к мачехе. — Если матушке угодно, я соберусь сам.       Пусть слова и были вежливыми, в них таилась ядовитая горечь — видеть, как его вещи бесцеремонно хватают и портят, выше его сил.       — Хорошо, — гордо вскинула подбородок женщина и развернулась. — За мной.       Когда в комнате никого не осталось, Акааши упал на колени, зарываясь пальцами в волосы. Стоило поверить, нет, просто понадеяться на то, что он может остаться, как реальность втоптала его в землю.       Он осмотрелся, подбирая разбросанные записи и ноты и давя в себе желание разорвать их на мелкие кусочки, пока не останется ни одного напоминания об этом доме. Он раздражённо бросил книги на пол, одну за другой, чуть ли не топча их ногами. Притихший Бокуто наблюдал за ним с небольшого сооружённого помоста, то и дело непонимающе вертя шеей.       В пылу обиды Акааши сбросил вниз свои записи, и из них выпорхнул засушенный кленовый лист, сиротливо упавший на татами. Тот самый лист, который он подобрал в тот же день, что и встретил Бокуто. Отчего-то наблюдение именно этой картины заставило Кейджи бессильно опустить руки.       Отведённое ему время закончилось, пора бы уже это признать.       Он аккуратно поднял бледный листок, вертя его в руке, и поднял глаза на филина. Нерешительно сделал пару шагов к окну и раскрыл створку.       — Уходи, — прошептал он Бокуто, который озадаченно смотрел на него. — Ну же, улетай. Тебя там ждёт счастливая жизнь.       Филин не шелохнулся. Молчание затянулось — пусть другие бы покрутили пальцем у виска, называя Акааши умалишённым за беседы с птицами, но парень знал, что питомец всё понимает.       — Прошу тебя, — всхлипнул он. — Улетай и будь счастлив за нас двоих, Бокуто. — Он двинулся вперёд, подхватывая и выпуская внезапно упирающегося филина в окно. — Прощай.       Бокуто уцепился клювом за рукав, но без толку — неожиданно упрямо для себя, Акааши вытолкнул его в окно, захлопывая ставни. За ними тут же заклокотало, птичьи когти с силой скреблись о дерево, а филин недовольно покрикивал, пытаясь пробраться назад. Так продолжалось не больше получаса, а потом звуки стихли и Кейджи невольно выдохнул.       У него теперь нет ничего, за что он может держаться, ничего, что может оставить позади и сожалеть об этом. Он угрюмо собрал вещи, часть сложил в кучу на выброс и старался не думать, не слышать и не представлять себе, как всё могло бы сложиться иначе.       Единственная слабость, которую он позволил себе, — красный лист — напоминание о последней счастливой и детской осени, которое он забрал с собой. В пылу сборов он нашёл небольшое пёрышко — яркое и пятнистое — и добавил в шкатулку к самым дорогим и немногим ценностям.       Он улёгся в голой комнате на расстеленный футон и старательно отгонял видения того, как несколько дней назад здесь же тихо пересказывал Асе легенды или как играл с Бокуто.       Несмотря на усталость, сон к нему так и не пришёл.       Утром, к моменту, когда слуга неловко постучался в дверь, Акааши уже собрал свои вещи в один большой сундук, прихватив в охапку биву и любимые книги. Он попрощался с этим местом, особое внимание уделяя кото, любовно оглаживая пальцами тонкие царапины, оставшиеся от когтей Бокуто.       Тогда он чуть не придушил птицу, которая по некой причине напала на инструмент, а сейчас это воспоминание согревало душу.       С неясной тоской на сердце он решился оставить кото здесь — в дороге тот может поломаться или… Гриф бивы и струны резали ладонь, и Кейджи признался себе, что кото будет напоминать слишком многое и он не уверен, что сможет так же творить, как и раньше.       Как играть, если каждая мелодия — каждый звук — будут про них? Про Асу и Бокуто.       Отец уже стоял у порога, готовый проводить его, мачеха там же — со стороны они были так похожи на любящих родителей, что на языке образовался кислый осадок. Происходящее — не более чем насмешка.       Матушка что-то говорила, но Акааши не понимал ни слова — среди провожающих не видно Асы, в ушах гремело громом последнее бессильное «Ненавижу!», и само время замедлилось для него.       Ни один из присутствующих не будет хотя бы скучать.       Наконец, пытка практически окончилась  — отец вышел вперёд для последнего напутствия. Наверное от Кейджи ожидали какую-то нелепую фразу о том, что он не посрамит честь рода, но Акааши молчал, не желая выдавать лживые обещания за искреннюю преданность.       — Сын, — негромко обратился мужчина, — твой путь начинается отсюда. Работать у самого советника императора — невероятный почёт, предки будут гордиться тобой. — Внезапно для них обоих отец приобнял его, и Кейджи подавился воздухом. — Пусть я и буду знать, что всё могло сложиться иначе.       Его шёпот практически неразличим, но глухая боль разрезала Акааши напополам — от сердца и до самых пяток — ничего не сложится иначе, как об этом ни мечтай.       — Прощайте, отец, — слабо откликнулся он, склоняя голову как можно ниже. — Да хранят вас боги.       С каменно-прямой спиной он подошёл к повозке и сел внутрь, не оборачиваясь. Мосты за ним сгорели, земля выжжена дотла и больше его тут ничто не держит. В оконце повозки он увидел столпившихся людей — родных и любопытствующих слуг — Аса так и не появилась, — и откинулся назад, произнося молитвы за маленькую и упрямую девочку, счастье которой ему гораздо важнее собственного, и крепко зажмурился.       Тут не на что смотреть.       Мерное покачивание колёс в конце концов убаюкало его, бессонная ночь взяла своё по праву, и Кейджи задремал на несколько часов, погружаясь в приятное забытье.       Он не знал точно, сколько прошло времени, но из сна его выдернула резко затормозившая повозка и осторожный стук.       — Вот ведь дрянь-то такая! — ругнулся один из сопровождающих. — Колесо слетело, посмотри, что нам подсунули! Небось картошку возили раньше, тоже мне — советник императора. Ходит как павлин! А повозка — дерьмо!       — Тера, успокойся, — ответил ему второй. — На кочке подскочили, вот и слетело. Сколько я просил тебя следить за дорогой?       — А я, по-твоему, не слежу что ли, Нара? — огрызнулся Тера. — Тут дороги кот наплакал — нахрена попёрлись в этот холод? До лета подождать никак нельзя было?       — Да угомонись ты.       — Сам угомонись!       Слушать их ворчливые препирательства даже интересно, но Кейджи неосторожно пошевелился и зашипел сквозь зубы, еле-еле ощущая затёкшие от неудобной позы конечности.       — Извините, что прерываю, — он открыл дверь повозки и высунулся наружу, — но могу я немного прогуляться?       — Конечно, — в унисон ответили охранники, причём один толкнул другого в бок. — Простите, что потревожили.       — Всё в порядке, — тихо посмеялся Акааши — забавная парочка эти Тера и Нара.       Он аккуратно выбрался из повозки и на пробу потянул ноги — неприятно.       Глядеть на возню охранников было занятно, но холодно, так что Кейджи решил отойти чуть дальше в лес — всё равно их разговоры и вскрики слышны на ближайшие пару сотен метров, особенно буйствовал Тера, если он правильно запомнил.       Пейзажи мало чем отличались от привычных взору, потому что они пока не покинули пределы Хоккайдо, так что он прошёл вперёд по неизвестно откуда взявшейся тропке, почти не рассматривая деревья и кустарники, похрустывая тонкой корочкой льда. Птичий крик отвлёк его, и он поднял глаза, мгновенно застывая на месте, — впереди стоял большой белый волк, оценивающе глядящий на него.       Ужас парализовал, но зверь, на удивление, не спешил нападать — создавалось впечатление, будто волк недоумевал, откуда в чаще взялся человек. Они оглядели друг друга, Акааши боялся шевельнуться, пока тишину не прервал тонкий женский возглас.       — Ай, что такое! А ну отпусти, быстро! — Парень и зверь одновременно повернулись на звук, и Кейджи испугался за девушку, потому что волк стремительно бросился в её сторону.       За полсекунды он двинулся, забывая оценить обстановку и взвесить варианты. Уж лучше пусть растерзают его, чем её. В десятке метров он увидел юную девушку, борющуюся с кустом.       — Беги отсюда! — прокричал он недоуменно хлопающей глазами девице, которая зацепилась волосами и краем одежды за колючки. — Немедленно!       От этого волк поражённо притормозил, а девушка нахмурилась.       — Ещё чего! — фыркнула она. — Да я и не могу, не видишь что ли? — Она безуспешно дёрнула кимоно за край.       — Волк! — Акааши показал пальцем на зверя. — Спасайся!       Слов не хватало, чтобы объяснить всё быстро, в крови бушевал адреналин. Девушка перевела взгляд и пожала плечами.       — Волчица, и она со мной. А ты иди-ка сюда, поможешь! — и как ни в чём не бывало продолжила тащить ткань на себя.       Кейджи схватил ртом воздух, посмотрел на зверя, который присел на задние лапы и — он мог поклясться — осуждал их обоих в этот самый момент, выглядя как уставшее и умудрённое жизнью существо, и сделал шаг по направлению к девушке.       Волчица не моргала, сверля его взглядом, пока он послушно шёл к девушке на выручку. Вдвоём они победили куст — ткань спасена, но красивые золотистые волосы пострадали чуть больше — тонкая прядь так и осталась во власти колючек.       — Что ты здесь делаешь? — спросил он и неловко покраснел, дотрагиваясь до чужих волос. Раньше он частенько расчёсывал Асу, но это другое. Слишком интимно.       — Тренируюсь, — буркнула она. — Ненавижу зиму — не моё это время.       — Уже наступила весна, — поправил её Кейджи и отошёл в сторону, пряча руки в рукава. Волчица легла на землю, прекратив буравить их взглядом и наблюдая из-за приоткрытых век. — Хотя снег никак не растает.       — Я над этим работаю, — с полной серьёзностью в голосе заявила девушка, откидывая непослушную копну волос назад. — Но пока получается не очень.       Похоже, она немного не в себе, решил Акааши и кивнул, слегка жалея её. Зато у ненормальной есть волчица, а это многого стоит. По виду она немного старше, но они одного роста, так что Кейджи не чувствовал ни капли стыда в общении с ней.       — А ты что тут забыл? — полюбопытствовала девушка.       — Еду к советнику императора, — сообщил Кейджи, мгновенно мрачнея. — Буду служить при дворе.       — Это же хорошо, — обрадовалась она и осеклась, замечая его состояние. — Или не очень?..       — Скажем так, я бы предпочёл нечто иное, — грустно признался Акааши, машинально поглаживая сухой кленовый листок, который спрятал за пазуху.       Ротик девушки приоткрылся, образуя идеальное «О», и она напряжённо всмотрелась в место, до которого дотронулся Кейджи, будто может видеть сквозь одежду.       — Что там? — спросила она, прищуриваясь. — Что-то важное для тебя?       — Напоминание о том, что мне пришлось оставить. — Акааши закусил губу и вынул лист, прокручивая его за ножку. — Мою душу.       — Твоя душа ещё при тебе, — мотнула головой она. — Но разве нужны тебе такие напоминания? Если они приносят боль.       Она заворожённо смотрела на выцветший красный, ярко выделяющийся на фоне бледных пальцев парня.       — Если бы я мог попросить что-то у богов, так это возможность никогда ничего не забывать, — мечтательно произнёс Акааши. — Пусть счастья в моей жизни было значительно меньше, чем горя, каждое мгновение стоит вечности. Мне больно знать, что эти мгновения больше не повторятся, и страшно, что со временем я начну их забывать.       — Так попроси, — возбуждённо прошептала девушка, протягивая руку к листку. — Боги не всегда слушают, но когда слышат…       Волчица вскинула морду и предупреждающе зарычала, а девушка ойкнула и отдёрнула руку. Всё это выглядело настолько комично, что Кейджи против воли рассмеялся.       — Наверное, ты права, — выдохнул он. — Если бы боги сейчас услышали мои молитвы, я был бы готов отречься от всего и стать монахом. Забавно, у меня ведь даже бива есть. И нет дома. Чем не готовый монах-странник?       — Это судьба, — откликнулась девушка, пряча руки в рукава. — А если боги услышат твои молитвы, что тогда?       — Тогда дом и близкие останутся навеки в моём сердце. — Акааши попытался бережно убрать листок, но девичья рука перехватила его запястье. — Это самое большее, о чём я мог бы попросить.       Волчица зарычала громче.       — Да будет так, — шепнула девушка и хихикнула, касаясь листка.       Поднявшийся ветер дохнул ему в лицо неожиданной теплотой, заставив прищуриться, а когда он разлепил ресницы — ни девушки, ни волчицы перед ним уже не было, как, впрочем, и листка клёна.       — Теперь у тебя есть память, — прошептал на ухо ветер. — Не забудь своё обещание.       Акааши застыл как вкопанный, гадая, привиделось ли ему произошедшее или всё было реальностью. Он слепо шагнул вперёд и остановился ещё раз, озадаченно глядя под ноги, — на некотором расстоянии по кругу от него снег растаял, открывая тонкие стебли травы и мха. На ветке куста, обмотанной золотой прядью, набухли нежные салатовые почки.       Неужели эта девушка оказалась здесь не просто так?       И кем она вообще была?       — Акааши-сан! — отдалённые крики вывели из ступора, и он развернулся на каблуках по направлению к повозке. — Акааши-сан!       Буквально через пару сотен шагов он вышел на открытое пространство, где к нему поспешили сопровождающие.       — Слава богам, — выдохнул Тера. — Мы уж думали, что вы потерялись или вас зверь задрал…       — Было бы ужасно неловко приехать с такими новостями к советнику, — подтвердил Нара. — Мы всё починили, устраивайтесь.       — Спасибо, — благодарно кивнул Кейджи, проходя к открытой дверце, и замер, рассматривая лежавшую рядом на сиденье биву.       «Помни…» — шаловливо прошелестел ветер.       — А что… — начал говорить он и тяжело сглотнул, формулируя свой вопрос, — что случилось бы с вами, если бы я потерялся? Или меня задрал бы зверь?       Нара озадаченно уставился на него, а Тера легкомысленно пожал плечами.       — Ну, в дороге всякое бывает — нам ведь ещё на лодке плыть, и вообще… по головке не погладят — скорее всего, выгонят со службы.       Рука Акааши крепко сжала дверцу повозки, цепляясь за неё.       — Но вас ведь не казнят? — уточнил он. Парни переглянулись.       — Не должны, вы же не императорских кровей, — задумчиво подтвердил Нара, смеривая его подозрительным взглядом.       Кейджи смущённо опустил голову — и правда. Его семья хоть и пользовалась почётом и уважением, но особой древней истории не имела. Всего три поколения как их клан начали относить к благородным — если бы не прадед, он бы сейчас был таким же, как эти двое.       — Тогда… Есть ли шанс, что я потерялся сейчас? — прямо спросил он. — Ушёл в лес и не вернулся?       Должно быть, он сошёл с ума, возможно, он болен — у него несомненно жар, и всё произошедшее только что не иначе как насмешка, пустой мираж, но что-то двигало им, шептало на ухо тысячью разных голосов, что он обязан попробовать.       Теперь у него была память, которую не сотрёт ничто.       И вместе с памятью к нему пришла твёрдая воля.       Тера непонимающе захлопал светлыми ресницами, удивлённо почёсывая затылок. Казалось, он и правда не мог разобраться в том, на что намекает Акааши. А вот Нара удивлённо приоткрыл рот.       — Акааши-сан, поправьте, если я ошибаюсь, — медленно проговорил он, — но ваша семья…       — У меня больше нет семьи, — слабо усмехнулся Кейджи. — Они отправили меня против моей воли. И не ждут моего возвращения.       Наконец-то в глазах Нары загорелся огонёк понимания. Все трое неловко молчали, взвешивая дальнейшие слова.       — Послушайте. — Акааши затеребил озябшие пальцы. — Я знаю, что с моей стороны предлагать такое — просто безумие, пусть мои возможности ограничены, но некоторым образом я могу вас отблагодарить…       Он выдвинул и открыл сундук, бережно доставая причудливо украшенную узорами нефритовую шкатулку. Наверняка одна её ценность могла выкупить ему свободу, но подобное всегда мало его волновало — он не разбирался ни в деньгах, ни в стоимости вещей. Акааши достал изнутри серебряные кандзаси удивительной красоты, украшенные опалами в виде цветков сакуры, — свадебный набор матери, доставшийся ему по праву.       Во всяком случае, это единственное, к чему не успела протянуть цепкие руки мачеха. Хотел бы он подарить их Асе в качестве приданого, но…       Он обернулся к охранникам позволяя им рассмотреть сверкающие заколки. Тера тяжело сглотнул, а Нара закусил губу, любуясь тонкой работой мастера.       — Вы хотите предложить это нам в качестве… компенсации? — спросил Нара, вежливо опуская глаза.       — Пожалуй, что так, — легко согласился Кейджи. — Ничего из этого мне уже никогда не понадобится.       — Ни черта не понимаю, — прямолинейно заявил Тера, упираясь рукой в бок. — Вы хотите уйти и оставить всё это нам? Так вот просто отказаться от уважения и почёта в доме советника?       — Именно, — с полунасмешкой подтвердил Акааши. — Так вот просто.       Безумие не то, что он совершал в данный миг, а то, что подобное никогда не приходило ему в голову. Сидеть столько лет в золотой клетке и не замечать, что дверца открыта. Простые люди — слуги, крестьяне — пожалуй, повертели бы пальцем у виска, но у него есть музыка, которой он сможет зарабатывать на хлеб, и другие навыки — письмо, счёт, знание языков, ему ни к чему волноваться.       В конце концов, он и правда может быть странствующим монахом.       Встреча с девушкой, кем бы она ни была, перенесла его за какую-то иную грань, подарила доселе невиданную решимость.       Или он вправду болен.       «Ты был услышан…» — игриво рассмеялся ему в лицо ветер.       — Берите. — Он убрал украшения в шкатулку и практически толкнул её в руки опешившему Наре, а сам взял свою небольшую поклажу — книги и биву, устраивая последнюю за спиной. Сундук оказался не нужен, он лишь вытащил сменную одежду из него. — Сегодня заблудившегося в лесу музыканта загрыз волк, или же он просто замёрз и пропал.       — Нет, подождите. — Тера ухватил его за предплечье. — Идти сейчас в лес неразумно. Быть может, мы довезём вас хотя бы до ближайшей деревни?       — Но ведь нас тогда увидят вместе, — возразил Акааши. — Я дойду пешком.       — Но как же звери? — отмер Нара, взволнованно держа шкатулку. — И холод?       — Можете просто считать, что не соврёте, — тонко улыбнулся Кейджи, разворачиваясь и спеша к тропинке, ведущей через лес, которую он заприметил ранее. Что-то подсказывало, что этот срезанный путь приведёт его в поселение.       — Акааши-сан!       Он повернулся к окликнувшим его охранникам, наблюдая их склонённые головы.       Возможно, дело в том, что они прониклись его решимостью, а быть может, поняли, что, продав драгоценные кандзаси, смогут безбедно прожить несколько лет. Но сердце верило, что уважение к нему искреннее.       Тихонько подпевая одной из своих мелодий, он вышел на поляну с растаявшим снегом и хмыкнул — трава всё ещё беззастенчиво зеленела под ногами.       Похоже, сегодня с ним случилось чудо.       Только он сорвал стебелёк, нагнувшись и вертя его в пальцах, и задумчиво присвистнул — тот будто был нагрет полуденным солнцем, как его ощутимо качнуло вперёд и плечо привычно заныло от соприкосновения с цепкими когтями.       — Бокуто? — удивился Акааши. — Что? Как?       Филин выглядел необычайно самодовольно, нахохлившись, он потянулся клювом к лицу Кейджи и ласково прикусил щёку. В ответ Акааши зарылся пальцами в жёсткие перья и почесал тому шейку. Огромные круглые глаза птицы светились добротой почти по-человечески.       — Спасибо, что не бросил меня, — шепнул парень. — Прости.       Бокуто укоризненно повернул голову набок и ухнул, подпрыгивая и возмущаясь.       — Знаю, знаю, — фыркнул Акааши. — Нам с тобой предстоит долгий путь.       И всё же дорога не так пугает, когда её суждено пройти вместе.