Теория вероятности

Я люблю просыпаться раньше, чем он, люблю смотреть, как он дышит, как раскиданы его длинные рыжие волосы по подушке, как вздрагивают во сне пушистые ресницы, храня его сумеречные сны. Мне нравятся его шрамы на лице. Один молниями ветвится справа от нижней губы по подбородку, а второй почти невидимой веточкой с листиком пересекает левую скулу и бровь. Если первый шрам появился у него во время драки со старшеклассниками, то второй это уже осознанное приобретение в молодости — по дури за компанию в тату-салоне шрамировался вместе с тогдашней подругой. Подруга как-то быстро пропала, скрылась из его реальности, а веточка с листиком осталась. Солнце вот-вот высунет свои ручки-лучики из-за крыши дома напротив, уже окрасились в пастельные тона крошечные паутинки перистых облаков. Воздух звеняще прозрачен и пьяняще сладок такой мятно-лимонной прохладой, что щемит где-то около сердца от утреннего восторга. В нашей с Леонидом жизни всё было обычно, как у всех, почти как у всех. Но именно про нас можно сказать: люди, как люди, и пожать плечами — ничего особенного. Мы прожили все эти такие разные годы вместе с нашей страной, как и весь наш народ. Мы были гибкими, поэтому нас обошли многие неприятности, ломавшие других. Мы были стойкими, поэтому мы устояли в водовороте обрушившихся на страну невзгод, и передела, и беспредела. Мы теряли работу и теряли друзей. Мы вставали и шли дальше, находили новую работу и новых друзей, храня в памяти свет тех, кто ушёл за грани жизни. Мы родили и вырастили детей, поставили их на ноги вопреки всем трудностям, воспитав людьми с честью и совестью, добрыми, но не добренькими, а достойными. Теперь нам доверены внуки. Но сегодня мы с мужем вдвоём, дети с семьями укатили на море, а мы отдыхаем в городе, который оба любим больше всяких морей и гор. Вы спросите, как же мы познакомились? А вот тут вы не поверите в правдивость моего рассказа. Я-то расскажу, но… Никто сначала не верит. Короче, дело было так. Я тогда дежурила по отделению терапии, а заодно практиковалась и в приёмнике. Мы с врачом приёмного покоя Игорем Семёновичем образовали в нашей больничке этакий презабавный тандем: я интерн, а он уже довольно пожилой и опытный доктор. Мы полюбили дежурить вместе. Я набиралась опыта и смотрела во все глаза, следила за каждым его действием, а он урчал от удовольствия и своей нужности. Меня, как врача, сделали не институт с его кафедрами, не учебники и практические занятия. Меня сделали врачом два мужика: Слуцкий и Грушевский, Игорь Семёнович и Николай Петрович. Грушевский заведовал отделением интенсивной кардиологии, где долечивались после инфарктов, и куда меня забросили в интернатуру сразу после вручения диплома. Однажды Николай Петрович посмотрел на меня, покрутил свой пегий ус и произнёс вердикт. — Зорич, ты не больничный человек. Твоё место в поликлинике. Как же я тогда на него разобиделась! Я дежурю втрое больше положенного (за это неплохо платят даже интернам!), я учусь на каждом шагу, я уже могу многое делать самостоятельно! Я уже справляюсь с полной нагрузкой штатного врача отделения кардиологии! И я… поликлинический доктор? Вот эта «врачиха-на-побегушках»? Участковый терапевт? И, как это ни странно, Грушевский оказался прав на все проценты мира! Я полюбила поликлинику с первых дней работы. То ли коллектив оказался дружным, и меня приняли, как родную, то ли участковая работа и вправду оказалась хороша именно для меня. Но это было позже. А в тот день я отработала в своём отделении дневную смену и осталась в ночь, конечно, с Игорем Семёновичем. Это была пятница, к нам везли всяких «забавных» товарищей в не очень адекватном состоянии. Ну, вы понимаете, пятница же! Я так ухайдокалась, что Слуцкий выгнал меня спать в отделение, где оставалась одна единственная блатная палата-однушка, то есть, на одного пациента. Её всегда оставляли до самого последнего, чтобы туда могли положить либо блатняка, либо платного, что почти то же самое, либо какой-нибудь особо стрёмный экземпляр, светить который в обычной шестиместной палате не стоило, чтобы не ухудшить пятерым соседям течение их болезней. Я уснула сразу, положившись на выставленный на семь утра будильник, потому что Слуцкий взял на себя заботу последить за пациентами в корпусе и все неотложные вызовы тоже взял на себя. Игорь Семёнович вообще благоволил мне, как родной дочери. Мне даже снился какой-то сон, когда я вдруг почувствовала рядом с собой… тело. Тело?! Я подскочила, как ошпаренная, и осмотрелась. Сердце заходилось в истерике и лупцевало в таком ритме, что мне не хватало воздуха. Мне бы заверещать, как корабельный ревун, но долг превыше всего, и я зажала себе рот руками, чтобы ни в коем случае не разбудить народ в соседних палатах. Мужик лежал на моей кровати, привалившись ко мне, и спал. Меня слегка начало отпускать — живой, уже легче. Ну, да, дверь же я не запирала… Но я не помнила такого пациента, хотя всех больных своего отделения я знала в лицо, а многих и по фамилиям, несмотря на вечный круговорот пациентов в природе. Откуда он взялся? Новенький? Но почему тогда в моей койке, простите? Я встала, привела себя в порядок и только потом решила всё-таки разобраться с моим хм. соседом по кровати. — Проснитесь! — трясла я его за плечо. — Вставайте! Вы кто и откуда? Как вы оказались в этой палате? — М-м-м-м… — недовольно отозвался незнакомец, отпихивая мою руку. — Просыпайтесь! Вам надо перейти в вашу палату! Эту я должна закрыть на ключ! — А где я? — хрипло спросили меня. — А кто вы? — в том же духе спросила я. — Я художник! — это прозвучало гордо и с вызовом к обществу в моём лице. — А я врач. — Вы? В-вр-р-рачщщ? — весь его вид выражал высокомерное пренебрежение. — Ик! И кто вас вызвал? — Вы в больнице, в отделении кардиологии. А вот как вы сюда попали, простите, я не в курсе. — У-у-у-м-м-м… — простонал художник, растирая кулаками глаза, — Мля-я-я-я… — Назовите ваше имя и фамилию, я посмотрю в ординаторской вашу историю болезни и скажу, в какую палату вам надо пойти. — Р-р-романовский я, Л-леонид… Ик… Александырыч… Лексаныч… Вот… Ик! Я налила ему воды в стакан, который всегда был под рукой у меня по утрам, я люблю «позавтракать» водой, потому что утром в меня долго не лезет никакая еда. Леонид всосал содержимое стакана так, словно всю последнюю неделю провёл в пустыне Сахара. — А-а! В Бодунах засуха? — не люблю пьяниц, категорически не люблю. — Так, быть может, ещё и рассольчику дать? Я не стала ждать ответа потому, что рассольчик у меня был — в холодильнике в ординаторской осталась недоеденная банка маринованных огурцов с прошлой недели, когда строгали салатик на день рождения коллеги. Там, в ординаторской на столе я нашла и карту Романовского Леонида Александровича. И записку от Слуцкого. «Миляночка Стефановна, дорогая, прости меня, хорошая моя! Надеюсь, ты не побила моего друга? Лёнька нормальный, не алкаш, но судьба-злодейка вчера затащила его на лютый корпоратив эстрадных звёзд, где его просто-таки насильно напоили и даже лишили невинности. Я положил его в тринадцатую палату, совершенно запамятовав, что там уже отдыхаешь ты. Прости старого беспамятного иудея! Надеюсь, бог отплатит за твои страдания сторицей деньгами или счастьем на твой выбор». Ну, раз это проделки Слуцкого, то я успокоилась, потому что его словам можно верить в любом случае. И, кстати, про иудея это он на себя наговаривает, он выкрест в каком-то лохматом поколении, и ходит, как и большинство москвичей (пока ещё большинство…), в обычную церковь недалеко от нашей больнички, Предтеченскую, ну, Рождества Иоанна Предтечи. Налив в стакан огуречный маринад (не совсем рассол, но тоже пойдёт), я отправилась в тринадцатую палату. — Вы божество! Вы мой кумир! — сообщил мне художник после всасывания второго стакана безградусной жидкости за сегодняшнее утро. После этого он встал и попытался меня приобнять. Оказалось, что это не пошлое заигрывание, а потеря равновесия. Пришлось мне проводить его к двери в санузел, который в этой палате, слава строителям коммунизма, был свой собственный. Слуцкий явился ко мне уже переодетым в цивильное и поджидал, чтобы объясниться и проводить до метро, где мы расходились в противоположные стороны, я ехала в центр, а он на окраину. — Милянка! А ты ведь передрейфила! Ну, признайся! — вид у доктора был помятым, сказывалось полуторасуточное дежурство, но довольным. — Игорь Семёныч! Блин! Да, не то слово! Я чуть не заорала на всё отделение! — усмехнулась я, вспомнив свою реакцию, между прочим, вполне нормальную реакцию. — А вы, значит, издевались надо мной. Да? — Не-а, я забыл, в какой ты палате устроилась. Я только-только расплевался со «скоряками», которые пытались впарить нам труп, образовавшийся по дороге к нам у них в машине, а тут подваливает Лёнька Романовский собственной персоной в сопровождении девиц количеством штук пять или шесть. Я точно не сосчитал, они так мельтешили перед глазами, что я сначала решил, что их целый дивизион. Но потом я их всех выгнал, прокапал Лёньке лекарства, а когда он более-менее пришёл в себя, я отправил его с санитаром в твоё отделение в тринадцатую палату, как своего блатняка. — И долго он там будет отдыхать? — мой вопрос не был праздным, в понедельник зав. отделением мне устроит кровавую баню, если в его вотчине будет пациент с посталкогольным синдромом. — А то Грушевский… — Ой, да ладно тебе, Милян, ничего тебе Грушевский не сделает! — Да, но скажет! А как он может сказать, вы сами знаете! — Не скажет, потому что даже не узнает. Лёнька завтра утром укатит домой. Сегодня вечерочком я сам его ещё разок прокапаю, потом дам проссаться, пардон, и доставлю его на своей колымаге к нему домой. — Ой, Игорь Семёныч! Вы вот сейчас на комплимент напрашиваетесь? Это я про колымагу марки «Мерседес». — Но так ему же уже больше двадцати лет! Эта колымага старше тебя! — Я старше! — Всё равно! — Ладно, я всё про вас с этим… художником поняла. Вы старый сводник и прохвост! Решили, что я заору, привлеку всеобщее внимание, набегут свидетели моего грехопадения и ваш дружок-алкашок будет вынужден на мне жениться! — Ах, какая же ты умная девушка! Нельзя такую отдавать в чужие руки! Сам бы женился, но я уже стар, и в добавок женат на своей старухе больше сорока лет. — Я рада, что ваш коварный план провалился! — теперь в моём голосе явно звучало злорадство, на что Слуцкий только фыркнул, усмехнувшись. В понедельник тринадцатая палата была девственно чиста и пуста. По сводкам никакой Романовский в отделении не был, не значился, не числился. Ну, и хорошо. Было бы хорошо, если бы он не встречал меня на выходе после работы с огромным букетом ярко-алых роз. Я выходила вместе с Аллой, коллегой из другого подразделения, но работавшей в моём отделении. Она не могла не увидеть этого. — Хох! Миляна, какой у тебя образовался кавалер! Ну, я, пожалуй, побежала, — и Аллочка стартанула вперёд походкой «от бедра», а у неё в районе бёдер было чем повлиять на мужское любопытство. Только вот наглый рыжий дружбан доктора Слуцкого не обратил на Аллу никакого внимания. — Миляна Стефановна! — он заступил мне путь, тут же грохнулся на одно колено и продолжил, протягивая мне букетище, — Я прошу вас стать моей… спутницей сегодня вечером! — Фух-х! Я-то уже напряглась, — выдохнула я, и глаза мои перестали напоминать блюдца. — А что вы собираетесь со мной делать, Леонид Александрович? Рисовать? — Ни в коем случае! Рисовать я вообще не умею — я пишу картины. А с вами мы пойдём в ресторан. Только не надо вот этих всех вечерних туалетов! Вы мне в халатике так понравились, что я не вынесу официоза. И вообще, давай… те… Давай уже перейдём на «ты»! — Давай! — и тут я рассмеялась, я поняла, что ему так же неудобно за субботнее утро, как и мне, а ведь мы с ним сами ни в чём не виноваты, да и не было ничего такого, это всё старый добрый доктор устроил. — И да, я согласна сопровождать тебя в ресторан при условии, что ты же меня и домой доставишь в целости и сохранности, к маме и папе! — Обещаю! Клянусь кистью и краской! — и Леонид сделал настолько серьёзное лицо, что я расхохоталась и чуть было не уронила свои чудесные розы. — Осторожней! — он подхватил меня под руку. — Пойдём, я отвезу тебя домой к маме и папе прямо сейчас. Я как раз за рулём своей колымаги. — Тоже «Мерс», как и у Игоря Семёныча? — Нет, «Бэха», она моложе и покруче, чем его старушка, быстрее и более жёсткая на ходу, ближе к спортивным. Промчу с ветерком! — Не надо с ветерком! Я боюсь! — Нет поводов для страха, когда ты со мной, Миляна! А Миляна бывала в Милане? — Нет, — грустно сказала я, — у меня и загранпаспорта нет. — Делай! Будем колесить с тобой по Европам и Азиям с Америками и Австралиями! — С какой это радости? — А потом узнаешь, с какой. Не всё же сразу! — он сидел за рулём и смотрел вперёд на дорогу, но коварство было так ярко написано на его лице, что я не удержалась и рассмеялась. — Милян, а тебя не шокировали мои шрамы на лице? — Шрамы? А-а-а! Нет. Тебе они идут, делают таким загадочным и брутальным. — Во как! А другие выспрашивать начинают, что, да откуда, да почему, да за какие грехи… — А вот сравнивать меня с другими не надо. Прости меня за глупое высказывание, но я такая одна единственная. Можешь спросить у Слуцкого, он подтвердит. — Он уже это говорил, только я сначала не поверил. А потом… Короче, случай помог убедиться в его правоте. Таких девушек я никогда и нигде не встречал. — Вот! — удовлетворённо выдала я. — А вы со старым лисом не специально передо мной «пьесу» разыгрывали? — Нет, Милян, на самом деле случай. Меня пригласила мадам, отказать которой я был не в праве — Алла Борисовна. Знаешь такую? — Которая поёт? Знаю, кто ж её не знает! — Отказ Примадонне автоматически выкидывает тебя из кормушки. Навсегда. А я ещё имею планы на жизнь. Иногда мне придётся забивать на всё, чтобы угождать ей снова и снова, пока я ей не наскучу, и она не найдёт себе новую игрушку. — Как птица Рух в мультике про говоруна? — Именно. — Грустная сказка. — Если бы сказка, а то быль… В ресторане было всё по высшему разряду. К назначенному времени я привела себя в порядок, при помощи косметики и какой-то матери (стрелка на левом глазу нарисовалась с третьего раза!) подчеркнула свои прелести и замаскировала недостатки (у кого их нет?). Всё-таки я надела своё самое красивое платье и туфельки на каблучках, нацепила на себя разные побрякушки, но в меру, чтобы не казаться новогодней ёлкой. Леонид даже натурально приоткрыл рот, когда увидел меня при полном параде. А уж как художнику были приятны взгляды других мужчин, оценивающих его улыбчивую спутницу. Потом было много таких походов в рестораны, в магазины, где он, не считая долларов, покупал мне наряды и украшения. Когда мой загранпаспорт был готов, он возил меня на курорты и в разные исторические места. А когда нам надоело вести богемную жизнь, приедается даже самая вкусная вкусняшка, мы скромно зарегистрировали свои отношения и поселились в большой квартире с видом на парк. Через год с небольшим у нас родилась дочка, а потом ещё через год сын. Вот так и живём. А пока наши дети со своими семьями резвятся на пляжах Анталии, мы с Лёней нежимся дома, и нам так хорошо, как никому и никогда не было, потому что любовь. Про любовь можно говорить много и красочно, но я скажу просто — мы друг для друга всё, целый мир, весь мир, вся жизнь. Нам надо пронести нашу любовь до самого конца, такая у нас миссия в этой жизни. Хотите верьте, а хотите нет, но и этого тоже не было. Или было… Или ещё будет… Или всё будет не так… Но только раз уж мы с ним существуем, то как-нибудь да будет обязательно! Вероятности, они бывают такие невероятные!..