Теория вероятности

По понятным причинам — будний день, лето, обеденный перерыв в офисах — в зале американской забегаловки, расположившейся с комфортом в торце дома, выходившем на просторную площадь, было шумно и людно. Свободных столиков не было, и я некоторое время простояла в ожидании, когда семья из папы, мамы и их очаровательной дочурки закончат трапезу и заберут свои подносы. Наконец я устроилась, развернула шуршащую бумажку, втянула носом слегка пряный аромат гамбургера и даже успела открыть рот в предвкушении, собственно, вкушения, как надо мной раздался голос. — К вам можно приземлиться? А то все столики заняты… Он подошёл со своим подносом почему-то именно ко мне, хотя рядом были и другие такие же одиночки за своими столами. — Приземляйтесь, — ответила я мужчине в бейсболке непонятного цвета, из-под которой выглядывали длинные тёмно-рыжие пряди, явно выбившиеся из собранного сзади хвоста. На вид ему было лет тридцать или сорок, может, больше, может, меньше, но не нежный вьюнош, это точно. Нижняя губа рассечена справа тонким шрамом, который спускается неровным ручейком, имеет свои «притоки»-ответвления и уходит куда-то по острому подбородку вниз. По левой скуле и через глаз и бровь на лоб змеится ещё один шрам в виде растения, цветка с листиками. Чудно даже на такое смотреть, но мужик мне отчего-то симпатичен — улыбается хорошо, весело и всепонимающе. — Вы так на меня смотрите… — Как? — Внимательно. У меня что-то не так? — Ээээ… Шрамы. Я таких не видела. — А… Про них-то я всегда забываю. Да, не повезло когда-то. Но я с ними вырос, привык и давно не замечаю, даже когда бреюсь по утрам. — Драка была? Трое на одного? Вы защищали честь девчонки? — Да… А откуда?.. — Да так… Подумалось просто. — А ещё что подумалось? — Что вы учились чему-то такому… сродни магии что ли… — Я художник. — Вот-вот! А потом работали на себя и ни фига не зарабатывали. Вас пригласил к себе кто-то ну очень влиятельный и денежный, типа местного короля. Это был карьерный рост, деньги, связи, но и работа была связана с криминалом. Например, с порнографией или чем-то в этом духе. — А… Откуда? — мужик снял свою бейсболку и стало видно, что у него красивые и абсолютно голубые глаза, широко раскрытые от удивления. — Подумалось так. Мне по фотографии было бы проще, в живую сложно увидеть всё с подробностями. Он от удивления даже перестал жевать свой огромный гамбургер и уставился на меня, беззастенчиво разглядывая моё лицо. — А вам лет двадцать, ну, до тридцати, вы замужем и вы работаете с людьми, — довольный собою умозаключил мой рыжий собеседник и сотрапезник. — Первый пункт — это такая лесть, да? Даже не завуалированная, даже без лиссировки, да? — второй пункт я не стала отрицать, специально ношу кольцо на нужном пальце, чтобы не приставали любители определённого сорта. — О! Про лиссировку я и не подумал, — заулыбался он. — Нет, не лесть. Я правда так думаю. Ну, то, что я вижу, тянет на двадцать, ну, на двадцать пять лет. Не больше. — Мне гораздо больше. Я даже, наверное, старше вас. — Не верю! — Но в остальном вы правы: работала с людьми, замужем. — Вот и я тоже, оказывается, могу кое-что увидеть, — он был явно доволен собой, от этого его лицо приобрело забавное выражение, словно он положил в рот нечто очень вкусное и теперь наслаждался им. — Спасибо за приятный разговор. Мне пора, — сказала я, вставая и выбираясь из-за столика. — Я тоже уже доел всё, — и он бросил остаток булки в упаковочную коробку. — Позвольте вас проводить до дома? — Тогда нам надо как минимум познакомиться, — улыбнулась я. — Меня зовут Миляна. — А меня Леонид, можно Лёня. — Очень приятно! А как фамилия модного художника Лёни? — Леонид Романовский. Только до модного художника я так и не поднялся. Так… рисую помаленьку, а работаю в театре недалеко отсюда. — Ясно. А я домохозяйка. — А как же работа с людьми? — В прошлом. — Неужели пенсия? — его глаза распахнулись во всю ширь и оказались голубого цвета. — А-ха-ха-ха! Нет ещё, — я смеялась и мне отчего-то было так легко и спокойно с этим человеком, будто бы я знала его всю свою жизнь. — Нет, мне ещё до неё дожить надо. — Ф-фух! А я-то решил… — И осталось мне до неё не так уж и мало, ещё успею устать и состариться. — Надеюсь, что я всё-таки старше. — И сколько же вам? — Мне сорок два. — Возможно… — и я ещё раз оценивающе его оглядела, уже не скрывая своего интереса. — А в каком месяце у вас день рождения? — В январе. Так что вы в любом случае моложе, — он уже победоносно улыбался. — И какого же числа? — А это важно? — Да. Мне тоже сорок два и я тоже родилась в январе, — улыбка перестала быть победоносной и постепенно перестала быть улыбкой. — Седьмого. — Значит, старше! Но всего на неделю — я родилась четырнадцатого. — Вот! Я старше! Он чисто по-детски упивался своим торжеством, а я улыбалась — как мало надо человеку для счастья. Тем временем мы вышли из заведения очень быстрого питания и двинулись против потока машин, ехавших в центр, в сторону моего дома. — Ты… Миляна… Такое интересное имя! Давай перейдём на «ты», мы же ровесники, и так удобнее. — С удовольствием, Лёнь! Я так устала от «выканья» за время работы. И зови меня Мила, как меня домашние зовут. — Мил, ты хотела бы посмотреть мои картины? Мне показалось, что он наконец смог произнести то, что давно вертелось у него на языке, и сразу же пожалел о сказанном, застеснялся, подумал, что так вот сразу, наверное, не стоило бы. Но мне и самой очень хотелось посмотреть на его работы. — Я хочу посмотреть! — А не боишься, что я какой-нибудь обманщик и маньяк-насильник типа убийцы? — Ну, умру, так умру. Какая разница, когда умирать, если всё равно все там будем? Только ты не похож на маньячину. Правда, я могу и ошибаться. — Нет, я не маньяк. Это была неудачная шутка. Прости… — Кстати, а ты меня не боишься? Такая вся покладистая и разговорчивая… А вдруг это я маньячиха? Вдруг у меня цель влезать в доверие к художникам и воровать их бесценные работы? — Ха-ха-ха, — смех у Леонида был заразительным, и вот мы уже смеялись вместе, заражая своим весельем всю улицу. — Ты? Не-е-е! Ты похожа… Ты… На самую милую Милу ты похожа. Так потихоньку мы дошли до моего дома. Мне было интересно, что будет дальше, потому что я же не говорила свой адрес, а мы уже входили во двор, где подъезды. — У меня здесь квартира-студия на самом верху, — объяснил Леонид. — Купил сразу после развода со своей бывшей, пока были деньги от раздела имущества. — Такие студии не хило стоят! — Не, её продавали по совсем бросовой цене. Самая верхняя, продувается всеми ветрами зимой, нагревается солнцем, превращаясь в баню летом. В самом начале это был ад, а не жильё. Я даже был вынужден снимать другую квартиру, а в студии пока приводил всё в разумный вид. Теперь я тут и живу, и работаю, в смысле, пишу. — Зато какой оттуда, должно быть, вид открывается! — Это точно! Изумительный вид на самый красивый город! Я тебе покажу, ты всё увидишь сама. Пошли. Нам в третий подъезд и на самый верх. Лифт только до четырнадцатого, а в студию мы пешком ещё на этаж поднимемся. И были картины, и был чай, и было то, что так желанно после чая, когда рядом оказываются уже не юные, но ещё совсем не старые мужчина и женщина. И пусть весь мир подождёт… Но ничего этого не было. Ни встречи, ни знакомства, ни картин…