Теория вероятности

Уставшая и почти засыпающая на ходу, я ввалилась в вагон метро. На моё счастье одно местечко в середине скамьи было свободно, и я втиснулась туда между двумя мужчинами. Я люблю сидеть в метро между мужиками, потому что они никогда не дадут мне упасть в какую-нибудь сторону. Их широко раздвинутые ноги позволяют мне не сжимать судорожно свои, чтобы казаться скромной дамочкой, всё равно моё место ограничено их торжеством маскулинности. И хорошо, пускай торжествуют, это лучше унылых лиц третьего пола под названием унисекс. Я, как водится, не снимая с плеча ремня своего кожаного рюкзачка, поставила его на колени и крепко, как мне показалось, обняла его, автоматически закрывая глаза. Когда я в метро не сплю, а это бывает в подавляющем большинстве случаев, я люблю разглядывать людей. Там, в подземке, каждый человек отчего-то уверен, что он там один единственный едет, что больше никто его не видит. Поэтому можно вести себя практически естественно. Но всё же посторонние люди там есть, и человек чувствует их присутствие, старается не поднимать глаза и не смотреть на соседей — ведь их же нет. Но они есть, они могут толкнуть, громко шуметь, вонять как клошары, то есть изысканной бомжатиной. Но их нет. Вот такой парадокс. И человек в рамках этого парадокса ведёт себя почти естественно, почти раскованно. Я много раз видела, как прилично одетые люди вытаскивали из носа тамошнее содержимое и пристраивали его на стенке вагона или под сидением. А ещё люди любят почёсываться в разных местах, не предусмотренных правилами приличия. Но ведь никого нет, точнее, никто же не смотрит, значит, можно. Люди в вагонах метро едят. О, это отдельная статья, наблюдать в метро за жующими булки или ещё что-то и запивающими из бутылочки с газировкой, чтобы этот сухой комок прошёл в нужном направлении. А целующиеся?! Они точно уверены, что они люди-невидимки. Но звуки! Такая озвучка, такие чмоканья! Волей-неволей ищешь направление, откуда происходят эти чавканья страсти. Много чего делают люди в метро, и за всем этим я люблю наблюдать, но в этот раз я дико хотела спать из-за почти бессонной ночи. У меня нет дружбы с режимом дня, тому виной многолетняя работа в рваном графике — то полуторасуточное дежурство, то ночное, то дневной приём. Я могу спать в любом месте, в любое время, долго, коротко, а могу не спать вовсе, если есть силы, и я заработалась или заигралась, или зачиталась. В этом отношении я совершенно запойная. Вот и в предыдущую ночь я читала роман, обычный женский роман про любовь несчастную с переходом в счастливую и традиционный хеппи энд со свадьбой. Хотя какой может это быть конец? После свадьбы всё только начинается! Вот про это и надо писать романы, чтобы люди знали, что всякие там мендельсоны ещё не верх достижений, что впереди ещё немытая посуда и аккуратно разложенные по дому ношеные носки. И в этих романах должны нам показывать пути достижения разных консенсусов и компромиссов. Но, по-видимому, это такой интимный процесс, что ни один автор не взялся его раскрыть своим читателям. Роман закончился под утро, когда спать мне оставалось всего часа полтора, а дальше рабочий день. Конечно, выспаться за один цикл сна я не смогла, я же не Штирлиц вам какой-нибудь! Как я доработала смену, даже не стану рассказывать, и вот теперь меня совершенно сморило, сон накрыл меня своим крылом, и окружающая действительность перестала быть для меня реальной. Моя бесприютная голова и всё тело, зажатое между крепкими мужскими телами, покачивалось в такт движению поезда. При очередном то ли торможении, то ли, наоборот, разгоне моя голова нашла приют на плече одного из мужиков. Я, не ведая, что творю, автоматически прижалась к его руке, а носом уткнулась во что-то тёплое, как впоследствии оказалось, в шею, и засопела, уже наблюдая какой-то сон с иррациональным сюжетом. Плечо, к которому я так доверчиво прижималась, внезапно для меня изменилось, вздыбилось, и тихий голос мне почти на ухо сказал: — Давайте выбираться из вагона, уже конечная станция. Я очнулась и увидела, что рядом со мной широкоплечий мужчина, рыжие волосы его были стянуты в хвост, торчащий сзади из-под бейсболки. Он уже почти встал и тянул меня за собой, удерживая мой рюкзак от падения на пол. — О-о-ох… Я так и проспала всю дорогу? — Да. Пойдёмте быстрее, пока нас не увезли в депо! Мне пришлось встать. Если бы не его сильная и уверенная рука, мне было бы трудно удержать равновесие. Мы выскочили из вагона в самый последний момент, двери хищно клацнули своими резиновыми зубами, и мы оказались на платформе конечной станции на севере города. Рыжий продолжал меня придерживать за талию, видимо, страхуя от падения, потому что мы ещё стояли у края платформы. — Ну, приходите в себя? Я никогда не видел, чтобы так сладко спали в метро. — Вы меня не осуждаете? — я подняла на него глаза и всмотрелась в лицо. — Не пугайтесь моих боевых наград, — усмехнулся мой спутник, — эти шрамы получены в далёком детстве в драке на дуэли. Пришлось вступиться за честь дамы сердца. — И как дама? Была благодарна? — спросила я разглядывая тонкий бледный шрам на нижней губе справа, тянущийся и по подбородку в виде сухой веточки, второй шрам был под левым глазом и причудливо напоминал листик какого-то растения. — Нет, увы, она меня даже отругала, когда меня выписали из больницы. — Бессовестная особа! — Абсолютно! Впрочем, как и большинство дамочек. — И я, например? — Ну-у-у, этого я не говорил, — он кокетливо поднял глаза вверх, а я залюбовалась их цветом, радужка была серо-голубой в свете неоновых ламп дневного света. — Но вы так подумали! — Мысли приходят в голову и уходят из неё, их можно и не думать, не тратить психическую энергию на обдумывание всякой ерунды или гадостей. Но нам пора перейти на противоположную сторону. Лично мне надо вернуться по этой ветке примерно до её середины, чтобы попасть домой. — К жене и детям? — я задала этот вопрос с таким глупым выражением лица, что рыжий рассмеялся. — Нет у меня никакой жены! Была, да сплыла. Есть сын подросток, тот ещё оболтус, но живёт он с моей бывшей, а у меня появляется по большим праздникам. Сначала она его настроила против меня, а потом он сам увлёкся спортом, а не искусством, — он тихонько кашлянул, прочищая горло, и торжественно объявил, — я, видите ли, художник. Так что, еду я домой не к жене, а к уже написанным картинам и ещё девственно чистым холстам. — Ух, ты-ы-ы! — совсем по-дурацки воскликнула я. — А можно будет хоть одним глазком посмотреть на ваши картины? Я даже не подумала в тот момент, как я выгляжу в его глазах. Мне было жизненно необходимо продолжить общение, я готова была лечь на рельсы, схватиться за токонесущий рельс, съесть варёный лук (фу-у-у-у, ненавижу!!!), если бы это могло помочь. — Можно, конечно! Только сегодня уже поздновато для экскурсии. Мне же ещё провожать вас домой… — А я тоже примерно на середине этой ветки живу, — сказала я, заходя в приветливо открывшиеся двери обратного поезда. — Тогда я должен представиться. Меня зовут Леонид Романовский. Можно просто Лёня, но для посторонних я Леонид Александрович. Посторонними могут оказаться кухарка и домработница, убирающая мою студию. Я не сказал, что я живу в квартире-студии? — Теперь сказали, — кивнула я. — А меня зовут Миляна. Дома я просто Мила, а на работе меня величают Миляна Стефановна Зорич, врач общей практики, имею высшую категорию. — О, как здорово! А можно вас спросить, пользуясь, так сказать, случаем… — Нет, нельзя! — улыбнулась я. — Меня на работе вопросами мучают, а вне стен поликлиники я просто человек, без профессии. Если я буду круглые сутки врачом, то профдеформация наступит гораздо раньше, и я стану невыносимой и на работе, и дома в обычной жизни. — А я сначала решил, что вне поликлиники консультации врача высшей категории платные, — и он хитро прищурился, улыбаясь во весь рот. — Ха! За бесплатно и прыщ не вскочит! Так говорилось в одном водевиле. Но нет, и за деньги тоже не консультирую, мне зарплаты хватает. Так что у вас там за проблема? — врач во мне уже тогда был неистребим, а профдеформация характера, когда врача в тебе больше, чем женщины и обычного человека вместе взятых, раз в сто, уже давно произошла, поэтому долг и любопытство перевесили нежелание копаться в подробностях собеседника. — Да плёвый вопрос, — шутливо отмахнулся Леонид, — иногда стало побаливать вот тут, — и он сжал кулак и приложил его в центр груди. Раньше мог бегать за автобусом, по лестнице на пятый этаж без передышки, а теперь приходится останавливаться. Тут вот будто что-то сжимается и аж воздух перехватывает. — А к врачам обращался для обследования? — насторожилась я, услышав очень серьёзные жалобы. — Нет, не до того, правда. То выставки, то вернисажи, то заказов вагон и маленькая тележка. Всё никак не дойду. Да и чего идти-то, я же ещё молодой, вполне спортивный сильный и крепкий мужчина. Можно сказать, в самом соку, как Карлсон. — Вот такие именно красавцы и мрут от инфарктов в самом расцвете лет. Вам же близится сороковник? Так? — Да, уже есть — сорок два года. — Ну, вот! Самое время заняться своим сердцем. Уж очень плохие симптомы у вас, Леонид Александрович. Вот посмотрим картины и в стационар на обследование. Согласны? — Ни в каком случае не получится. У меня через две недели выставка в Вене. Ни перенести, ни отменить. А вот потом можно будет подумать. — Тогда я вас… — Давай на ты! — …Тебя всё-таки отвлеку на пару часиков в пятницу. Придёшь ко мне, сделаем кардиограмму хотя бы. Надо посмотреть. А потом назначу таблетки, чтобы сердце твоё не разлетелось на куски во время перелёта туда и обратно, да и от восторгов и благодарностей посетителей выставки сердце надо защитить. — Пилюли! Фу-у-у! — скривился художник. — Кто же в моём возрасте пьёт таблетки? Такие, как я, пьют разве что спирт, ром или на худой конец коньячок под шашлычок. — А иначе никакой Вены не получится. То, что ты про себя рассказал, даёт мне право предположить неблагополучный исход в любое время. — Правда? Так всё серьёзно? — Без шуток. На самом деле серьёзно. И самолёт с перепадами атмосферного давления на высоте, с его ускорениями, но, главное, с длительным сидением без движения, что способствует образованию тромбов… — Ладно, согласен на таблетки и кардиограмму. Хочу в Вену! И жить очень хочется. Честно! — Вот и договорились, а заодно и приехали — моя станция. — И моя тоже! Пошли, я теперь буду знать, где ты обитаешь. И были картины, и были ласки, страсти, кардиограмма, таблетки и выставка в Вене… И ничего этого не было.