Теория вероятности

Как же я раньше любила это место! Меня мучает ностальгия, но вернуться на ТОТ Старый Арбат уже невозможно, увы. Того Арбата, где прошло моё детство, больше нет и никогда не будет. Я помню узкие тротуары с вечно спешащими по делам москвичами. Как же здорово было скользить стремительной резвой розовощёкой рыбкой между ними, обгоняя женщин, мужчин, все их проблемы. Гордость за свои способности по скоростному передвижению в толпе просто распирала нас с подругой. Троллейбус плавно передвигался по одной полосе туда, а его соплеменник по второй полосе оттуда. Мне казалось, что когда они встречались, они приподнимали свои форменные фуражки (на службе обществу всё-таки, как никак!) и слегка кланялись друг другу в знак приязни и взаимопонимания. Теперь никаких троллейбусов, никаких спешащих людей, все медленно прохаживаются по, да-да, офонаревшему во всех смыслах и постаревшему, я бы сказала «ветхому днями», Старому Арбату. Напрасно думали, что плитка омолодит его, что фонари и кофейни придадут улице налёт французской богемы. И плитка не та, и кафешки не те, да и люди совсем не похожи на парижан. Увы. Когда-то тут сидели художники всех мастей, выискивали крупицы заработка. Они мне напоминали нахальных воробьёв, попрошайничающих кусочек хлебушка, но не гнушающихся и целым ломтём колбасы. Сколько раз мне приходилось отказывать им в праве меня нарисовать, хотя бы и бесплатно. Это было в первую волну офонарения. Но потом Арбат снова переделали. Пропали художники и рукодельные передвижные лавчонки, где продавались разные матрёшки с ушанками ядерно-ядовитых цветов, бусики для гостей столицы и аборигенов и разной другой блескучести для пролетающих над всей этой красотой ворон. И я, как ворона, зависала поглазеть на перстеньки и подвески, брошки и серьги с российскими самоцветами. У меня даже сохранились парочка перстней с тяжёлыми каменюками — один с малахитовым кирпичом, другой с сердоликовой плитой овальной формы. Они мне и теперь нравятся, но носить такое теперь не модно. Да и тяжёлые они, заразы. Но сейчас на Старом Арбате, почти как в офисе, всё по линейке, отутюжено и зализано. Всё правильно и благообразно. Человеки чинно семенят компаниями или семьями с детьми, присаживаются на скамейки под фонарями, беседуют о высоком… Чистые домики, недавно выкрашенные в правильные московские цвета, вымытые с мылом фонари и их столбики, пустые урны без мусора (незаметные дворники их уже опорожнили утром), аккуратные выгородки кафе и ресторанов с приличными столиками и креслами… Даже Цоя никто не поёт в переулке! Я бы слышала, если бы там кто-то был, я сижу спиной к Кривоарбатскому переулку, который как раз начинается стеной Цоя. Я рассматриваю вывеску «Зоомагазина». Нет причин называть его как-то ещё — на Старом Арбате есть просто «Зоомагазин». Это незыблемая точка. Он тут был всегда. Он вечный! Пропали кафе-мороженое с белкой в колесе, которая так радовала меня-дошколёнка, испарился, переродившись в «Му-му» быстрого питания, магазин «Диета», больше нет крошечного кинотеатра, куда мы с классом хаживали на разные киношки по школьной программе и просто так для посмотреть. Филиал «Детского мира» на углу Староконюшенного переулка, где мы всегда покупали мне школьную форму, где продавали разные игрушки и безделицы, теперь продолжает торговать безделицами, но уже дорогими и не для ежедневного использования — он стал огромной сувенирной лавкой. На углу другого переулка был когда-то продуктовый магазин, откуда всегда пахло рыбой, хотя из рыбы как таковой там обитала только сельдь пряного копчения и то не всегда. Бабушка моя была каким-то боком шапочно знакома с продавцами мясного отдела, и ей иногда «из-под полы» продавали кусочки мяска получше. А ещё там торговали фабричными котлетами! Бабуля божественно готовила, а её котлеты считались всеми в семье и за её пределами среди друзей и знакомых, хаживавших к нам в гости, но покупные котлеты я была готова есть с утра и до ночи, есть даже сырыми, причём предпочтительно именно сырыми. Наверное, там было столько хлеба, что мясного вкуса почти не чувствовалось. Сейчас я могу только улыбаться, грустно и светло. Прошлое уходит, приходят новые дни. Жизнь никогда не останавливается, чтобы погоревать на чьей-то могилке, памятной нам и, быть может, совсем не известной кому-то другому. Память вообще штука скользкая и непрочная, вредная с точки зрения настоящего и тем более будущего. Ничем наш опыт нам не в состоянии помочь, только мешает, вредит, заставляя верить в неудачливость и невезение. Ведь память на счастливые события так коротка, зато плохое, боль, обиды и прочие мерзости, произошедшие с нами бог знает когда, мы помним всегда, мы храним им такую великую верность, словно от этого зависит наш каждый следующий вдох. А ведь куда как полезнее было бы собирать в памяти, раз уж ей так важно хоть что-то помнить, именно моменты счастья и радости. Пусть бы накапливались там радуги, случайно увиденные среди зимы, первый поцелуй, если он принёс восторг и парение в облаках, первый крик родившегося дитя, его первые шаги, слова, то, как смотрел на своего внука его дед, твой отец… Пусть память сохранит мамину похвалу, ощущение от её рук, гладящих тебя по волосам, утешающую и успокаивающую за полученную двойку. Утешающую, а не ругающуюся на чём свет стоит! Да, это было лишь однажды, но именно это и надо помнить! То, как ты шлёпала босиком по лужам во время первого московского урагана, потому что быть насквозь мокрой уже забавно, а не зазорно. Помнить надо хорошее и доброе, тогда оно станет вечным. Тогда оно будет приносить добро и в будущем. Вот как этот старинный «Зоомагазин», например, он стоит тут всем перестройкам на зло, и будет стоять, я надеюсь, всегда! И как же этот факт радует моё сердце! Я ещё дошколёнком ныряла в него, чтобы, раскрыв рот, наблюдать за плавающими в аквариумах рыбками и чирикающими волнистыми попугайчиками и маленькими солнышками щебечущих канареек. Потом в соседнем здании, куда надо было проникать, пройдя через портал-арку во двор, открыли «крысятник», где продавались разнообразные грызуны от микроскопических мышат мини-мышек (есть мини-собачки, а тут вот были тоже мини, только мыши) до вполне себе зрелых крысильд и крысашек. Там поставили и вольеры с котятами и щенками — напротив мыше-крыс, типа пусть привыкают друг к другу, им же есть вместе, в смысле, друг другом же и питаться. Сейчас снова только одно помещение, как и раньше разделённое на рыбный отдел и птиче-хомяче-собаче-котячий. И ещё разные прибамбасы: поводки-намордники, клетки, когтеточки, весовой, из огромных мешков, корм для кошек и собак, солома и зерновые корма для птиц, грызунов и ещё много-много всего разного. Я сидела на скамейке по причине банальной усталости. Не молодая я уже, увы, жизнь прошла как-то незаметно. Дом-работа-дом… Учёба-дом-работа… Была замужем, но неудачно и недолго. И вспомнить из того периода нечего, кроме безумной скачки с препятствиями в виде зачётов и пересдач, отработок пропущенных по причине личной жизни занятий и косых взглядов одногруппников, интересующихся, в каких позах мы с мужем, тоже одногруппником, предпочитаем… м-м-м… спать. Бр-р-р! Развод и девичья фамилия! Это был единственно правильный выход, и я до сих пор рада, что так получилось. Но вот уже скоро пенсия, а я одна и одна. На работе найти судьбу не вариант, там либо придурки-коллеги мужескага полу, либо больные, в смысле пациенты. Но больной мужчина, сами понимаете, не совсем мужчина, ему нужна мамка, а не жена. В жёны я ещё как-нибудь могла бы пойти, а вот мамкой быть всю дорогу — увольте, не мой это путь от слова совсем. Люди ходили мимо меня, как будто это жизнь текла сразу в прошлое и будущее, а я просто сидела на скамейке совсем одна, когда неожиданно рядом присел какой-то человек. Он не спросил позволения, не извинился, что побеспокоил меня, просто уселся рядом и молчал. Казалось, что я для него не существовала или являлась каменной скульптурой, прилагающейся к скамейке в качестве весьма сомнительного декора. А я рассмотрела его в подробностях, и мне показалось, что я его очень давно знаю, что я его определённо уже когда-то видела, но вот не могу вспомнить подробностей. Выгоревшая (на солнце?) кепка-бейсболка когда-то красного цвета, через застёжку которой сзади был продёрнут длинный хвост тяжёлых медно-рыжих с проседью волос. Из-под козырька глаз не видно, они в тени, зато солнце освещает великолепный тонкий нос, я бы сказала изящный, если бы он был прямым, но, видимо, он был когда-то переломан, потому что осталась неровная почти незаметная горбинка. Я смотрела на его профиль и думала, зачем он сел на скамейку? Устал или просто потерял смысл жизни? Или, как я, предался воспоминаниям? Было ли что-то в его жизни связано со Старым Арбатом, с «Зоомагазином»? Тот факт, что он мне показался знакомым, меня не тревожил — с моей работой мне часто в толпе мерещатся мои пациенты, бывшие или потенциальные, а после приёма в сорок и больше человек мне уже все кажутся знакомыми. Зато своих настоящих пациентов я могу не узнать в лицо, настолько я сосредотачиваюсь на заболеваниях, что помню только характерные признаки. Например, дефекты кожи или другие физические изъяны я запомню, а красивые глаза — нет, если пациент не жалуется на резь в глазах или слезотечение. Ну, вы понимаете, исковерканное профессией восприятие, профдеформация, а потом в скором времени и профвыгорание. Эх, дотянуть бы до пенсии, но это ещё так долго… — Скажите, а вы жили когда-то в этом районе? — я от неожиданности даже подпрыгнула, когда рыжий повернулся ко мне и задал этот вопрос. — Д-да-а… — смогла выдавить из себя я. — И вы ходили тут каждый день? — Д-да, а какое это имеет значение? Он не ответил, вместо этого он полез во внутренний карман своей джинсовой куртки и достал старенький блокнотик, теперь их называют скетч-бук, пошуршал страничками и протянул мне рисунок. — Что это? — заговорить я смогла только через пару минут. — Это вы, — констатировал человек в бейсболке. — Когда-то я просил вас позировать мне. Я тут стоял и рисовал пасквили на телезвёзд и шаржи на политиков. Но я нормальный художник! Я хотел изобразить вас в классической манере, я вы пренебрежительно отозвались о моих работах и категорически отказались позировать. Но я смотрел на вас каждый день, я писал по памяти, делал наброски. Я болел вами, прекрасная незнакомка. А потом вы перестали тут проходить… Много лет… Все эти годы меня утешал ваш лик на том портрете, который я всё-таки написал по памяти, пользуясь набросками, делать которые мне никто не мог запретить. Я сидела молча, переваривая ситуацию. Я вспомнила его по шрамам на лице — на нижней губе справа и подбородке, а ещё под левым глазом, это шрам напоминал веточку с листиком. Я действительно отказалась ему позировать. Но по дороге на работу мне было абсолютно некогда, все близко живущие к работе люди переоценивают свои спринтерские способности и вечно опаздывают. А по дороге домой мне было тем более не до него — мне надо было успевать сделать много дел, я же тогда жила с родителями… — Я искал вас потом, думал, что вам надоело на меня натыкаться, и вы выбрали другой маршрут. Но я так и не нашёл вас. У меня остался только ваш портрет. — Зачем вы мне это всё рассказываете? — от ностальгии по юности у меня щемило душу, не физическая боль, я разбираюсь в таких вещах, а именно душа металась, сердце хотело выпрыгнуть. От спокойной ностальгической прогулки ничего не осталось, я была готова разреветься, глядя на своё изображение, сделанное с любовью в те времена, когда ещё было что изображать. — Я искал вас. Потом я нашёл девушку, которая мне вас напоминала внешне. Мы поженились, она родила мне сына. Но она — не вы! Она закатывала мне скандалы по поводу вашего портрета, такие сцены ревности, что… Она грозилась его изрезать на куски! Тогда я снял его со стены и сохранил его в банковской ячейке у одного моего знакомого банкира. Там, куда этой стерве дорога была закрыта. В конце концов, мы развелись, и она укатила в свой Владик. Только по сыну скучал первое время смертельно… Но он уже почти взрослый, сам ко мне теперь прилетает. Всё нормально. А портрет я ещё тогда повесил в мастерской. Да я и жить туда практически переехал! — И что теперь нам делать? — у меня уже не было отдельно его и меня, почему-то сразу образовались «мы». — Как что? Вы думаете, что я теперь смогу вас отпустить? — он так удивился, что запрокинул голову, а солнце осветило его глаза. Небесно-голубые! Серо-голубые! Рыжий и голубоглазый. Тот самый. Когда я переехала из аварийного дома в одном из арбатских переулков, я ещё не раз вспоминала этого карикатуриста, и с тех пор меня манили все рыжие и голубоглазые, особенно длинноволосые. — А если я скажу вам, что у меня семья, муж, дети? — я решила его проверить «на вшивость». Он вскинулся снова, очень внимательно осмотрел меня и расслабился. — Нет у вас ни семьи, ни мужа. Дети… Ребёнок… М-м-м… Тоже нет, — он утвердительно кивнул каким-то своим мыслям, — да вы и кольца обручального не носите. — Допустим, что кольцо мне надоело, и я его сняла. Вернусь домой и снова надену, чтобы муж не ругался. — Нет у вас обручального кольца. Нет у вас мужа. — Откуда такая уверенность? — я даже возмутилась немного. — Я нарисовал столько шаржей, написал столько портретов, что невольно стал разбираться в людях. Есть такая наука физиогномика… — Какого гномика? — перебила его я, улыбаясь. — Физио-гномика, — повторил он и тоже заулыбался. — Так вот это раньше была полноценная наука, а потом с развитием «настоящей» современной психологии её обозвали лженаукой и перевели в разряд эзотерического знания, то есть закрытого. — Я немало эзотерических книг перечитала, но спасибо, что объяснили. — Извините! Обычно приходится объяснять, — он осёкся, помолчал и потом продолжил. — Я научился видеть за людской внешностью их души, черты характера, даже помыслы. Я могу с уверенностью рассказать про человека по его изображению на фотографии, сможет ли этот человек сделать пакость мне или другому. — А я? Что вы скажете по моему портрету, ведь вы его разглядывали столько лет?! Он посмотрел на меня внимательно и молча, потом забрал свой блокнот и посмотрел на свой рисунок. — Вы отклонили все предложения о замужестве потому, что вы не любили претендентов, и остались в одиночестве. Вы не замужем и никогда не были, не имеете никаких детей, и никогда не планировали их от случайных мужчин в своей жизни. Живёте одна, вся жизнь в работе и хобби, — он ещё раз глянул мне в глаза, — у вас обязательно есть хобби! Кошка? Вязание? Рыбки в аквариуме? — Кошки и коты, — поправила я его, — две кошки и кот. И рыбки. И да, вязание. Но это проще всего — я же в вязаной кофте. А так вы во всём правы. Вот только замужем я была. Недолго и неудачно. — Меня зовут Леонид. Э-э… Александрович… Романовский. Я свободный художник, вполне обеспеченный человек. Разведён. Сын взрослый. Почти взрослый. — А-а-а… Зачем вы мне представились? — Чтобы наконец-то познакомиться! — удивился художник. — Понятно. Теперь моя очередь? — Обязательно! — Миляна Стефановна Зорич, врач высшей категории, терапевт или общей практики, как угодно, сейчас работаю терапевтом. Не была, не состояла, не значилась… — Вот и прекрасно, Миляна. Давай на «ты»! — Давай! — Пойдём в ресторан! Я тебя приглашаю! У нас с тобой сегодня праздник. — Какой? — Мы познакомились. — Теперь будем отмечать его каждый год? — я рассмеялась, представив себе, как через год мы снова встретимся на этой скамейке напротив «Зоомагазина». — Именно! — просиял Леонид. — Через год мы специально поедем из дома разными путями, пойдём от разных станций метро, чтобы встретиться здесь, а потом тоже пойти в ресторан. — Уговорил, Лёня! А портрет мой ты мне покажешь? — Обязательно! Мы его в спальне повесим! — У меня маленькая квартирка, там негде спальню делать. — Зато у меня есть возможность купить большую квартиру, а там обязательно будет спальня! — Ох, фантазёр ты! — Я искал тебя столько лет, что успел всё продумать и спланировать. Какие фантазии? Завтра же распишемся, и ты станешь моей женой! — Ух, какой ты быстрый! Мне надо подумать, привыкнуть к тебе. А вдруг я тебя разочарую? Вдруг ты выдумал меня и полюбил образ, а не живую меня? Да и я совсем не знаю тебя! Нет причин спешить! Мы же уже встретились, познакомились. Куда теперь спешить? — Я боюсь, что ты снова исчезнешь, как тогда в юности. Я страшно этого боюсь, а потому больше не отпущу тебя никуда. — Это мы ещё посмотрим! Ресторан, говоришь? А я проголодалась! Веди меня в ресторан! Сколько раз ещё он водил меня по ресторанам и кафешкам, сосчитать уже невозможно. После уютной скромной свадьбы мы поселились в одном из старых районов Москвы, недалеко от Кремля, но среди вполне обычных людей. Это было моё условие, мне не хотелось жить среди разных «шишек» и выскочек нынешней элиты. И было всё. И любовь, и нежность, и картины, и выставки… И ничего этого не было.