Никаких отношений

Кофе с утра сильно горчил. Антон не помнил, сколько положил туда ложек сахара, но явно недостаточно. Встать и подсластить напиток казалось непосильной для его измученного тела задачей. Тем более, резкий и горький вкус немного отвлекал от навязчивых мыслей, кружащихся роем в его голове. Мозг уже отказывался анализировать происходящее, поэтому Шастун просто наблюдал, как в окне ветер гнёт деревья, заставляя их выгибаться в неестественном положении. Антон плохо помнил вчерашний вечер. Он казался ему каким-то ненатуральным, фальшивым, словно кто-то сыграл с ним плохую шутку, снял социальный эксперимент. «Хей, посмотрим, как отреагирует парень, любовник которого окажется наркобароном?» Звучит весело, на деле — ничего подобного. Антон ненавидел наркотики. После того, как в его родном Воронеже многие из его друзей подсели на них, после его собственной ситуации со Скруджи — он не просто не мог про них слышать, он правда возненавидел все, что связано с этой дрянью. А Арсений… Арсений в его голове всегда был кем-то благородным. Вспыльчивым, опасным, но благородным, не способным на что-то ужасное. А продажу, если говорить по́шло, самой смерти, Антон считал чудовищным. Образ Попова в его голове разрушался по кирпичикам, и он не знал, что думать. Это было не его дело, Шастун не мог осуждать Арсения — у самого работа не самая нравственно правильная. Но относиться к Попову по-прежнему он не мог. Теперь Антон увидел все его поступки и слова с другой стороны. Всё приобрело мрачный оттенок, и даже вчерашняя нежность и открытость Арсения не могла спасти отношение Антона к нему. Он больше ему не верил. Шастун, после обнаружения этих бумаг, сразу же ушёл к себе в комнату, закрывшись от Попова на защелку. Тот стучался к нему, спрашивал все ли в порядке, но Антон на все отвечал сухо, нехотя, и Арсений оставил его в покое. Теперь Шастуну было страшно подумать, с кем он провёл ночи, к кому он начал чувствовать что-то. Скольких убили наркотики, производимые им? Антон не знал, хотел ли он услышать правду. Ему больше нравилось тешить себя сладкой ложью, упиваться собственными фантазиями, сотканными из напрасных ожиданий в его голове о больших и сильных чувствах. Шастун влюбился в образ, что он создал у себя в голове, а когда столкнулся с реальностью — разочаровался.  — Ты чего так рано встал? — Сонный голос Попова заставил Шастуна подскочить, сбивая со стола перечницу. Арсений нахмурился, наблюдая за резкими и неловкими движениями Антона, который был слишком напряжен для своего обычного состояния. Мужчина решил для себя, что вчерашняя самоизоляция Шастуна была вызвана передозом эмоций и усталостью, но тут явно было дело в чем-то другом. Он достаточно хорошо выучил его, чтобы понять это. — Рассказывай, что случилось. Тебя вчера напугал бабайка, пока я был в душе? Антон на автомате хихикнул, внимательно рассматривая поверхность стола. Что он сделает с ним, если Шастун скажет, что знает про его «бизнес»? Убьёт? Начнёт угрожать? Своими деньгами и связями разрушит все его будущее? Или просто вышвырнет из квартиры, послав на все четыре стороны? Он не знал, что пугало его сильнее. С одной стороны, Антону было противно от всей этой ситуации, с другой — расстаться с Арсением навсегда было как-то…грустно? Он понимал, что совершенно не знал этого человека, но он привык к нему, и это было неоспоримо. Шастун любил эту квартиру, любил то, как чувствовал себя здесь, любил Арсения? Нет, не любил. Любовь — другое чувство. Он был зависим от него. Как люди зависимы от наркотиков, которые он производит. Да, шикарный Арсений наркобарон. И без всяких таблеток и порошков вызывает сильнейшее привыкание.  — Антон, я все ещё жду ответа. — Напомнил Попов, подходя ближе. Шастун напрягся, но тут же расслабился, не подавая виду, что между ними что-то изменилось. Это был всё тот же Арсений. Для него ничего не произошло, и Антон должен был поддерживать иллюзию «нормальности» до тех пор, пока сам не разберётся во всей ситуации.  — Все в порядке. Правда. Просто вчера было слишком… Слишком много всего. — Для правдоподобия Антон тяжело вздохнул, помассировав свои виски. Арсений нахмурился, внимательно наблюдая за ним. Что-то в поведении Шастуна настораживало его, но он отмахивался от этого чувства, заставляя себя верить парню. Решив не капать себе и Антону на мозг, Попов просто пошел наливать кофе, без которого не мог начинать своё утро. Кажется, кофеин в его крови уже прописался, потому что без него Арсений чувствовал себя абсолютно разбитым. Мужчина чувствовал на себе внимательный взгляд Шастуна, но не предавал этому особого значения. Шастун всегда был не от мира сего, и его резкая перемена поведения хоть и напрягла Арсения, но не вызвала сильного удивления. Антон был похож на Асю из романа Тургенева. Девушка, которая в одно мгновение вела себя как аристократичная дама с вышколенными манерами, а в другое прыгала, как ребёнок, и танцевала у всех на глазах. — Ты никогда не говорил про то, где именно ты работаешь. Рука Арсения дрогнула, и кипяток попал на кожу мужчины, заставляя вскрикнуть. Антон наблюдал за реакцией Попова, как учёный наблюдает за лабораторной крысой. Прищурившись, он смотрел на сменявшиеся одну за другой эмоции Арсения. — С чего такие вопросы? — Мужчина прочистил горло, включая холодную воду, чтобы успокоить обожженную кожу. Антон пожал плечами, крутя в руках большое зелёное яблоко.  — Хочу знать о тебе больше. — Шастун откусил яблоко, большим пальцем вытирая сок со своих губ. Арсений сглотнул, проследив за этим движением затуманенным взглядом. Нахмурившись, он долгое время смотрел на губы парня, размышляя над ответом.  — У меня свой бизнес. — Попов ответил спокойно, волнение не выдавали даже глаза — они спокойно изучали лицо Антона, который продолжал есть яблоко и упорно делал вид, что его сердце не пытается переломать рёбра. Арсений был прирождённым актёром и мастером увиливания от щекотливых вопросов. Он всегда знал, как заставить людей верить тебе, как перевернуть вопрос так, чтобы не соврать, но и не сказать правду. Блестящая игра.  — Бизнес? Какой?  — Фармацевтический. Антон сдержал истеричный смешок, который практически слетел с его губ. Вместо этого, он просто кивнул, продолжая крутить в руках своё яблоко. Арсений, кажется, ничего не заметил и расслабился. Повисла тишина.

***

Воля нервничал. Если быть точнее — готов был на стены карабкаться от волнения. Но держался молодцом, стоит сказать. Выдавали только тонкие, сухие пальцы, отбивающие по столу непонятный, быстрый ритм. Арсений сидел рядом, изредка посматривая на мужчину, который раздражался от каждого внимательно-изучающего взгляда Попова и уныло-жалостливого взгляда Оксаны. Хотелось застрелиться, честно. Наконец дверь со скрипом открылась, и пальцы Паши застыли в воздухе, перестав отыгрывать барабанную дробь.  — Вызывал? — Холодный голос резанул по ушам. Когда-то звонкий, смеющийся, он теперь казался абсолютно мёртвым и безэмоциональным.  — Вызывал. — Страх сменился безотчётной злостью. Надменность, исходящую от Родригеза, хотелось стереть с лица кулаками, но Паша опять затолкал свои эмоции поглубже, только поднял голову выше, словно пытаясь показать, что холод бывшего друга его не волнует. Он кивнул двум охранникам, и они вышли за дверь. Керимов проводил их взглядом, и иронично-вопросительно уставился на Добровольского. Он знал, что Паша так делает, если разговор чрезвычайно конфиденциален. Или если не хочет, чтобы кто-то выбежал из кабинета, потому что два мощных мужчины теперь стояли слегка поодаль двери, и с лёгкостью бы вернули того, кто попытался бы сбежать.  — Даже так? — Усмехнулся Родригез, словно был не удивлён такому раскладу. — Не доверяешь мне, дружище?  — А должен? — Это прозвучало слишком грубо, и Паша слегка осёкся. Но внутри него кипели эмоции, требующие своего выхода. Он, разумеется, выучился мастерски их контролировать, но Тимур… Тимур — это другое. Он всегда был показателем его слабости, его уязвимости.  — Почему бы и нет? Я ничего не сливал. — Арсений и Оксана удивлённо переглянулись, явно не понимая, откуда Родригез мог узнать о причине его вызова. Воля же либо совсем не удивился, либо не подал вида. — Конечно я знал, зачем ты меня вызываешь. Ты серьёзно думал, что пригрозив им, ты избежишь распускание сплетен о «крысе»?  — Родной, я на это и рассчитывал. — Тимура покоробило после такого обращения, которым раньше так часто пользовался Паша. А тот явно был доволен собой — это говорила его поза, которая теперь сменилась с напряжённой на расслабленную, словно он уже победил. — Психологическое давление. Ты думаешь, почему я позвал тебя одним из последних? Каждый, кто выходил из моего кабинета, рассказывал тебе или другому, который потом передавал это тебе, что я вычисляю крысу. Ты знал, что я доберусь и до тебя. Это угнетало, не так ли?  — Мне бояться нечего. — Тимур пожал плечами, а Воля искоса взглянул на Иру, сидевшую в конце комнаты, чтобы посмотреть на её реакцию на слова Керимова. Та, нахмурившись, не сводила с него глаз, но Паша не смог это интерпретировать ни как «да», ни как «нет», поэтому вернул взгляд к их главному подозреваемому. — Я понимаю, почему подозрения пали на меня, но… Серьёзно? Да, я зол на тебя, чертовски, блять, зол, но зачем мне самому подставляться? И зачем мне предавать тебя?  — За тем, что ты обижен на то, что у меня получилось сделать бизнес, а ты прогорел. — Родригез несколько секунд остолбенело смотрел на Пашу, а потом рассмеялся, но как-то горько, поломано.  — Какой же ты всё-таки мудак, Добровольский. Мне насрать и на твой бизнес, и на твои деньги, и на то дело, которое у меня не сыграло. То есть всё это время… — Тут он рассмеялся сильнее, но его истерика быстро закончилась, и в чёрных глазах блеснуло разочарование. — Всё это время ты серьёзно считал, что я тебе завидую и ненавижу тебя за твой успех? Таким человеком ты меня считал? Добровольский непонимающе хлопал глазами, пытаясь понять, о чём говорит его бывший друг. С одной стороны, эмоции Керимова были совсем натуральными, с другой — он всегда был хорошим актёром, и сейчас это могла быть самая настоящая профессиональная игра.  — Просвети тогда. Ты не особо пытался донести до меня суть своей обиды всё это время. — Рыкнул Паша, почувствовав себя уязвлённым. Остальные в комнате молчали, чувствуя себя явно лишними. То, что происходило сейчас между этими двумя было сугубо личное, но выбора у них особого не было. Приходилось слушать.  — Я надеялся, что великий мозг Павла Алексеевича Добровольского сам дойдёт до нужной мысли. Ну или его совесть, которая, кажется, потерялась ещё где-то в девятом классе. — Поняв, что объяснится всё-таки придётся, Тимур вздохнул, словно набираясь сил, чтобы наконец вскрыть эту нагноившуюся рану. — Моя обида правда связана с твоей работой, но она возникла точно не из-за зависти. На самом деле обидно. Я всегда искренне радовался твоим успехам. Но когда твой бизнес начал набирать обороты, ты с головой ушёл в работу. В это же время заболела и моя бабушка. Я рассказывал тебе это, но ты слушал поверхностно, потому что вычислял, во сколько тебе обойдётся аренда нового помещения. Я по началу не обижался — понимал, что ты карьерист до мозга костей, но когда она умерла… — Он сглотнул ком, отворачиваясь. У Паши сжалось сердце. Буквально. — Когда она умерла, я пришёл к тебе пьяный. У тебя были какие-то партнёры. Я ждал за дверью два часа. А когда они ушли, отказав тебе, я зашёл, но ты выставил меня, как побитую дворнягу, не захотев меня видеть и слышать. — Наступило молчание, в котором Воля слышал лишь удары своего сердца, которое билось со скоростью света. Вина, словно змея, отравила его, больно ужалив. Он вспомнил этот момент. Вспомнил всё до мелочей. Как в тот день Ляйсан бросила его, сказав, что он никогда не полюбит её также сильно, как свою работу. Как партнёры плюнули в его лицо отказом, хотя два месяца убеждали его, что они готовы подписать контракт с ним. Все обстоятельства сложились так, что пьяный Родригез стал последней каплей его терпения. Он помнил, как кричал на него и выставлял за дверь, толкая его, словно тот попрошайка. Он помнил его воспалённые глаза, смотрящие на него с такой обидой, что сейчас всего передёрнуло. Паша думал, что Керимов забыл всё, потому что был сильно пьян. Он прислал смску с извинениями, когда отошёл от злости, и благополучно забыл об этом инциденте, погружаясь в рефлексию и жалея себя. Разрыв с Ляйсан оказался для него очень болезненным, поэтому он долго отходил от него, погружённый в себя, и совершенно не заметил пропавшего из его жизни на месяц Тимура. А когда тот вернулся, прося работы, то Воля узнал, что дело того прогорело, а сам он абсолютно не желает с ним разговаривать, притворяясь, что они не более, чем просто знакомые. Связав одно с другим, Паша построил неправильную логическую цепочку, и был морально убит тем, как поступил с ним лучший друг, зная его ситуацию с расставанием с любимой девушкой. Недопонятость. Недосказанность. Между ними сейчас была такая пропасть, что хотел кричать от ужаса. А ведь когда-то были друг другу самыми близкими. Вот к чему ведёт гордость. Всегда к боли.  — Прости. Прости, я...Я идиот. Я не знал. — У Паши закончились слова. У Паши, который по образованию преподаватель русского языка, который всю жизнь слагал шикарные текста и всегда говорил за всех тосты на праздниках, сейчас закончились слова. Да и что тут скажешь? Тут банальное «прости, я не знал» не сработает.  — Да мне не нужны извинения, Паш. — Рот Родригеза перекосила странная ухмылка, скрывающая за собой огромную боль, которая грозилась вылиться наружу огромным потоком. — Мне нужен был ты, блять. Всё это время. Но ты, который наконец начнёт ценить что-то, кроме работы. Который знает, что не всё покупается в этом мире и строится через деньги и ебучий, будь он проклят, бизнес. Ты думаешь я на кой хуй попёрся работать к тебе? А? Да потому что как бы я не был обижен, я знал, что ближе тебя у меня никого не осталось. Я знал, что, несмотря на эту ссору, ты всегда поможешь, если будет нужно. Выслушаешь и поддержишь. Но сейчас… Сейчас я тебя совсем не узнаю. Может, в этом есть и моя вина. Да, определённо есть, но я бы никогда не предал тебя. Хочешь — верь, хочешь — нет.  — Можешь быть свободен. — Безжизненным голосом произнёс Добровольский, отворачиваясь от всех. Он выглядел так, словно за один разговор постарел лет на пять. Ему не нужно было слышать мнение Кузнецовой. Он знал, что Тимур не врал. Он скорее бы поверил в то, что он сам всё слил и не заметил, чем в то, что это сделал Керимов. Тот немного постоял, помялся на месте, словно хотел сказать что-то ещё или услышать что-то от Паши, но потом резко развернулся и вышел, не оборачиваясь. — Я надеюсь, вы поняли, что с него все подозрения сняты. Похоже, мы упустили что-то. Обсудим завтра. Никто спорить не стал. Все трое поднялись со своих мест, неловко переглядываясь, и стали двигаться к выходу. Арсений задержался, пропуская дам вперёд, и, сжав плечо Воли, кивнул ему и ушёл, не дожидаясь какой-либо реакции. Лицо Паши было непроницаемым, но этот жест Попова… Он что-то растопил в нём. Он стал чем-то особенным. Словно показателем того, как давно их неприязнь друг к другу переросла во что-то иное. Дружеское. Всё менялось.

***

Мысли Арсения разбегались, как тараканы. Он бы хотел ухватиться за одну, развивая её в целый монолог, но каждая ускользала от него, стоило ему хотя бы попробовать порассуждать. Тогда Попов решил, что сегодня откинет всех их подальше, и просто расслабиться. Переступив порог собственной квартиры, он услышал громкий голос Шастуна, звучащий из его комнаты.  — Нет, всё правда хорошо. Ночная смена была просто, не выспался. Да, я ношу шапку. Ничего я не похудел, это камера так искажает просто. Мам, ради бога, прекрати вести себя так, словно мне шесть. — Недовольное бурчание парня вызвало тёплую улыбку у Попова. Такой простой, семейный диалог. Арсений не слышал ничего подобного уже очень давно. Ему вдруг так сильно захотелось чего-то подобного. Чтоб ему звонили, волнуясь о том, надел ли он сегодня шапку и тёплые носки. Чтобы его крепко обнимали после совсем недолгой разлуки, просто потому что успели соскучиться. В горле вдруг образовался неприятный ком. И в какой момент он стал таким сентиментальным? Мужчина сел на диван, устремив свой мутный взгляд в окно. Разговор Антона с матерью продлился ещё несколько минут, а потом он, громко топая (он абсолютно всё делал чрезвычайно громко), вышел из комнаты. В темноте парень сначала не заметил Арсения, но когда он проходил мимо дивана, Попов схватил его за талию и перевалил через спинку. Антон истошно закричал, отбиваясь руками и ногами от маньяка-убийцы-насильника, которого сейчас рисовало бурное его воображение. Арсений тихо засмеялся, и этот смех уже узнал Шастун, поэтому перестал отбиваться.  — Да ты каратист. — Усмехнулся Попов, потирая руку, которую парень успел пнуть со всего размаху. Антон смутился и насупился, отползая от мужчины подальше. Арсений заметил это, и что-то внутри неприятно зашевелилось, смотря на это расстояние между ними. Они всё ещё были чужими друг для друга.  — Поживи в Воронеже — поймёшь, как страшно, когда тебя в темноте кто-то хватает. — Обиженно буркнул Шастун, подтягивая длинные ноги ближе к себе. Ему не хотелось сидеть сейчас с Арсением. Его вообще видеть не хотелось. Антон чувствовал себя обманутым и преданным, хоть и понимал, что никто перед ним оправдываться и отчитываться не обязан.  — Что-то случилось? — Снова спросил Попов, и Антон отвернулся, словно этого вопроса и боялся больше всего. И как на него отвечать? Не напрямую же сказать, что он знает, где работает Арсений.  — Не выспался. — Пожал плечами Шастун и уткнулся носом в острые колени. Считай, он даже не соврал. Спать хотелось так, что голова кружилась.  — Ночная смена? — Хмыкнул Арсений, делая отсылку на недавний разговор Антона с матерью. Тот вспыхнул, недовольно уставившись на мужчину.  — Ты подслушивал!  — Учитывая то, насколько громко ты разговариваешь, тебя, получается, даже соседи подслушивают. — Антон слегка успокоился, признавая то, что голос у него и вправду очень громкий.  — Если б я мог не орать, я бы не орал. — Арсений рассмеялся интонации, с которой была произнесена эта фраза. Он похлопал по обивке дивана, приглашая Шастуна сесть рядом с собой. Было видно, как парень колебался, и это укрепило подозрения Попова о том, что с ним что-то не так. Раньше Антон всегда с какой-то совсем детской радостью и смущением реагировал на его близость или приглашения к ней. Сейчас на его лице проступали сомнения…и страх? Или это отвращение? Попов бы сейчас отдал миллионы, чтобы заглянуть в его бедовую голову. Что он опять себе надумал, что так оттолкнуло его? Но в конце концов Шастун сел на указанное место, понимая, что это входит в его обязанности, а как мы помним, воронежцы от обязанностей не бегают. Арсений лёгким, не грубым, но и не ласковым движением обхватил лицо Антона одной рукой, поворачивая его на себя и слега приподнимая. Шастун сглотнул и постарался изо всех сил выдержать пронзительный взгляд голубых глаз. У него в груди вдруг вспыхнуло что-то, и он выдернул своё лицо из-под крепких пальцев. Он больше не в его власти. Арсений поднял брови, явно не ожидав такой реакции. И в своём удивлении он был так красив, боже, так красив, что Шастун, не выдержав, подался вперёд, снова целуя его резко, без нежности. Он показывал: вот, смотри, я зол, я разочарован в тебе, но я всё равно почему-то целую тебя. В этом, кажется, заключалась вся суть их взаимоотношений. Они прыгали из крайности в крайность, ранясь каждый раз об осколки собственной гордости или недоверия. Два кусочка паззла, грани которых к друг другу совсем не подходят, но кто-то свыше всё время упрямо пытается их соединить, словно видит в их паре картинку, которую они сами пока разглядеть не могут. Антон целовал рвано, грубо. Он пробрался под водолазку Попова, впиваясь короткими ногтями в спину мужчины. Тот пытался замедлить темп таких ласок, но Шастун словно не замечал этого, начиная уже снимать с себя одежду.  — Антон. — Арсений слегка оттолкнул от себя парня, пытаясь остудить его пыл.  — Арс, помолчи. — Рыкнул Шастун, стаскивая с себя толстовку. Он припал губами к шее Попова, больно кусая нежную кожу.  — Антон! — Уже более грубо сказал Попов, которому абсолютно не нравилось то, как ведёт себя мальчишка. Было в этом что-то…неправильное. Такое непривычное для него.  — Молчи, блять, пожалуйста. — Антон пытался снова затянуть Арсения в поцелуй, но тот резко перевернул Шастун на спину, до боли вдавив хрупкие запястья в диван.  — Шастун, я сказал тебе успокоиться. — Антон замер, безумными от страсти глазами смотря в глаза напротив. Его обида словно ещё больше усилилась, в груди давило так, что хотелось пальцами под рёбра и вырвать тот орган. Он предпринял попытку вырваться, но крепкая хватка Арсения не дала этого сделать. Антон отвернулся, поджимая губы. В Попове злость мешалась с нежностью, его распирало от желаний удушить этого мальчишку или же зацеловать до смерти. Выгнать вон или оставить рядом до конца. — Посмотри на меня! Антон упорно сверлил глазами телевизор, не желая подчиняться указам мужчины. Пусть хоть бьет, ему всё равно. С него хватит приказов.  — Посмотри на меня. — Но в этот раз это не было приказом. Это было просьбой. Тихой, спокойной. Шастун медленно повернулся к Арсению, который обеспокоено всматривался в его лицо. И в нём было столько заботы, столько волнения, что Антон правда подумал бы, что ему небезразлично то, что о нем думает Шастун. Но это всё ещё был Арсений. И с ним всё ещё нужно было быть осторожным. Все-таки, честные и добрые наркобаронами не становятся, так? — Ты ведь не расскажешь мне, что с тобой на самом деле?  — Не расскажу. — Кивнул Антон, поражённый тем, что властный и привыкший добиваться своего Арсений так легко сдался, предоставив ему возможность держать свою тайну при себе. Это вызывало смешанные чувства.  — Хорошо. Тогда спи. — И не успев опомниться, Попов подмял худое тело под себя, совсем заводя логику Шастуна в тупик. А где расспросы, угрозы, секс хотя бы? Где все эти крики, злоба, разбитые стаканы?  — Но…  — Шастун, если ты не собираешься рассказывать мне причину своего странного поведения, то будь добр, просто закрой глаза и спи. Сам же говорил, что не выспался. — Уже привычным раздражённым голосом перебил его Арсений, и в этот раз Антон послушался, но только потому что был обескуражен и правда очень хотел спать. Он провалился в сон. Ему снилось, как что-то нежно касается его виска. Что-то тёплое и сухое. Совсем как губы Арсения.